7. Who the hell are you, Draco Malfoy?

      Кованые ворота, узор которых был выполнен в виде змей, приветственно скрипнули перед хозяином и отворились, разделяя надвое фамильную монограмму. Драко не планировал возвращаться сюда ранее, чем на зимние каникулы, а встречи с матерью собирался организовывать где-нибудь в Хогсмиде. Так всё должно было быть, пока обстоятельства не заставили его снова переступить защитный барьер территории Мэнора.       Летом он много размышлял на тему возвращения в школу, предполагал, что будет непросто. Но он и подумать не мог, что всё будет именно так: что его уведут оттуда силой в самом начале учебного года, наложат запрет на перемещения дальше Лондона и будут подозревать в нападении на человека.       Блять, какое же дерьмо. Снова. Это закончится когда-нибудь?       Каково это — расплачиваться за ошибки прошлого? А за чужие ошибки? Хоть кто-то из них в курсе? Кто из тех, кто тыкал ему в спину пальцем, был честен с самим собой настолько, что позволял себе делать это без зазрения совести?       «Ты ещё пожалеешь, что остался безнаказанным, сын убийцы!»       «Да как тебе вообще спится ночами?»       «Чтоб ты сдох, Пожиратель!»       «Мистер Малфой, ваш отец в тюрьме, он уже начал платить за свои злодеяния, что же насчёт вас и вашей матери?»       Десятки фраз, сотни недовольных выкриков в спину от народных линчевателей, жаждущих расправы, преследовали его в день суда почти до ворот особняка.       Сегодня, ступая по вымощенной дорожке к холодному зданию, навсегда переставшему быть его домом, Драко спиной чувствовал, будто все эти люди ещё там. Ждут его, как стая голодных гиен, чтобы разорвать и не насытиться.       Это прошлое шло за ним по пятам и беззвучно ревело в затылок.       Когда отец привёл смерть сюда добровольно — он навсегда оборвал нить, что связывала Мэнор с памятью о чём-то хорошем.       О запахе выпечки на веранде у южного крыла, откуда открывался потрясающий вид на розарий и закат летними вечерами.       О беспечных полётах на метле в непогоду, падениях с неё и слёзных уговорах Тинки не говорить отцу.       О Рождестве, в каждое из которых Драко со смертной скукой ждал, пока закончится очередной пышный приём, гости разъедутся, и все лягут спать, ведь на утро ждёт настоящее торжество: семейное, спокойное. С разворачиванием подарков и чашкой чая в гостиной, пока отец ходит в длинном халате и причитает по поводу утренних новостей о статистике благотворительности, а мама проводит эльфам лекцию о пользе стручковой фасоли на завтрак вместо бекона.       Всего этого будто бы и не было. Теперь тьма опыляла вместо пчёл погибший розарий. А до Рождества хотелось бы и вовсе не дожить.       Сухой лист был подхвачен ветром и с хрустом брошен под подошву ботинка, когда Драко занёс ногу на ступеньку у входа. За воротник задувало со всех сторон вместе с каплями дождя, срывающимися редко, но метко. Однако озябшее тело не поторапливало разум укрыться от непогоды в тепле. Внутри Драко уже ждала мама — первая и последняя причина, по которой он ещё не развернулся и не ушёл безвозвратно.       Если бы родовая магия была настолько мощна и материальна, можно было подумать, что особняк прочёл его мысли и специально распахнул дверь, пока он не успел передумать. Но это была Тинки. Единственный домовой эльф, который по доброй воле остался с семьёй после падения Лорда, суда и вероломных визитов министерских работников.       — Приветствую вас, господин! Тинки очень скучала, она приготовила ваши любимые блюда! — тараторила эльфийка, теребя рукой краешек бежевого платья.       — Мы же уже виделись, Тинки, — устало усмехнулся Драко и поставил на мраморный пол свой чемодан. — Мама у себя?       — Госпожа сейчас спустится в гостиную, там накрыт стол. А Тинки пока заберёт вашу мантию.       — Драко! — послышался дрогнувший голос Нарциссы. Она почти бежала, придерживая подол темно-синего платья руками.       — Здравствуй, мам, — он раскрыл руки для объятий, и она тут же в них провалилась. Драко обхватил хрупкую спину и прижался щекой к её волосам.       — Сынок, я как узнала, что тебя задержали, сразу отправилась в Министерство, но тебя там уже не застала. Скажи, ты в порядке? — её голос был растерянный. Драко заглянул в голубые глаза, полные слёз, и бережно обнял Нарциссу за плечи. Волна гнева прокатилась по нервным окончаниям. Сколько ещё должно пролиться слёз из-за него?       — Я в порядке, успокойся. Давай я всё расскажу, идём в гостиную, — сглотнул он ком, что встал поперёк горла острым камнем.       Стол, пусть и не ломился от яств, как это было прежде, но был любовно сервирован эльфийкой. В тарелке перед Драко слегка сочился кровью надрезанный стейк на подушке из свежих трав, но и он не вызывал никакого желания есть.       Нарцисса пригубила из бокала красное вино, словно ей понадобилось срочно запить полученную информацию для её лучшего усвоения.       — То есть ты отстранён на неопределённый срок? — указательный палец скользнул по ножке бокала вверх. Было видно, что женщина, хоть внешне и успокоилась, но внутренне искала опору. В том числе и для дрожащих рук.       — Пока не закончится расследование.       — Но ты же уже и так дал им всё, что мог. Ты не виноват, Драко! Почему они не оставят тебя в покое?       — Не знаю. Скорее всего, пока Поттер не допросит всех свидетелей, он не угомонится.       — Что ж, я могу его понять. Я бы тоже не отступила до последнего, случись с тобой подобное, — Нарцисса протянула руку и сомкнула её на запястье сына. — Мне жаль эту девушку.       — Мне тоже, — он не планировал, что откровение слетит с его губ, и тут же уставился в тарелку с остывшим стейком, подбирая слова для смены темы. Но Нарцисса была слишком внимательной матерью, чтобы не заметить неловкость в его взгляде и позе.       — Однажды, всё пройдет, сынок. Тёмные времена не вечны.       — Ничто не вечно, — подтвердил он, и сжал её пальцы своими, так и не оторвав взгляда от стола.

***

      Дверь в палату тихонько отворилась, и Мэри вошла внутрь, чтобы забрать посуду, опустевшую после обеда.       — Вот бы все пациенты были такими идеальными, как вы, мисс Грейнджер! А то едят, как пикси, — добродушно засмеялась медсестра. — Как ваше самочувствие?       — Спасибо, мне гораздо лучше! Зелья помогают, — Гермиона улыбнулась ей и вежливо сняла второй наушник.       — Это прекрасная новость! Тогда я могу пустить к вам посетителей? Уже полдня пробиваются, неугомонные.       — О, конечно, пусть зайдут, — Грейнджер заметно воодушевилась в предвкушении встречи с друзьями.       Мэри не успела открыть дверь и выйти с подносом, что упирался ей в живот, как с той стороны в дверной проём протиснулось довольное лицо Джинни.       — Заходите, заходите уже! Только меня выпустите, — Мэри явно была в хорошем расположении духа и забавлялась над ситуацией.       Джинни в два шага преодолела расстояние от двери, и, плюхаясь на кровать, накрыла руки Гермионы своими ладонями.       — Ну как ты тут, милая? Мы так переживали, я места себе не находила! — запричитала она.       Гарри и Рон приблизились более скромно, с пониманием, что натиска Джинни хватит на троих.       — Я в порядке, правда, в порядке. Спасибо вам. Тут обо мне хорошо заботятся, — щёки стремительно обожгло румянцем. Всё же Гермионе никогда не перестанет быть неловко от такого внимания. Особенно, с учетом того, что она заставила близких людей понервничать.       — Мы приходили утром, но ты спала. Решили подождать, пока проснёшься, но потом эта женщина… — Рон большим пальцем указал на выход.       — Мэри, — подсказал Гарри.       — Ага, она. Она защищала твою палату почище Пушка! Страшная тётка!       — Рон хотел сказать, что Мэри берегла твой покой, пока он поднимал на уши весь Мунго. А потом она задавила его авторитетом, — прыснула Джинни.       — Конечно, переворачивай факты, — огрызнулся он сестре и снова повернулся к Гермионе. — Я рад, что ты цела.       — Мы все очень рады, Гермиона! — тепло улыбнулся Гарри. — Мне жаль, что твой день был испорчен. Но я захватил свой подарок, — он протянул небольшой свёрток, чуть помятый с одной стороны и несимметрично, но так старательно завязанный розовой лентой.       — А наши я отнесла в спальню девочек, — подмигнула Джинни.       — Годрик, вы всегда были такими милыми? — Гермиона не выдержала и засмеялась, и друзья подхватили её веселье. — Спасибо, мне так приятно!       Она потянула розовую ленту, чтобы развязать её и вскрыть упаковку, но дверь приоткрылась, и в палату заглянула Мэри.       — Должна предупредить, что через пятнадцать минут обход. Не засиживайтесь.       Рон закатил глаза и передразнил её беззвучно, как только Мэри скрылась за дверью.       — Я задержусь ещё, а вы идите. Догоню вас внизу, — обратился Гарри к обоим Уизли. Они понимающе кивнули и по очереди обняли подругу на прощание, пообещав ещё зайти. Гарри сел на кровать и достал блокнот с зачарованным пером — такими пользовались в Аврорате, чтобы не тратить время на поиск чернил при взятии показаний.       — Гермиона, ты можешь рассказать, что ты помнишь о том вечере? — начал он осторожно, коснувшись мочки уха в смятении.       — Я… эм… погоди, ты меня допрашиваешь? Гарри, что произошло? Мэри говорила что-то про стресс и сотрясение мозга. Я ничего не понимаю, прошу, объясни! — сердце почуяло неладное, забившись в груди неровным гулким ритмом. Ладони вспотели и она отложила свёрток на тумбу, оставив на нём влажные отпечатки.       — Не паникуй, всё в порядке. Доверься мне. Ты же всегда мне доверяла, так ведь? — он успокаивающе выставил руки вперед и заглянул ей в глаза.       — Гарри, мне нужна правда, или я сойду с ума! — пальцы вцепились в рукав его кофты.       — Ты совсем ничего не помнишь? Вечеринка, чёрная подарочная коробка, испуг… Малфой.       — Малфой?! Стоп, что ты имеешь в… — она не договорила. Мозг начал накидывать кадры в памяти, как зачарованные игральные карты на стол.       Дама.       Её отражение в зеркале девичьей спальни. Элегантное и грустное, совсем не по-праздничному.       Валет.       Кристиан Боул в роли диджея и огромный букет из роз. От него, что ли?       Джокер.       Черная коробка, перевязанная серебристой лентой. Крики, звон битого стекла.       Король.       Годрик, что за…       Кровь под сломанными ногтями, поле боя, выкорчеванное из прошлого. Агония.                        Волдеморт..? Как? Боже, как???       Туз.       Ну конечно.       Драко. Грёбаный. Малфой.       Гермионе резко стало душно, она ухватилась за грудную клетку, но её словно заклинило, невозможно стало сделать вдох. Она склонилась на кровати и уткнулась лбом в одеяло, растирая шею. Гарри взмахом палочки распахнул окно, полил себе на руки воду из графина и вернул её за плечи обратно в сидячее положение. Как тряпичную куклу.       Она слышала его приглушённо, будто находилась под водой и тонула. Тонула, но видела его лицо, его глаза. Он что-то показывал ей, о чём-то говорил, но жуткая трясина паники удерживала её сознание, засасывая и лишая гравитации.       Что-то холодное прошлось по лицу, затем по рукам. Такая приятная прохлада. И снова эти зелёные глаза, полные веры и храбрости.       Гарри...             — Гермиона, смотри на меня.       Близкий друг... Самый близкий.       — Я тут, я рядом с тобой.       Только ты знал обо мне всю правду. Но теперь её знают все. Теперь точно конец, уж не сомневайся.       — Давай вместе попробуем дышать, ладно? — он обтёр её лоб и щёки мокрой ладонью и сжал подбородок так, чтобы она не опускала лицо ниже уровня его глаз. — Всё хорошо, это просто паника. Такое бывало уже, это не опасно. Тебе просто нужно слушать мой голос и снова мне довериться. Давай, вдох! — и он показательно медленно вдохнул через нос, а затем также медленно выдохнул ртом.       Она втянула воздух натужно, с хрипом. И тут же, вырываясь наружу, звонкий всхлип пронзил перепонки.       Всплыла, чтобы не утонуть, но задохнёшься на поверхности.       Гарри моментально сгрёб её в охапку, растирая спину ладонью. Второй рукой он зарылся в растрёпанные волосы и всеми силами старался сдерживать стихию, что прорывалась мощными осадками в виде горьких слёз в его плечо.       — Они знают. Они теперь все знают! Я должна была умереть там! Лучше бы я умерла, Гарри! — кричала она, захлёбываясь отчаяньем, дёргала ткань его кофты, что мёртвой хваткой была зажата среди пальцев. — Я виновата, Гарри, мне нет места здесь!       — Тише-тише, дорогая, это всё неправда. Это были боггарты, всего лишь существа, — Гарри укачивал её на руках, шепча в макушку. — Это просто страхи, они вышли из-под контроля. Не вини себя, слышишь? Не смей. Ты нужна нам. Я всегда подхвачу! Всегда тебя подхвачу, во что бы то ни стало!       — Я так устала! Я… я смертельно устала! — осипший голос блуждал где-то в складках ткани, что пропиталась солёной влагой. Гермионе так хотелось, чтобы всю её боль сейчас забрала эта грубая мужская кофта, втянула в себя без остатка, без жалости и памяти об этом моменте. Она бы потом сожгла её и развеяла пепел, а другу подарила бы новую. Лишь бы только эта вещь была свидетельницей истерики вместо него.       Но он всё видел и слышал. Он в очередной раз гладил её тёплой рукой и прижимал к груди, отгоняя боль.       — Я здесь, Гермиона. Я рядом. Всё в прошлом.       Она вслушивалась в биение его сердца и успокаивалась. Буря внутри угасала с каждой секундой, с каждым движением его ладони на её спине, что действовала как лечебный гипноз.       Гарри не должен быть твоей жилеткой. Он прекрасный друг, но ты не можешь портить ему жизнь своей драмой, просто не имеешь права.       Внутри похолодело. Будто бы этот вечный голос в голове был настолько суровым, что заставил органы покрыться инеем. Хуже всего то, что он был прав. Как всегда, предельно и бесспорно прав. Она не могла подпускать дорогих людей слишком близко к своему сумасшествию, это было очень рискованно. Будь риск только для неё — это никогда не стало бы проблемой. Но речь шла о Гарри, Джинни, Роне. О тех, кого хотелось уберечь от этого ужаса любой ценой.       А как уберечь, если ты сама же и тащишь их на дно? Твой эгоизм растет на глазах при мысли, что они рядом. Ты пользуешься их поддержкой, заставляя чувствовать боль. Это подло. Возьми себя в руки, Гермиона, и запомни, что Гарри Поттер не твой личный ангел-хранитель. Он человек, который заслуживает спокойной счастливой жизни. Но у него никогда такой не будет, пока рядом ты.       Она отстранилась, пряча глаза за растрёпанными волосами. Встречаться взглядами сейчас хотелось меньше всего, она бы не простила себе очередную мучительную эмоцию на его лице. Лучше не видеть то, о чём и так знаешь наверняка, и покончить с этим.       — Всё в порядке, Гарри. Я в норме, просто это всё так внезапно… И эти воспоминания. Уверена, это из-за травмы и скоро пройдет. Спасибо за заботу. Мне нужно немного поспать.       — Ты уверена? Если что-то нужно, ты же знаешь, что я...       — Да, ты рядом. Спасибо тебе за всё.       Кровать колыхнулась, и Гермиона поняла, что Гарри встал. Сейчас бы подарить ему хотя бы улыбку, но лицо ощущалось деревянным, а тело сковало в одной позе.       Веди себя естественно.       — Да, Гарри. Насчёт того вечера. Я вспомнила, что Малфоя не было в момент, когда я вскрывала коробку. Он появился позже, а когда именно — затрудняюсь сказать. Но прежде чем отключиться, я, кажется, слышала, что он вызвал Ридикулус, — Гермиона замялась, пряча пальцы в рукава больничной пижамы. — Не думаю, что он мог мне навредить. С ним что-то не так, но я чувствую, будто бы он не представляет угрозы.       — Ты случайно не помнишь, где именно была коробка до этого?       — Хм… в шкафу. Неприметном таком, кажется, встроенном в стену. Его Джинни нашла и придумала сложить туда подарки до конца вечера.       — Окей, спасибо, что рассказала. Поправляйся скорее! — он улыбнулся и на небритой щеке нарисовалась ямочка. Затем он склонился, слегка сжал её плечо и вполголоса добавил: — Не замыкайся в своих мыслях. Помни о том, что я сказал.       — Непременно.       Палата опустела.       Гермиона притянула колени к груди, положив на них подбородок.

***

      Тихий шелест ветра возил листвой по поверхности пруда во внутреннем дворе Мэнора. Драко сидел и неотрывно смотрел на водную гладь. С обеих сторон от него еле заметно покачивались кусты шиповника с крупными алыми ягодами. При более сильных порывах ветра они то задевали макушку парня, то слегка проводили цепкими ветвями по его спине. Он был слишком сосредоточен на раздумьях, чтобы обращать на это внимание.       Эта часть двора выглядела более заброшенной, чем остальные: серо-коричневые высохшие лианы опутывали стены строения, в котором раньше жили домовики. Фонтан в центре двора, стоящий прямо перед аллеей шиповника, напоминал старинное надгробие в семейном склепе. Заиленное дно его чаши зияло пастью болота и пахло тухлой стоячей водой. Вокруг роились мошки.       Выгоревшее покрытие статуи фонтана местами облупилось, обнажая тёмный металлический каркас. Поэтому дракон, гордо венчающий последний ярус, казалось, плакал чёрными слезами.       Всё здесь было таким безжизненным, а ведь ровно год назад из пасти дракона ещё била вода, а по лианам ползли вверх, к крыше, фиолетовые гроздья гиацинтов.       Драко поморщился от странного ощущения в подреберье. Косые мышцы живота напряглись, отзеркаливая тревогу физически. В кармане была найдена пачка с последней сигаретой. Он попытался её подкурить, но ветер, поднявшийся внезапно, затушил огонёк. На второй попытке ему удалось, и он глубоко, с наслаждением затянулся. Дым прокатился по бронхам, задержался в каждой альвеоле, прежде чем был изгнан на растерзание ветру.             Малфой закрыл глаза, запрокинул голову, зажав сигарету в зубах, и повторил затяжку. Руки, укрытые проводами вен, поддерживали тело полусидя в мнимой попытке расслабить каждую напряжённую мышцу.       Взмах ресниц — и взгляд вонзился в чёрную бездну, что разверзлась над головой. Ветер усиливался, предвещая начало грозы, но парень не торопился уходить. Гибкий стебель шиповника полоснул его по запястью. Потом ещё раз, и ещё. Было неприятно, но терпимо.       Физическая боль стала чем-то вроде обезболивающего для души. Какая разница, что с телом, если внутри всё гниёт и увядает, как этот сад?       Очередной хлёсткий удар показался странным, потому что он не был мимолётным. Острые мелкие шипы задержались на коже и опутали запястье. Драко дёрнулся отцепить растение от руки, но тут же был пригвождён такой же хваткой за другую руку.       Глаза расширились в непонимании, сигарета выпала изо рта, попутно чиркнув огоньком по футболке. Посыпались искры. Драко проследил за их траекторией и испытал теперь уж поистине первобытный страх.       К его ногам медленно, по-змеиному шипя, ползли стебли. Они быстро опутали щиколотки и всадили свои иглы-колючки сквозь ткань брюк прямо в кожу. Земля исчезала из-под ног и резко, с глухим грохотом, Драко упал на спину, будучи полностью распятым проклятыми кустами.       — Страшно, Малфой? Мне тоже было, — острый, как битое стекло, голос раздался над головой.       Она переступила через его тело легко, почти порхая, впечатывая каблуком край футболки прямо в землю.       — Ты забыл у меня кое-что, — он с ужасом смотрел снизу вверх на искажённое безумием лицо Грейнджер. Она улыбалась и вертела в руках шедевр магической селекции — чёрную, как смерть, розу Obscura Tempesta. — Без шипов? Как мило с твоей стороны.       — Грейнджер, что ты делаешь? Остановись, — он не узнавал в этой девушке свою однокурсницу. На него словно смотрела молодая Белла, но уже окончательно слетевшая с катушек. Её неживой взгляд и пластмассовая кровожадная улыбка заставляли внутренние органы сворачиваться в узел.       — А что я делаю? Я возвращаю тебе забытое. Но нет, не розу… она мне нравится. Ты забыл забрать свою боль, — улыбка вмиг растворилась, и на смену ей пришло зловещее равнодушие. Лишь на дне глаз трепетала ненависть. — Так забирай же, Драко!       Спину прострелила жгучая резь сразу в нескольких местах. Тело забилось дрожью от внезапного напряжения абсолютно каждой мышцы — так чувствуется шок перед отходом в бессознательное. Казалось, Драко оглох от собственного крика, когда увидел, что футболка зашевелилась, треснула в нескольких местах, а в дырах показалось кровавое месиво.       Сознание, как назло, не отключалось, хотя ему стоило бы, чтобы не видеть это воочию.       Из каждой раны, разводя рваные ошмётки кожи в стороны, пробивали себе путь к свету угольно-чёрные бутоны роз. Изнемогающее тело, сотрясаясь, только сильнее нанизывало себя на колючую проволоку стеблей. Его лихорадило, надрывные крики раскидывало порывами ветра, лишая звука.       Грейнджер подошла ближе, глядя на него с наигранным сожалением, и вонзила каблук в ребро рядом с проросшей жизнью. Она приподняла носок туфли, а затем напирающим движением согнула один из стеблей и сломала пополам. Бутон упал на грудь прямо возле подбородка и окропил лицо Драко его же кровью.       — Не забывай ничего больше. Мне чужого не надо.       Она исчезла так же внезапно, как и появилась.       Осталась лишь агония, насквозь мокрые от пота простыни и Тинки, что пыталась привести в чувства своего хозяина после чудовищно реального ночного кошмара.       — Господин должен очнуться, — она брызгала водой ему в лицо, барабанила маленькими руками по щекам и груди, — Тинки испугалась, когда услышала крики! Хозяин так громко кричал! Ему больно?       Драко заметался по кровати, распахнул глаза и резко сел, сканируя комнату.       — Тинки… я в норме, ты можешь идти, — голос был слабым, но источал уверенность.       — Но господин Драко выглядит нездорово! Тинки не может…       — Оставь меня, я в порядке. Правда.       Эльфийка поджала уши и вмиг испарилась.       Какого хрена вообще…       Он сверлил взглядом одну точку в стене напротив. В какой момент его жизнь скоординировалась вокруг неё? Он чувствовал вину, да. Это не было новостью, он принимал это чувство и смирился с ним. Ровно в той же степени, как и смирился с неизбежными издержками: мир не хочет его щадить, несмотря на то, что он пытался от него отгородиться, сделаться неприметным. Его всегда будут видеть, и взгляды эти будут предвзятыми.       Ощущение, что всё было зря, потянуло внутри, изнывая.       Грейнджер меня возненавидит.

***

      На второй день пребывания в больнице Гермиона чувствовала себя гораздо лучше. Голова больше не болела, но её всё ещё слегка мутило при подъёмах с кровати. Просто так сидеть без дела было невыносимо скучно, поэтому Гермиона занималась тем, что у неё получалось лучше всего — думала.       Она раз за разом препарировала взглядом строки, начертанные красивым почерком на пергаменте. Слова зацепили её, заставляя искать скрытый смысл. Ей показалось, что такое послание был в состоянии отправить кто-то, кто в достаточной мере знал её; либо кто-то, для кого эти строки являлись частью личной истории. Тот самый случай, когда в попытке поддержать другого создаёшь костыли себе. Неосознанно, импульсивно.       Но кто был на такое способен? Ей не хватило бы пергаментов, чтобы выписать имена всех подозреваемых. Боль, хоть и в разной степени, но была в каждом.       «Должно быть, этот человек обладает высоким уровнем эмпатии», — размышляла она.       Иначе и быть не могло — адресант явно был искренне настроен на поддержку. Ей было жаль, что записка осталась анонимной, лишая возможности поблагодарить доброжелателя лично.       Послание шло дополнением к цветку, и непонятно, что из этого выглядело более загадочно. От розы было сложно оторвать взгляд, но в то же время она отталкивала, как бы позволяя лишь смотреть. Не прикасаться. Редкая и ценная на вид, она подкидывала дополнительные факты Гермионе.       Такие не выращивают повсеместно. Не каждый волшебник может себе позволить её достать. Следовательно, даритель имеет на это возможности. Круг сильно сужается, что ж…       Настолько, что ни единого имени на ум не приходило. Состоятельных знакомых волшебников можно было по пальцам одной руки пересчитать, а уж найти среди них обладателей светлых помыслов оказалось и вовсе задачкой со звёздочкой.       Разве что…       Разве что всё это — ответный жест на доброту. И тогда некоторые детали пазла сходились. Если отбросить все предрассудки и представить, что Пэнси Паркинсон способна быть милой, то это — вполне в её стиле. Холодная колючая роскошь.       Или же… да нет, даже мысль об этом кажется бредовой.       Не мог её давний недруг этого сделать. Это было просто против его природы. Несмотря на аристократическое воспитание и мелкие изменения в поведении, это не укладывалось в нарисованный психологический портрет Драко Малфоя в голове у Гермионы.       А как же Ридикулус? Тебе это не показалось, ты своими глазами видела, как он встал между тобой и боггартами. Это было последним, что ты видела.       Но она не видела ни то, как он появился, ни то, как ушёл. И она подошла к тому вопросу, который её мозг старательно игнорировал.       Зачем ему это?       А зачем тогда ты его защищала перед Гарри?       Чем больше ответов она находила в предположениях, тем большее количество новых вопросов возникало. Это напоминало игру «убей крота» из парка аттракционов. Плечи передёрнуло от сравнения с этим зверством.       Гермиона потёрла лицо ладонями и встала с кровати. Пижамная кофта съехала с плеча. Она поправила её и подошла к зеркалу. Отражение не порадовало: под глазами залегли две чёткие тени от синяков, верхние веки слегка припухли. То ли от слёз, то ли от зелий. Светлая пижама и холодный больничный свет лишь подчёркивали болезненность кожи.       Обычно Гермиону не то чтобы сильно заботил её внешний вид, но здесь, глядя в своё отражение, она невольно проводила аналогию с тем вечером. Как она смотрелась на себя в зеркало, как шла ей та помада. Как на неё слегка давила суета, и заставляли смущаться весь день друзья и однокурсники. Контраст обжёг и провалился тяжестью на дно желудка. Она обхватила свои плечи и ощутила себя такой… одинокой.       Цветы на подоконнике готовы были поспорить с этим, но чувства не обманешь. В последнее время их было так много и они были такими громкими, что перекрикивали абсолютно всё остальное. Теперь ещё и тоска подселилась к ней невидимым дементором.       Ком подкатил к горлу, но слёз не было. Ни единой чёртовой слезинки. Грейнджер сама не заметила, как оказалась в центре комнаты, глядя в серость за окном, и, по-прежнему, обнимая себя за плечи.       — Мисс Грейнджер, — потревожила её молодая дежурная медсестра, приоткрыв дверь, — я по поводу вашей просьбы. Завтра после обеда вам разрешат навестить родителей.       — О, это... чудесно! Не знаю, как вас и благодарить, — растерянно сказала Гермиона.       — Мне не составило труда. Отдыхайте, я чуть позже вас проведаю, — дверь снова закрылась, возвращая в белые стены тишину.       И всё-таки спасительная слезинка сорвалась с ресниц. Сегодня можно, ведь завтра снова придётся притворяться.       Она смахнула её ребром ладони.       Довольно, Гермиона, пора брать себя в руки. Никто не поможет тебе, кроме себя самой.       Мягкими шагами она подошла к тумбочке и влезла в сумочку в поисках резинки для волос. Нужно было их собрать, умыться и привести себя в порядок к ужину. Палочку ей вернули, но ей нужно было восстанавливать силы и лишний раз воздержаться от магии, даже такой элементарной, как чары укладки.       Если в обычной женской сумочке можно было найти что угодно: от помады до отвёртки, то сумка Гермионы Грейнджер представляла собой бездонную чёрную дыру, куда засосало всё подряд. Например, предметы на случай гипотетического выживания на Луне, и вдобавок к ним половину библиотечного фонда магической Британии. Конечно, найти что-то без помощи магии в ней было сложно.       Когда «иголка в стоге сена» была всё же обнаружена, на тумбочке и кровати стопками лежали вещи, ждущие, пока их снова вернут в бисерное небытие.       Связка перьев не дождалась и торопливо съехала с учебников на пол, закатываясь под кровать. Гермиона опустилась на колени и протянула руку, пытаясь нащупать пропажу. Пальцы коснулись предмета, и она, не задумываясь, схватила его. Им оказался скомканный лист пергамента. Она чертыхнулась и заглянула под кровать. Перья оказались чуть левее. Быстрым движением она выудила их и присела на пол, облокотившись спиной о жёсткий каркас изножья.       Лист пергамента пах свежими чернилами. Кто-то явно недавно его исписал, но как он оказался у неё под кроватью?       Пока пальцы разравнивали бумагу, брови Гермионы плавно ползли вверх.       Почерк.       Она подскочила и схватила с подоконника записку, над которой думала весь день. Волосы падали вперёд и мешались, но до них уже не было никакого дела.       Почерк один и тот же.       Подогнув ногу под себя и закусив заусенец, она начала читать.       «Грейнджер!       У тебя всегда было предостаточно поводов меня ненавидеть, и ты имеешь на это полное право. За многое я даже сам себя ненавижу. Но я хочу, чтобы ты знала: я не подставлял тебя под удар. Назови меня уродом, пожирателем, да кем угодно — только не думай, что я способен на подобную низость.       Но я всё же считаю, что должен лично извиниться перед тобой за произошедшее. Родственников не выбирают, но выбирают путь. Я свой выбрал, но облажался. Ты не должна была из-за этого пострадать.       Не надеюсь на прощение. Просто знай, что я не хотел, и мне жаль.

Д. М.»

      При всём желании Гермиона не смогла бы сосчитать, сколько раз она перечитала письмо, и сколько раз в процессе её сердце замерло. Она не верила своим глазам. Оглядывалась вокруг себя, будто ища кого-то, кто приведёт её в чувства, или же разбудит.       Потом снова читала.       Сравнивала послания.       Нервно посмеивалась.       Да кто ты такой, Драко Малфой?