Часть 2. Солдат и целитель

Хмурое осеннее утро. Поместье господина Ватанабэ медленно просыпалось. Вот и сам хозяин показался на крыльце — высокий мужчина в лиловом халате, расшитом золотыми нитями. Его лицо ещё не утратило приятные черты — прямой нос, заострённые скулы, не слишком большой подбородок. Господин Ватанабэ, обойдя двор, крикнул: — Широ! Да где этот негодный мальчишка? Тишина. Только река в ущелье рокотала да квохтали куры в курятнике. Наконец, со стороны сарая послышался сперва громкий шорох, а потом — скрип старой двери. На улицу вышел беловолосый мальчик, одетый слишком легко для погоды: простая рубаха со шнуровкой, поверх — жилетка, да брюки с заплатами. — Простите, господин Ватанабэ. Я тут задремал… — Задремал! — рассердился хозяин, и лицо его побагровело. — Тебе велено было овец стеречь! Бессовестный! Широ, ожидая удара, втянул голову в плечи, прижал руки к груди. Однако хозяин то ли был в хорошем настроении, то ли просто пожалел его, а потому не прибегнул к насилию (а ведь неделей раньше отхлестал мальчика розгами, да так, что тот и ходил с трудом!) — Овец накорми, — велел Ватанабэ, успокоившись. — Потом к реке спустись, воды набери. Четыре ведра. Понял? — Да, господин. До восьми лет воспитывался Широ в крестьянской семье, о настоящих родителях ничего не знал. Приёмная мать говорила, будто некто подложил младенца к их дому и скрылся. «Я в тот год младшего своего потеряла, — рассказывала женщина, вздыхая. — А тут гляжу — сам Светлоокий дитя послал!» Хоть и считала она Широ «подарком» от верховного божества, а всё ж-таки отделяла его от родных детей, чаще наказывала и оставляла без обеда. Потом, когда мальчику исполнилось восемь, мать с отцом приняли решение: отдать его в богатый дом, чтобы деньги приносил. Наивный Широ сперва обрадовался, думая, что будет ему лучше у «доброго господина», который даст и тёплую постель, и еды вдоволь. Много ли надо крестьянскому мальчику? Только не получил он и малости. Хозяин был человеком властным, деспотичным, если кого и любил по-настоящему — так своих овец, которые славились на всю округу. Шерсть у них была мягкая, густая, с золотистым отливом, и купцы щедро платили за неё, продавали потом в дальние королевства. А ещё овцы давали молоко, из которого получался превосходный сыр, достойный королевского стола (Ватанабэ нередко хвастался этим). Однажды Широ даже удалось отхлебнуть немного молока из крынки — тогда показалось ему, что ничего вкуснее попробовать не придётся. Ватанабэ пристально следил за здоровьем овец, если замечал что-то неладное — приглашал целителя из деревни. Целитель, зная о богатстве хозяина, требовал за свою работу больше, чем полагалось. Ватанабэ тихо злился, но платил, сколько просили, лишь бы не потерять драгоценную шерсть. Грозили овцам не только болезни: по ночам хищные звери спускались с гор, бродили вокруг деревни, вынюхивали скотину, забирались во дворы. Ватанабэ держал у себя нескольких собак, сильных и жестоких, способных всей стаей загнать волка в угол. Однако ж случалось всякое, порой собаки не справлялись с более хитрым и ловким зверем. Прошлой зимой пропали сразу два ягнёнка, отчего Ватанабэ впал в ярость и застрелил верного пса, который, видно, уснул и не заметил опасности. Сторож Кэзуки тоже попал под горячую руку: ему всыпали плетей и прогнали. С тех пор сарай охранял другой человек, но в эту ночь дело поручили Широ — в наказание за неуважение. Мальчик забыл поклониться, когда хозяин проходил мимо… Широ уже заканчивал уборку навоза, когда заметил, что один барашек лежит на боку и часто дышит, а глаза его прикрыты. Сердце ёкнуло, мальчик нервно сглотнул и, приблизившись к барашку, опустился на колени. Вот, в чём дело! Широ увидел большую чёрно-синюю язву на ноге животного. Антайская чума. Болезнь эта обходила стороной людей, но набрасывалась на домашний скот, уничтожала десятками коров, овец, лошадей… Широ аккуратно раздвинул шерсть, чтобы лучше рассмотреть язву, и в этот момент барашек дёрнулся, страшно заблеял. Язва ни с того, ни с сего набухла, в считанные минуты разрослась, из неё потекла вонючая жидкость. Широ, испугавшись, вскочил и бросился прочь из сарая. Целитель Кафу явился ближе к ночи. Он носил голубую мантию, украшенную цветочными узорами, подпоясывался обыкновенной верёвкой, а на руках его звякали браслеты — защита от тёмной магии. Никто не знал точно, сколько лет Кафу: волосы его уже побелели, лицо покрыли морщины, однако фигура была, как у молодого. Широкие плечи, тонкая талия, мускулистые руки. Широ слышал, что целители часто берут к себе учеников, и мечтал, что однажды Кафу обратит внимание на него. «Или сам я сбегу, — размышлял Широ перед сном. — Напрошусь в ученики, Кафу меня возьмёт. Мочи нет так жить!» Увы, пока мальчишке не хватало смелости, чтобы решиться на побег. — Наконец-то! — воскликнул Ватанабэ, когда вышел навстречу целителю. — Я тебя уже заждался! У меня ягнёнок вот-вот издохнет, а ты медлишь! Целитель смерил его презрительным взглядом. Каким бы богатым и влиятельным ни был человек, перед целителями он обязан был склоняться, как перед самим государем. Ватанабэ, видно, позабыл это простое правило. Широ топтался неподалёку, а потому хорошо слышал разговор. — У меня были неотложные дела, — проговорил Кафу. Нет, он не оправдывался, скорее хотел поставить на место заносчивого господина. — Показывайте. Широ попытался прошмыгнуть в сарай следом за мужчинами — уж очень любопытно было понаблюдать, как лечат язвы. Господин Ватанабэ, заметив мальчишку, прикрикнул: — Ты-то куда лезешь, негодник? Но целитель вступился за Широ: — Пусть войдёт. Глядишь, его помощь потребуется. Ослабевший ягнёнок лежал всё на том же месте. Целитель, хмурясь, опустился на колени, засучил рукава и смазал руки какой-то пахучей жидкостью из фляги. — Антайская чума, — сказал Кафу. Ватанабэ ахнул, глаза его широко раскрылись. Он и сам догадывался, что за болезнь поразила ягнёнка, но после слов целителя тревога только усилилась. — Ну, лечи же! — потребовал хозяин. — Ты знаешь, я хорошо заплачу. Ягнёнок едва шевелился. С утра язвы были на одной ноге, теперь же чернели на шее и боках. Кафу осмотрел глаза и зубы животного, затем обратился к Ватанабэ: — Значит, заболел он сегодня с утра? Быть того не может. Готов поспорить, уже неделю болеет. Не жилец. — Неделю! — возмутился Ватанабэ, упирая руки в бока. — Ты за кого меня держишь? Если б он неделю назад захворал, я бы заметил! Правду говорю: с утра была у него одна язва, а теперь вон что! Ты ведь лучший из целителей, так спасай же его! Кафу промолчал, порылся в кожаной сумке, вытащил маленький блестящий ножик. — Я сделаю всё, что в моих силах. Принесите-ка холодной воды. Широ, не дожидаясь приказа хозяина, бросился из сарая за водой. К счастью, спускаться к реке уже не пришлось: с утра натаскал достаточно. Когда он вернулся в сарай с полным ведром, то услышал такой крик, что едва не выронил ношу. Кричал ягнёнок, которому целитель вскрывал язвы. По сараю разносился гнилостный запах. Широ закрыл нос рукавом и пододвинул ведро к целителю, успев заметить, как по полу растекается чёрная жидкость вперемешку с кровью. Ягнёнок не замолкал, изгибался в неестественную позу, и в глазах его застыло подлинно-человеческое страдание. Кафу, сохраняя ледяное спокойствие, промыл раны животного, затем наложил повязки. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Впечатлительный Широ чувствовал, как всё больше и больше восхищается этим сильным и мудрым человеком, который так ловко справлялся с язвами. Кафу опустил ладонь на голову ягнёнка, забормотал что-то на неизвестном Широ языке, потом обернулся на Ватанабэ со словами: — Я оставлю масло белой улвы. Утром надо будет снять повязки и намазать. — А он выживет? — уточнил Ватанабэ. — Я своими руками буду мазать, лишь бы выжил! Кафу протянул ему склянку, в которой плескалось желтоватое масло. — Язвы появились на шее. Это очень дурной знак. В тот год много овец умерло от антайской чумы. Господин Ватанабэ жаловался, что вот-вот разорится, всё чаще пропадал в храме Светлоокого, надеялся молитвами защитить скотину. Потом, наконец, снизошёл он до того, чтобы обратиться не к всесильному божеству, а к простому смертному: взял деньги в долг, купил пару молодых овечек. А для Широ ничего не изменилось: всё также работал он с раннего утра до глубокой ночи, получал за это скудную пищу, и жил мечтой о том, как однажды уйдёт к целителю. Не ведал Широ, что обретённая свобода окажется лишь продолжением рабства. *** В больших котлах закипал суп, распространяя по двору аппетитный запах. Солдаты, выстроившись в очередь, держали наготове чашки, негромко переговаривались. Уже завтра они выдвигались в поход, и потому охватывали их разные чувства: кто-то страшился смерти и боли, однако скрывал всё под маской невозмутимости; кто-то, в основном молодые, хвалился своей силой и насмехался над врагами; те же солдаты, что были постарше, рассуждали о благоприятных условиях для битвы. Старый воин, с рубцами на лице, говорил своему товарищу: — Государь ещё так молод, а воины леса Яксу — хитры и сильны. Их так легко не одолеть. Понимает ли Его Величество, во что ввязывается? Товарищ отвечал ему: — Я был желторотым птенцом, когда Киёси Дэнзе взошёл на престол. В тот год пророки видели красную луну и говорили, что она предрекает нам великие свершения… Так оно и вышло. Посмотри, где мы теперь! Нас боятся, нам поклоняются. А кто воспротивится нашей власти — того мы покараем за непослушание. Молодой государь справится. Да не покинет его Светлоокий! Старый воин вздохнул: — Пусть так. Молодые вечно в бой рвутся, сердца у них горячие. Ещё бы старших слушали почаще, а то ведь упрямятся, всё по-своему делают! Непорядок нынче в армии… Этот разговор внимательно слушал Широ. Он уже год обучался военному искусству, тренировался до упаду, а сильнее и ловчее не становился. Хуже владел саблей, хуже стрелял из лука, а в кулачном бою быстро сдавался. Бесполезный. Бездарный. Командир говорил ему, сердясь: «Ничего из тебя путного не выйдет. В атаку пойдёшь — тут же и сдохнешь». Широ молча проглатывал обиду, зная, что за любое пререкание с командиром назначалось суровое наказание. И ладно бы только командир отчитывал его! Солдаты потешались: «Вот наша принцесса идёт! Зачем тебе сабля, любезная госпожа? Ты ведь порежешься!» Дать отпор насмешникам — значит, сделать себе хуже. Потому-то Широ не протестовал, а копил в себе ненависть, которая медленно его пожирала. Кашевар наполнил его чашку, протянул кусок подсохшего хлеба. Кормили тут куда лучше, чем у господина Ватанабэ, хотя некоторые солдаты жаловались: «Маловато нынче овощей кладут». Поели бы он ту похлёбку, которую подавал Ватанабэ своим работникам! Солдаты устроились за длинным столом, помолились перед трапезой. Широ не успел поднесли ложку ко рту, как в столовую вошёл дэзим. — Да благословит Светлоокий вашу пищу, — сказал дэзим, оглядев своих подчинённых. — Слава государю! Хор отвечал ему: — Да правит он долго! Широ повторил вслед за остальными, и слова эти шли из самого сердца. Одного упоминания государя хватило, чтобы от прежней тоски не осталось и следа, а на смену ей пришла тихая радость. Как это прекрасно — служить чему-то великому, бороться с врагами Королевства Чарай! Даже слабый пугливый мальчишка может стать прославленным полководцем, если искренне полюбит правителя. Так думал Широ с тех пор, как впервые надел солдатскую форму. Дэзим сделал жест рукой, позволяя солдатам сесть обратно и продолжить обед. Широ, будучи мальчиком, не мечтал о службе в армии, но сложилось так, что армия — а значит, и война — стала смыслом его жизни. Детские мечты о мантии целителя теперь казались смешными. Да и не вышел бы из Широ целитель. Он нахмурился, чувствуя, как неприятный холодок ползёт по спине. Воспоминания мучили его, жалили, словно коварные змеи. Широ быстро уплетал суп, надеясь, что еда отвлечёт от того безумия, которое медленно проникало в разум. Кафу лежал на траве, держась за окровавленный бок, и с ужасом глядел на мальчика. Широ, тоже напуганный, всхлипывал, слёзы катились по его бледным щекам. — Что… — прохрипел целитель. — Что ты такое? — Я не хотел! — воскликнул Широ, сглатывая. — Позвольте… — он шагнул вперёд, думая помочь умирающему, но Кафу крикнул, что есть мочи: — Не смей! Прочь от меня! Выродок Черноволка… Широ казалось, будто охватил его жар. Он отодвинул пустую тарелку, отпил воды из кружки, встал из-за стола. До конца обеда всем полагалось оставаться на местах, но Широ осмелился нарушить правило. Боль между рёбер становилась невыносимой. — Я… Я сейчас вернусь, — сказал он, виновато взглянув на офицера. Широ выбежал на улицу, вдохнул свежий воздух полной грудью. Перед глазами — больной ягнёнок, чёрно-синие язвы, кровь. «Это я во всём виноват», — думал он, рассматривая трясущиеся руки. Руки, которые несли боль и смерть.