Часть 54. Цена шекспировских страстей

Питер осознал это слишком поздно. Не по запаху крови, а по оглушительному внутреннему разрыву. Так трещит живая ткань стаи, когда ее натягивают до предела, против воли, до хруста костей. Волк внутри него взвыл — коротко, яростно, предупреждающе. — Нет… — выдохнул Питер, уже всё понимая. Оливия была рядом со Скоттом. Потому что не могла иначе. Потому что инстинкт — штука посильнее здравого смысла: волчица не бросает молодняк, даже если этот молодняк ведет себя как законченный идиот. А Скотт… Скотт выбирал чувства. Свою «единственную». Не стаю, не безопасность, не прямой приказ Альфы. Он видел расставленную ловушку, но шагнул в нее, потому что «Эллисон может быть там», потому что в его мире всё еще существовало «правильно», а не «выжил». Охотники вышли из тени слаженно. Профессионально. Без лишнего шума. Слишком много аконита в воздухе. Слишком близкая дистанция. Скотт замер, впервые ощутив ледяное дыхание настоящей смерти. И именно в этот миг Оливия сделала свой выбор. Она шагнула вперед, не раздумывая ни секунды. Просто закрыла щенка собой — плоть к плоти, плечом, спиной, выставив когти. Встала так, как встает мать между хищником и выводком. Выстрел. Не в сердце. Не наповал. Охотники явно решили развлечься, как когда-то с Лорой. Но пуля вошла глубоко, вышибая воздух из легких и перекашивая реальность. — БЕГИ! — рявкнула она Скотту, сорвавшись на звериный хрип. Он не сразу сообразил. Он всегда понимает всё слишком поздно. Когда Питер ворвался на поляну, лес уже был пропитан паникой, металлом и липким чужим торжеством. Он увидел всё в одну секунду: живого, растерянного Скотта и Оливию на колене, прижимающую руку к окровавленному боку. Её кровь. Мир сузился до точки. Это не была ярость. Это была абсолютная, звенящая пустота, в которой не осталось мыслей — только ледяная команда: «Уничтожить». — Уходи… — хрипнула Оливия, заметив его тень. — Не здесь… Питер даже не взглянул на неё. Его взор был прикован к тем, кто осмелился коснуться того, что принадлежало ему. Резьбу сорвало окончательно. Охотники не успели ни осознать масштаб беды, ни закричать. Это была не схватка — это была бойня. Истребление без капли изящества или позерства. Человеческие кости лопались под его пальцами, как сухой хворост. Земля жадно пила кровь, а Питер продолжал рвать, пока не осталось никого, кто мог бы дышать. Скотт, вжавшись спиной в дерево, впервые осознал, что значит стоять рядом с истинным Альфой. Не с лидером, не с мудрым наставником, а со стихийным бедствием, у которого нет тормозов. Когда тишина вернулась, Питер подошел к Оливии и опустился рядом на колени. Его руки била крупная дрожь — не от испуга, а от нечеловеческого усилия, которое требовалось, чтобы не сорваться с места и не пойти вырезать остальных. — Я в порядке… — попыталась она улыбнуться бледными губами. Он вскинул на нее взгляд, от которого кровь стыла в жилах. — Ты не должна была этого делать, — произнес он вкрадчиво. Так тихо, что Скотт невольно отступил на шаг. — Он щенок, Питер, — выдохнула она. — А я… — Моя пара, — оборвал её он. — И ты не обязана закрывать щенков от последствий их собственной глупости. Скотт вздрогнул, его голос сорвался на испуганный шепот: — Я… я не хотел, чтобы так вышло… — начал он, оправдываясь. Питер Хейл поднимался с колен мучительно медленно. Каждое его движение было пропитано с трудом сдерживаемой, ледяной яростью. Он посмотрел на Скотта — долго, не мигая, так, что тому захотелось буквально провалиться сквозь землю. — Ты выбрал любовь, Скотт, — произнес Питер, и в его голосе сквозила ядовитая насмешка. — Поздравляю. Он сделал один короткий шаг ближе, нарушая личное пространство парня. — Теперь тебе придется жить с последствиями этого выбора. Скотт открыл рот, чтобы возразить или извиниться, но не смог выдавить ни звука — горло сдавило спазмом. — Отныне, — продолжил Питер, чеканя каждое слово, — ты больше не идешь первым. Ты не принимаешь решений. Ты не делаешь выбор за эту стаю. Твое право голоса аннулировано. — Питер… — хрипло позвала Оливия, чувствуя, как атмосфера вокруг накаляется до предела. Он обернулся к ней мгновенно. Хищный оскал исчез, а взгляд смягчился — эта перемена предназначалась исключительно ей. — Я здесь. Я рядом, — тихо сказал он, коснувшись её плеча. — Всегда. Но стоило ему снова повернуть голову к Скотту, как в глаза вернулся свинец. — Если еще хоть раз из-за твоей великой любви пострадает кто-то из моей стаи… — он выдержал короткую, звенящую паузу, — я лично напомню тебе, что настоящий Альфа — это не тот, кто умеет сострадать. Это тот, кто устраняет угрозу. Лес погрузился в мертвую тишину. В эту секунду Скотт осознал самое страшное: его чувства к Эллисон больше не были его личным делом. Они стали слабостью, которую враги уже научились использовать против них всех. А Питер Хейл окончательно принял правду, которую так долго отрицал: он готов стать тем самым чудовищем из легенд, если мир решит хотя бы коснуться его волчицы. И больше никаких предупреждений не будет — только удар.