Удел Первенца

Все, начиная от подготовки к поездке в Аквиллу, продолжая всем там происходящим театром идиотизма и лицедейства, и заканчивая сценой у семейного стола мне не нравилось. От слова «совсем». Не скажу, что, до определенного момента меня хоть сколько-нибудь заботило бытие первенцем короля и его, в сути, единственным наследником: все, что касалось демонстрации своих силы и власти я уяснил быстро – бей сильнее, кричи громче, грудь выпячивай – сильнее. Это, если вкратце. В целом, отец проводил со мной очень много времени с момента, когда я научился стоять без посторонней помощи – с тех пор я забыл, что значит видеться с мамой кроме как на обедах или во время походов на капища. Или молитв. Молитв. Я не знаю, к чему и зачем все эти скачки вокруг Солнцепоклонничества: мы и до этого приносили Богам положенную дань быками, свиньями, овцами, а, единожды – пленными. Это было замечательно и я чувствовал, как деревья, ветер, земля под ногами и солнце радовались этому. А кланяться какой-то статуе отрока ли, юноши ли в кольчуге и с мечом… Будто бы он нас завоевал и мы обязаны теперь целовать его сапоги да лизать ему пятки. Унизительно. А отец мой, он… просто учил меня пользоваться мечом, щитом, как правильно держаться в седле и решать проблемы с любым, кто встал на пути. Это было прекрасно. А потом – родился Конрад. Второй. Мама занималась им, отец тоже чего-то хлопотал вокруг потенциально бесполезного второго сына, а меня перепоручил всяким менторам, мейстерам и прочим наставникам. Они-то отыгрывались на мне по полной, когда позволял случай. Тот же Огаст-приемыш был еще тот вонючий ублюдок из Каллигуса, все постоянно требовал только на его этом святочном языке к нему и так далее. Потом были все эти книжные черви, пропахшие пылью, чернилами, воском и протухшей кожей. Стишки эти их. Бред какой-то. Не то, что начертанные на вековых камнях и древних дубах Истины, которые потому и там, что вечны, и не терпят разночтения. А тут все про то, что вот дали ему бремя, пронесет он его, Зло победит. Какое зло? Ради чего? Кому он там клялся? На эти вопросы подрясники не отвечали, а только тыкали в книги. А при попытке самому найти истину – били палками по рукам и по спине. Ну, до поры, били. Пока я одному не сломал нос и не свернул набок нижнюю челюсть. Что-то чего Светобог и Творец не помогли. Тогда отец впервые меня побил. Не просто там ремнем или прутом по спине и заднице, а как мужчина мужчину; было мне тогда десять и свои первые зубы я потерял именно в тот момент. Но, вроде, выросли потом. После чего, правда, занимались эти служки только с Конрадом. Конрад. Всеобщий любимец, второй принц и великий заучка. В философии – он первый, в ораторстве и красноречии – первый, в тактике – тоже. Не говоря уже о святой речи и умении красиво петь. И все его любили: отец постоянно прыгал вокруг него, мама просто не отходила, а уж наши наставники. Они будто бы готовы были расцеловать его тощую бледную задницу прямо у меня перед глазами. Лишь бы вызвать у меня раздражение и презрение. Сукины дети они. Потом, мама родила Ильфриду. Я помню, когда она дала мне подержать младшую сестру, еще совсем маленькую. Этот комочек жизни и тепла, который, кажется, еще не понимал, где находится и кто он есть такой. Она расплакалась у меня на руках и тут же бабки-няньки, причитая, отобрали ее у меня, обозвав меня грубо. Конрад тогда был мал, но уже был слишком умен. Он просто погано хихикал. Этот двухлетний засранец. Как же я хотел размазать его маленькую башку о стену. Но потом бы отец меня самого размазал. Собственно, после этого, мама и все эти старухи обитали где-то в «женской» половине замка и редко появлялись в обществе: мама – только по большим приемам гостей и уважаемых особ, а ее эти бабульки и вовсе. Надеюсь, что они там друг друга сожрали. Самым ярким воспоминанием для меня была первая охота: я тогда умудрился подстрелить кролика из лука. Пусть, отец брал меня с собой на охоту и до того, но именно в этот раз я получил в руки оружие, а не ножик для свежовки, именно в тот раз я понял, что это такое – убить зверя. Папа меня тогда похвалил, потрепал волосы, похлопал по плечу. Потом были всякие звери: еще зайцы, волки, олени, дикие кабаны. А похвалы от отца не было. Кончилась после второго-третьего подстреленного зверя. А я ждал. Хотя бы взгляда, хотя бы улыбки. А он просто хмыкал, кивал головой и мы молча разделывали тушу либо волокли ее в ближайшую хижину. И так всегда. Дальше – мне было тринадцать, наверное, когда отец взял меня в небольшое сражение. Я «командовал» каким-то потешным войском из десятка мужиков, которые, до сего, учили меня как обращаться с мечом, лошадью и как вести себя в бою. Это было… захватывающе: крики, свист стрел, лязг металла. Бей и убивай, властвуй и выживай, люби и разоряй. Незабываемо. Не знаю, что дернуло меня тогда влететь во вражеский фланг и отсечь их от основного поля сражения, но, наверное, это помогло. Я вообще не понимал что такое рекогносцировка, что такое порядки и прочие сложные слова, но я видел и чувствовал, что и когда надо сделать. Здесь и сейчас. И так всегда. Тогда отец сильно наругал меня за такой необдуманный ход, но похвалил за рвение и плоды, которые оно принесло. Потом были еще походы. Но самый знаковый именно этот – остальные были похожи друг на друга и не представляли особого интереса. Разве что один из последних, когда я понял, что пора, именно в один момент, просто врезаться в их полки как горячий нож в свежее масло, прорезать их ряды надвое и смять, уничтожить, обратить в бегство. Я плохо помню само поле сражения и кто где стоял, но помню все действо, крики умирающих, этот азарт сражения, радость от того, что снял чью-то голову с плеч или просто переехал его на коне. Замечательно. А что дальше? А дальше, я вдруг понял, что кроме махания мечом, лекций, охот и походов есть еще кое-что… Девушки, помнится, еще когда мне с дюжину годков исполнилось, я начал смотреть не девушек, ну, как-то по-другому. Пытался даже говорить с ними по-другому и почаще слушать, но они просто хихикали. Прикрывая свои ротики платочками и, поклонившись, уходили. Потом, когда я стал постарше, я насладился сполна тем, что зажал где-то в углу одну из дочерей отцовых вассалов, которая была то ли ровесница мне, то ли постарше. Я тогда дал волю рукам, а она только хихикала, называла меня всякими миленькими именами и разыгрывала страх того, что нас поймают. Не поймали. Она была очень… нежной, теплой, податливой и приятной. Абсолютно везде, в каждой части своего тела. С того раза, я видел ее еще раз или два, а потом, ее отец выдал ее за какого-то другого достойного человека, который был постарше нее и, с приданным, отправил невесть куда. Потом была еще какая-то девушка-прачка на реке, которую я, в шутку, уронил в реку, вытащил и потом долго-долго растирал, чтобы «не простыла». Она только хихикала да постанывала, говорила, что принцу нельзя с простолюдинками и все такое. Но не сопротивлялась. Потому что не хотела или потому что не могла, я не задумывался, мне просто нравилось ощущение женского тела в руках, рядом. Потом еще пару раз я игрался с этой прачкой, мы даже лежали рядом, под деревом в одном исподнем, потому что были одни и я сказал, что ничего нам не будет. Мне не было. А ее потом высекли и она начала меня избегать. Даже не разговаривала. А потом, когда бабки донесли это все до отца… Я тогда думал, что мне пора сложить свои зубы в шкатулку. И нос. И руки. И свое мужество, которое не давало покоя. Но он тогда просто налил мне пива, потом вина, потом поругал меня за то, что распускаю руки, потом налил еще немного и спросил что-то вроде «и как мне девочки?». Я тогда покраснел, попытался что-то ответить, брякнул какую-то чушь, потом, что конечно, нравится. Папа только сдержанно рассмеялся и потрепал мне волосы. И сказал. Что если мне так хочется простолюдинок, то можно это устроить так. чтобы все об этом говорили, но никто этого не видел. Я тогда не слишком хорошо понял суть его слов. А потом, несколько месяцев спустя, я понял, отчего иногда появлялись какие-то принцесски, дочери герцогов, баронов и прочих знатных господ и отчего они, порою были такие сговорчивые и готовые к общению. И сватали меня так несколько лет. И все они были одинаковые какие-то. Непонятные, как глиняные истуканы, неживые. Не то, что те прачка или та… самая первая. Хотя она и была знатная, но мы как-то хорошо с ней общались. И с той крестьянкой. Потом, была моя первая ночь с какой-то… я не знаю, с девушкой. Если собрать все детали в кучу, то это было приятно, хорошо и непонятно. Я даже не помню ее лица, голоса, цвета волос, глаз, только охи-вздохи и ее очень открытое поведение. А после была вторая, третья, худая, в теле и так далее. А потом меня поженили с какой-то принцесской с северной части наших земель. Она была дочерью очередного местного короля, у которого все владения можно было рассмотреть с обзорной башни, но зато приданного было немало. Вот так, в придачу и жену мне отдали. А дальше, первенец. Или, точнее, первенка. Девочка. Отец просто похлопал меня по плечу и сказал, что можно и еще раз попробовать. Попробовал. Снова девочка. Снова похлопали по плечу и сказали, что попыток много. Третий раз. Снова девочка. Сдержанные смешки, отец тогда просто подержал мою третью дочь в руках, положил рядом с ней амулет от порчи и удалился. За то время, пока я и Ауделинда, в поту, стонах, прикосновениях и пустых обещаниях, как молот и наковальня, набивали друг о друга очередного потомка, потом мылись, ели и спали, а в перерывах, вели жизнь типичных наследователей трона, я как-то привязался к ней. Она была доброй и заботливой, какой была моя мама до момента, когда нас разлучили, веселой, любила читать и пыталась приучить меня к книгам, но безуспешно. Хотя я и пытался, но забывал, про что это все. Она будто бы сдерживала иногда мой буйный характер и успокаивала. В ее объятья хотелось вернуться. Четвертая попытка. Лишь пустая кровь. Крики. Мольбы. Я держу ее исхудавшую ладонь, бледную, как шелковая сорочка, провожу, аккуратно, кончиками пальцев, по впалым щекам. Она говорит, что обязательно подарит мне первенца, наследника. Но злобные повивальные бабки и старухи-няньки лишь кивают головами и прячут лица в платки. Я плакал тогда. Впервые, наверное, с тех пор, как после Ильфриды, а потом и после Готфрида, меня перестали пускать к матери. Держал ее кисть, такую невесомую, прижимал к своим губам, щекам, шее. А потом я услышал ее вздох, такой глубокий, лёгкий, будто она собиралась просыпаться. Но второго вздоха я не услышал. Я не помню, что было потом: отец просто сгреб меня в охапку, хватанул под руку Конрада и мы пили. Много и долго. Я просто пил и ел, а когда почувствовал, что у ко мне вернулась сила, просто взял первую попавшуюся кухарку помоложе и уволок ее в покои. Она была Ауделиндой. Как и еще десяток после. Они не возражали и были… заботливы. Потом была Хаймсинда. Тоже, кажется, с севера. Сильная женщина, хороша была как в охоте и выпивке, так и в постели. Дикая баба. Очень. Но очень чутко чувствовавшая, что творится вокруг, какие настроения, какие ветры дуют. Да и разговор поддержать умела. Первая брачная ночь, за ней вторая и так далее. Девочка. Отец и его приближенные были пьяны еще до того, как объявили, кто родился. Видимо, для поднятия духа. Отец, при всех, осушил еще один кубок, Конрад – тоже, а Готфрид просто косился на всех, не понимая, что происходит. Счастливый. Еще несколько ночей. Роды. Двойня. Девочки. Кажется, я слышал тогда, как бьются сердца всех присутствующих. Тишина разлилась по всему залу. Кто-то шепнул, что пора заказывать третью жену. Я потом нашел его и просто вскрыл ему брюхо там, где не видят ни стража, ни кто-либо еще. Хаймсинда быстро оклемалась после родов и снова скрашивала мои дни своим присутствием. Однако, она стала… холоднее: перестала разговаривать, на приемах просто сидела и улыбалась, натягивая на себя маску куртуазности и притворства. Я терпел. Месяц. Два. Пил. Потом ушел в поход с отцом. Потом вернулся. Она обняла меня так же нежно, как отец, в свое время, хлопал меня по плечу, когда подбадривания заканчивались. Спали мы как два воина в палатке – спина к спине. Я не был вхож к ней. Я терпел. Я пил. Я перетрахал, неверное, всех служанок, кухарок, нянечек и прочих сестер помощи, которые были молоды и хороши собой. Однажды, моя жена застала меня во время очередной измены. Я лишь продолжил. Активнее, с улыбкой, глядя этой холодной суке в глаза. Ох и стонала та кухарочка. Как же мне было хорошо тогда. Я поцеловал эту девку в губы так, как никого, кроме Ауделинды не целовал. После этого моя ледяная королева начала обрастать камнем. Мы не были похожи на мужа и жену, нет, просто на двух знатных людей, кому нет дела друг до друга. Я пытался заговорить с ней, развеселить, дарил подарки, на охоте, почти голыми руками, завалил медведя, снял с него шкуру, подготовил и преподнёс ей. Снова лишь тишина. И отец отстранился. Он занимался Готфридом и вылизывал Конрада. Единственной живой душой была Ильфрида. Когда она подросла до возраста, в котором могла поддержать беседу – стала мне спасением. Она была такой же умной, как и мой средний брат, но такой же доброй, какой была моя мать. С ней мы коротали вечера, общаясь, она тоже пыталась приучить меня к чтению. Не очень успешно, но молитвенник, который она мне подарила я прочел и тот сборник нелепых сказок. Эти книжки так и лежат в моей суме. Всегда. И будут. Ей, в том числе, удалось, как-то худо-бедно, примирить меня с Конрадом. Младший наш тоже иногда забегал, но с ним чаще возились няньки да воспитатели, коих было, достаточно немало. Еще я умудрился найти общий язык с Огастом. Он оказался неплохим собутыльником и хорошим подспорьем в пьяных драках, в которых я отводил душу. Так, в винных парах, драках, походах с целью замирить какую провинцию или короля, прошло два или три года. Одним зимним вечером, вернувшись с попойки со своими дружинниками, я застал свою жену стоящей у окна. Она была обнаженной, держала в руках меч и молилась Богам. Я не знаю, что на меня тогда нашло, но я прервал это действо, в гневе, обложил ее последними словами и занес руку. И в тот момент ледяное сердце моей Снежной Королевы дало трещину. Пощечина. Такая крепкая, такая горячая, такая желанная. Я не ожидал этого от нее, как и еще десятка ударов ее горячих и влажных от слез ладоней по своим щекам. Она выкрикивала проклятья вперемешку с мольбами, корила меня за то, что я дурак и чурбан неотесанный, снова била по лицу, рукам, плечам. И, в один момент, когда она стояла, в слезах, замахиваясь для удара, я просто обхватил ее руками и поцеловал. Я ждал, что она откусит мне язык или просто ударит коленом в пах, но этого не последовало. Ее губы были такими сладкими, слезы – еще слаще, она была такой же нежной и упругой, как и в первую нашу ночь, а стоны ее – музыкой, которую я хотел услышать. И так, когда оскорбления и обвинения сменились стонами, мольбами и извинениями с обеих сторон, мы стали мужем и женой, а не просто знатными супругами. После этого было несколько прекрасных месяцев, когда мы проводили время вместе, читали книги, карты, я делился своим опытом в сражениях, она рассказывала про свое детство, а ночами – мы любили друг друга. И вот, она снова на сносях. И, наконец, мальчик. Это был праздник. Мы все отмечали это событие, наверное, месяц, в перерывах, я возвращался к жене и ребенку, пока его не забирали няньки. И так наша идиллия длилась, пока не оказалось, что мой потомок слаб здоровьем: он постоянно болел, члены его были слабы, а разум будто бы в тумане. Сколько слез мы с Хаймсиндой пролили, сколько времени мы молили богов – все было впустую. Со временем, мой первенец, однако, поднабрался сил и оказался вполне смышленым, но не очень разговорчивым. Он хорошо считал, быстро все схватывал и был, даже в своем очень малом возрасте, очень внимательным к деталям. Но очень нелюдимым и не терпящим, когда в порядок, который он себе установил вмешивались. С отцом мы общались теперь только по-делу, мать он отослал, почти сразу опосля неудачных родов, к ней на родину, а за ней, следом, и Ильфриду. А потом меня покинула и моя вторая жена. Как это просто: сегодня есть, а завтра ее нет. Просто умерла в постели. Просто покончила с собой. Не выдержала. «От больного семени не взрастают вековые рощи» - вот что было нацарапано ножичком на одной из скамей в нашей опочивальне. Почему и ты? Почему все меня бросили? Я не помню, в деталях, что было потом: я срывался в любые походы, лишь бы не видеть родового гнезда, пил при любом удобном и спал с каждой девкой, которая была помилее, Конрад, с которым мы, хотя бы, перестали каждый день драться, давно уже нес службу в храме где-то на западе, мать моя и сестрица были в Граде, Готфрид был еще слишком мал и мы как-то не близки с ним, отец занят управленческими делами. И вот – этот визит в Аквиллу. Серьезный разговор с отцом. Упрек в моей плодовитости. «Семейный» ужин с отцом и Конрадом. И просто выставили вон. Ночь была полна кошмаров, головной боли и постоянного ощущения, что меня душат. Только вино и пиво спасали. Еще спасали отвары дурманящих трав. Ко мне не приходили, во сне, призраки обеих жен и всех моих нерожденных детей. Я не видел смерть своей семьи по моей вине. А потом утро и снова – как колесо у телеги… Нас всех сгоняют в тронный зал. Я стою по правую руку от трона отцова, Конрад – по левую, а Готфрид… поодаль. Король Фридрих Готтенгобф Годвальд Клавдий Солер зачитывает свою волю. Готшальд Готтенгобф Фридрих, в течение месяца, отправляется в домен короля Юбера Хьяльзеса, где примет имя «Сол» и женится на дщери его Клотильде. Какой позор… Меня, родной отец, самого, выдал за женщину. Я кожей чувствовал презрение и насмешку толпы этих знатных ублюдков. Даже некоторые из моих дружинников прятали улыбки за ладонями, сжатыми в кулак. Меня разменяли. Я никому не нужен. Не был нужен. Почему так? Моя опочивальня, в последняя время превратившаяся в холодную, стонущую голосами давно покинувших меня людей, клетку из дерева и камня. Я – на коленях, в руке нож, который оставила после себя моя вторая жена. - Третий десяток, значит? – я уже не могу ни смеяться, ни плакать, только исполнять свою роль, - до сих пор ничего путного? Начинаю шептать молитвы Богам, в которых верю, но которые были ко мне глухи. Наверное, потому что я плохой, неправильный. Заношу нож… В конце концов, человек и свинья внутри очень похожи, так что, после нескольких убитых и разделанных кабанов, я знаю, куда бить. Крик. Кто-то держит мою руку. Крепко. Грубо и резко разворачивают лицом к себе, чьи-то ладони обхватывают мое лицо. Осознание… - Знал я, что надо было тебя поймать еще когда ты, бледный как призрак, вылетел из Главной Залы, - Конрад очень крепко держал меня, глядя мне в глаза, - брат, ты очень устал. Эти слова прозвучали спокойно, как изложение истин, но без издевки или попытки читать морали. Просто суть. «Брат» Я просто смотрю на него, не двигая и мускулом на своем лице. Я просто не могу. - Как же тебя источили тяготы выпавшие, - мой младший присел на колени напротив меня, продолжая удерживать мою голову так, будто без его поддержки она свалится с плеч, - когда ты так решил? - Давно… - у меня не было сил отвечать и оправдываться. - Ты просто устал. Он отпустил мою голову, я, лишившись сил держаться прямо просто скрючился, стоя на коленях. - Почему вы все меня оставили? – слезы хлынули сами, последние годы я не мог плакать – не получалось, - мама, отец, Ильфрида, Ауделинда, Хаймсинда. Я начал выть. Почему они просто бросили меня? - Брат мой, отец хотел вырастить из тебя короля и мы оба это знаем, - спокойно продолжал Конрад, - он делал все, как делал его отец и отец его отца до него. И что мне с того? Я просто плачу дальше. - Он видел в тебе, в первенце, того, кто закончит его дела, а главное… - Поэтому он делал вид, что я просто должен все уметь и я не слышал от него добрых слов больше одного-двух раз? – простонал я, - я будто был… как эти статуи, которые привозят иногда из Города. - Он воспринимал твои навыки в этом как должное, потому что ты его сын и значит должен это уметь. - Замолчи, Конрад, только не это, - снова, всхлипывая, начал я, - он взвалил на меня какие-то свои надежды и будто бы просто с куском камня. А я хотел тогда слышать, что я молодец, я хотел, чтобы он вспомнил, что я не просто его продолжение, а его ребенок – не какой-то взрослый. И брат мой молчал. - Никого, никого рядом со мной не осталось, братик! - я вцепился в его руку, - сначала маму забрали, потом отец начал тесать из меня короля. А потом и жены мои, одна за другой… Конрад кажется хотел что-то ответить. - Вы все меня оставили, бросили… - у меня не было сил, воли, желания сдерживать себя, - почему? Почему? Я чувствовал, что братик хочет что-то ответить. - Хайсминда, почему не дождалась? Почему не забрала меня с собой? Я уже не могу. Отец отказался от меня уже давно, он просто ждал момента. Почему мне надо жить? Для чего? А Конрад молчал и на мою руку, крепко держащую его запястье падали слезы. Может, и он задает себе этот вопрос? Это все когда-нибудь закончится – надо просто подождать, здесь, там, без сути.