Часть 34. Питер ревнует

Стайлз Стилински понял, что знает слишком много, в тот момент, когда впервые решил промолчать. Это не было проявлением геройства или внезапной трусости — скорее, мерзкое, колючее взросление, которое на вкус отдавало горечью и пеплом. Он сидел в своей комнате, заваленной распечатками, схемами и мерцающими экранами, и ясно видел шахматную доску целиком. Он осознал простую истину: если он сейчас откроет рот и вывалит всё отцу или Скотту — волки ускорятся. А когда волки ускоряются — кто-то в этом городе неизбежно не успевает убежать. Стайлз медленно потянулся к ноутбуку и закрыл крышку. Не сохранив сессию. Не сделав скриншот. Просто обрезал поток информации, погружая комнату в полумрак. И в ту же секунду по затылку прошел знакомый разряд, от которого волосы встали дыбом. Стайлз почувствовал это каждой клеткой кожи — ему позволили это сделать. Ему позволили найти эти файлы, сопоставить эти даты и, что самое важное, позволили узнать правду. Это не было случайностью. Это был допуск. — Вы же здесь, да? — негромко спросил он, глядя в темное отражение оконного стекла, за которым начинался лес. В углу комнаты тени на мгновение стали плотнее, а воздух — тяжелее, как перед грозой. Оливия не вышла на свет, но её присутствие ощущалось как невидимая стена за спиной. — Ты сделал правильный выбор, Стайлз, — её голос прозвучал мягко, почти с долей пугающей гордости. — Правда — это оружие. А оружие не достают, пока не пришло время стрелять.Стайлз горько усмехнулся, не оборачиваясь. — Значит, это был очередной этап? Вы просто смотрели, хватит ли у меня мозгов придержать язык и не поднять панику? — Это была демонстрация доверия, — отозвалась она, и он почувствовал, как она подошла ближе. — Питер считает, что ты достаточно вырос, чтобы не просто видеть, но и хранить увиденное. Стайлз сглотнул, чувствуя, как в горле встает сухой ком. Имя «Питер» прозвучало так буднично, будто речь шла о старом знакомом, а не о человеке, который по всем документам заперт в собственном теле. — Значит, Хейл действительно не просто «выживший», — прошептал Стайлз. — Он… режиссер этого кошмара. — Он Альфа, — поправила Оливия, и её рука на мгновение коснулась его плеча. Ладонь была теплой и удивительно тяжелой. — А теперь иди спать, Стайлз. Завтра тебе понадобятся все твои мысли. Начинается самое сложное. Он закрыл глаза, чувствуя, как паника медленно уступает место странному, обреченному спокойствию. Его не просто не убили за любопытство. Его официально включили в игру, правила которой он только начинал постигать. Где-то в больничной палате Питер Хейл, глядя на наливающуюся луну за окном, едва заметно кивнул своим мыслям. Мальчишка оказался достаточно мудр, чтобы понять: иногда молчание — это самое громкое действие. Теперь у него была ищейка, знающая правду, и человек, умеющий её оберегать. Стая наконец-то обретала свои истинные очертания. Питер почувствовал это мгновенно. Не как угрозу, не как физический толчок — как едкое, царапающее раздражение. Стайлз выбрал тишину, и это было чертовски правильно, расчетливо и по-взрослому. Но правильность не спасала от душного ощущения, что его самка снова сместила фокус своего внимания. — Он замолчал, — спокойно произнесла Оливия, не отрываясь от окна, за которым сгущались сумерки. — Я знаю, — отрезал Питер. Он знал всё. Знал, где сейчас находится Стайлз, знал, что тот захлопнул крышку ноутбука и не полез в пекло. Знал — и всё равно захлебывался недовольством. — Ты его отпустила, — добавил он, и в голосе прорезалась опасная вибрация. Оливия медленно повернулась к нему. — Я не привыкла держать людей на поводке, Питер. — Зато ты охотно держишь их на расстоянии вытянутой руки, — заметил он. Голос оставался ровным, но слова били наотмашь, как когти. Она нахмурилась, вглядываясь в его изуродованное лицо. — Ты сейчас это серьезно? — Более чем, — отозвался он, подаваясь вперед. — Ты присматриваешь за ним чаще, чем за Скоттом. И уж точно гораздо чаще, чем за мной. Тишина в палате мгновенно стала плотной, почти осязаемой. — Он человек, Питер, — выдохнула она. — Щенок. Без стаи, без когтей, без малейшей защиты от того, что бродит в этом лесу. — И без волка внутри, — хмыкнул Питер. — А ты ведешь себя так, будто он — твоя личная собственность. Твоя кровь. Вот это уже было гораздо ближе к правде, чем ему самому хотелось бы признавать. — Ты ревнуешь, — спокойно констатировала Оливия, сложив руки на груди. Питер усмехнулся — сухо, по-хейловски, обнажая зубы в подобии оскала. — Я — Альфа. И я слежу за тем, как распределяется внимание внутри моей стаи. — В стае, которой фактически еще нет, — парировала она, не дрогнув. Волк внутри Питера вскинул голову. Это не была ярость. Это была чистая, концентрированная обида брошенного вожака. — Ты защищаешь его яростнее, чем Скотта, — продолжал он, наступая словами. — Хотя Скотт — мой укус. Мой щенок. — Потому что Скотта защищаешь ты, — ответила она, и в её глазах вспыхнул ответный огонь. — А за спиной Стайлза не стоит никто, кроме пустоты. — Он — не волк! — Зато он живой! — отрезала она жестко. — Живой и думающий. И он видит нас такими, какие мы есть. Питер резко выдохнул, чувствуя, как воздух в легких превращается в свинец. — Ты выбираешь его. Вместо того чтобы смотреть на своего Альфу. — Я выбираю того, кто не выдержит этого одиночества, Питер. И если тебя это так сильно задевает — задай себе вопрос «почему». Прямо сейчас. Он замолчал. Потому что ответ был слишком честным, слишком голым. Потому что этот нескладный человеческий щенок умудрился занять то место, где раньше безраздельно царил он сам. Не в иерархии силы. В её внимании. — Ты забываешь, — произнес Питер гораздо тише, — что я тоже потерял всё. Всю свою стаю. — Я помню об этом каждую секунду, — ответила она, смягчая тон, но не отступая. — Именно поэтому я не позволю тебе превратить этого мальчишку в еще одну твою потерю. В еще один призрак на твоем кладбище. Он смотрел на нее долго, бесконечно долго. Волк внутри скрипел зубами от невозможного противоречия. — Ты ставишь человеческую жизнь выше гордости Альфы. — Нет, — она медленно покачала головой. — Я просто ставлю жизнь выше твоей упрямой гордости. Это разные вещи. Это ударило сильнее, чем любое прямое обвинение. Питер отвел взгляд первым. — Я не трону его, — произнес он наконец. — Пауза. — Но не надейся, что мне это когда-нибудь понравится. — И не надейся, что я перестану его опекать, — ответила она. Они стояли друг против друга — не как Альфа и подчиненная волчица, а как два хищника, решающие, кто и за чьей спиной имеет право стоять. И оба знали: ни один не отступит ни на дюйм. Питер посмотрел ей вслед, когда она вышла, и тихо пробормотал, обращаясь к пустоте: — Черт. Теперь у мальчишки Стилински действительно были лучшие шансы в этом городе. И это была правда, с которой Питеру Хейлу пришлось научиться жить. Стайлз сидел на кровати, не мигая глядя в потолок, где тени от уличного фонаря сплетались в причудливые, почти живые узоры. Он не знал всех подковерных игр. Не слышал рычания в больничной палате и не видел, как Оливия чертит границы его безопасности прямо перед носом у Хейла. Но он чувствовал это кожей — густое, вибрирующее напряжение, которое заставляло воздух в комнате казаться наэлектризованным. — Кажется, — пробормотал он в пустоту, — я начинаю кому-то серьезно мешать. И впервые в жизни эта мысль не вызвала у него привычного приступа паники или желания немедленно составить план эвакуации в другой штат. Потому что где-то на подкорке билось знание: если за его плечом стоит Волчица, значит, в этой тени неизбежно присутствует и Альфа. Даже если самому Альфе это категорически не по душе. Даже если этот Альфа прямо сейчас мысленно кромсает его имя в списке «раздражающих факторов». Стайлз закрыл глаза и впервые за много ночей уснул сразу. Он понял: в этом городе, пропитанном кровью и древними долгами, он перестал быть просто свидетелем. Он стал частью чего-то большего. А в это время Питер Хейл медленно поднимался с кресла. Его тело больше не напоминало сломанную куклу. Мышцы перекатывались под кожей с хищной, восстановившейся силой. Полнолуние достигло своего пика. — Пора, — коротко бросил он Оливии, которая ждала его у двери. Питер позже признал это только перед собой. Ревность была не к мальчишке как к человеку. И даже не к тому количеству внимания, которое Оливия на него тратила, отрывая от дел стаи. Он ревновал по-настоящему, по-звериному, потому что Оливия выбрала защищать не того щенка, которого выбрал он. Это был тихий, почти вежливый бунт против его воли. Она нашла себе подопечного сама, проигнорировав его «инструмент» в лице Скотта. Альфы такое не любят. Это бьет по самому фундаменту власти. Но иногда — в редких, исключительных случаях — они это принимают. Потому что инстинкт самки в стае иногда видит то, что Альфа пропускает в погоне за силой. И именно это принятие собственной неправоты бесило Питера сильнее всего.