Часть 2. Быть, а не казаться.

«Мой разум, мою личность выжгли из меня огнём.

Остались только инстинкты».

Питер Хейл

Голос медсестры прозвучал почти буднично: в лесу нашли тело Лоры Хейл. Она сообщила ему о смерти племянницы между делом, словно поправляла простыню. Питер слушал, и ни один мускул не дрогнул на его лице, застывшем восковой маской. В этом теле, скованном параличом, жизнь едва теплилась, и только в полнолуние — три проклятые ночи в месяц — зверь внутри просыпался, давая шанс хоть немного размять изуродованные кости. Всё остальное время уходило на то, чтобы просто находить в себе силы моргать. Если бы семья была рядом... Если бы те, кто выжил в пожаре, не бросили его гнить в этой палате, беспомощного и обожженного, раны затягивались бы куда быстрее. Но теперь, когда искра Альфы перешла к нему, момент, когда он снова твердо встанет на ноги, стал лишь вопросом времени. Питер умел ждать. Он дождался Лору. Даже будучи полумертвым, он нашел в себе силы бросить ей вызов. В ту ночь в нем не осталось родства — только жгучая обида и холодная ярость. Неужели Талия, их мудрая мать и вожак, так ничему и не научила свою наследницу? Где были те тайные знания и тренировки, когда Лора столкнулась с ним? В ту встречу она не была для него племянницей. Она была предательницей. Той, что оставила его один на один с агонией, запертого в теле, сожженном на восемьдесят пять процентов. Люди с такими травмами не живут — они вымаливают смерть. И Питер молил бы, если бы мог издать хоть звук. Шесть бесконечных лет его разум был заперт в персональном аду из четырех букв — кома. Там, за закрытыми веками, его семья умирала снова и снова, в бесконечном цикле огня и криков. Возможно, за это время он действительно немного сошел с ума. Ни один из выживших Хейлов не пришел. Связь, когда-то объединявшая их в единое целое, оборвалась. Лора, ставшая Альфой по праву крови, фактически вычеркнула его, изгнала из стаи и уехала прочь от пепелища, забрав с собой Дерека. Схватка с ней была изматывающей. Молодая, полная сил волчица против тени, истощенной годами неподвижности. Но злость заменила Питеру мышцы, а выдержка дала шанс на единственный точный удар. Опыт взял свое, хотя цена оказалась непомерно высокой. Ближайший месяц он снова будет напоминать овощ. За силу и власть всегда приходится платить по двойному тарифу, и в ту ночь он выжег свой внутренний резерв до самого дна. Но когда он уходил, оставляя ее там, Лора была еще жива. Истерзанная, сломленная... но живая. А теперь эта выдра стоит над ним и почти поет о том, что Лоры — девчонки, которую он помнил еще в колыбели, — больше нет. Сиделка даже не пыталась скрыть ликования. Она была уверена: это он, безумный зверь в человеческой оболочке, расправился с собственной кровью. Жалкая тварь. Она грезит об укусе, спит и видит, как он одарит её бессмертием в благодарность за верность. Будь Питер в силах, он вырвал бы ей глотку только за ту непристойную радость, с которой она смакует смерть последнего из его рода. Но она была нужна. Пока нужна. Он умел подавлять инстинкты и ждать, когда придет время собирать долги. Питер не строил иллюзий: годы в персональном аду выжгли в нем остатки того, что люди называют нормальностью. Он никогда не был обременен моралью, слишком долго оставаясь тенью своей сестры. Его руки всегда были в крови — он был карающим мечом Талии, её верным исполнителем, привыкшим решать проблемы стаи радикально. Но он не был убийцей родичей. Лора росла у него на глазах. И даже сейчас, когда зверь внутри него рычал громче человеческого разума, он не смог бы переступить через инстинкт защиты самки. В ту ночь он не наносил смертельных ран. Он отпустил её, позволил племяннице уйти в темноту леса, израненной, но живой. Значит, в этих тенях притаился кто-то третий. Кто-то, кто доделал работу за него. И этого «кого-то» Питер найдет. Обязательно. Чтобы показать, что случается с теми, кто осмеливается забирать то, что принадлежит Хейлам.