Часть 55. Не злись....

Оливия поставила подпись размашисто, не колеблясь. Не потому, что на неё давили, и не из-за отсутствия выбора. Просто в мире, где погибли люди и остались свидетели, кто-то должен был стать громоотводом. Она сидела на жестком металлическом стуле в участке, пропитанная запахами антисептика и запекшейся крови, и методично выводила буквы под казенным текстом. «Оливия Грей. Присутствовала на месте. Приняла удар на себя. Действовала по собственной инициативе». — Ты хоть осознаешь, под чем подписываешься? — вполголоса спросил помощник шерифа, с тревогой глядя на её бледное лицо. — Осознаю, — отрезала она, не поднимая головы. — Пацан тут ни при чём. Скотт застыл у стены, похожий на собственную тень. Потерянный, раздавленный осознанием того, насколько близко он подвел стаю к пропасти — и насколько реально Питер мог прикончить его за ранение своей пары. — Это всё из-за меня… — едва слышно пробормотал он. Оливия даже не удостоила его взглядом. — Нет, — бросила она ровно. — Это — моя ответственность. И именно эти слова окончательно добили Скотта. Питер почувствовал росчерк её пера через десять минут — не по законам юриспруденции, а через ту самую связь, которая не терпит лжи. Он не влетел в участок фурией, он просто замер в дверном проеме, застигнутый врасплох её решением. — Ты… — начал он и осекся, не находя слов. Оливия подняла на него тяжелый, усталый взгляд: — Я не могла поступить иначе, Питер. И вот тут его накрыло. Не яростью Альфы, а ледяным бешенством пары. — Сначала ты закрываешь его своим телом, — заговорил он глухо, и от этого тона Скотт невольно вжал плечи. — А теперь ты берешь на себя весь этот юридический дерьм под протокол.— Он щенок, Питер. Ему не вывезти следствие. — А ты — моя волчица! — отрезал он, и в голосе прорезался металл. — Ты не расходный материал для спасения чужих жизней, Оливия. Она начала подниматься, превозмогая вспышку боли в боку. — И что ты предлагал? Стоять и смотреть, как его пускают на фарш? — Я хочу, чтобы ты была жива, — жестко выговорил он, сокращая дистанцию. — И чтобы ты не принимала решения за нас обоих, какими бы «правильными» они тебе ни казались. Воздух в допросной стал плотным, искрящим от взаимного напряжения. Это была та самая опасная точка, где нет врагов, но есть невыносимая близость боли. — Я не собираюсь извиняться, — тихо, но твердо произнесла Оливия. — Я бы сделала это снова. Каждую секунду этого боя.Питер до хруста сжал челюсти, глядя ей в глаза. — Вот именно это меня и бесит сильнее всего. Он резко отвернулся к окну. Не от недостатка чувств — а от того, что любил её слишком сильно, чтобы иметь силы принять её готовность к самопожертвованию. Скотт застыл посреди коридора, оглушенный тишиной, которая была громче любого крика. — Я правда не думал, что всё обернется вот так… — начал он, едва выйдя за порог допросной. — ЗАТКНИСЬ. Стайлз ударил его первым. Не наотмашь, не в полную силу — коротким, злым толчком в плечо, от которого Скотт покачнулся, скорее от неожиданности, чем от боли. — Ты вообще соображаешь, что сейчас произошло?! — прошипел Стайлз, и его голос сорвался на свистящий шепот. — Она могла умереть, Скотт! Там, на пустыре, из-за тебя! — Я не просил её подставляться! — вскинулся Скотт, пытаясь защититься. — Вот в этом и вся твоя проблема! — перебил его Стайлз, тыча пальцем другу в грудь. — Ты не видишь дальше собственного носа! Это тебе не гребаная шекспировская драма, где ты — страдающий герой. Это стая. Это живые люди. Это реальные последствия, которые разгребают другие! Скотт понуро опустил голову, глядя на свои ботинки. — Я просто хотел как лучше… — Все идиоты в истории говорили именно так, — отрезал Стайлз, тяжело дыша. — А потом кто-то другой истекал кровью на кафеле. Он заставил себя сделать глубокий вдох, унимая дрожь в руках. — Ты жив сейчас не потому, что был прав, Скотт. — Стайлз выдержал тяжелую паузу. — А только потому, что тебя прикрыли собой те, кого ты даже не удосужился послушать. Скотт медленно кивнул. В этот раз осознание пробилось сквозь пелену его идеализма. По-настоящему. Питер замер у окна в конце коридора, превратившись в неподвижное изваяние. Он стоял спиной ко всем, отгородившись от мира невидимой стеной холода.Оливия подошла бесшумно. Осторожно, зная, насколько тонка сейчас грань между его самообладанием и первобытным хаосом. — Я не против твоей злости, Питер, — тихо произнесла она. — Просто не позволяй ей забирать тебя надолго. Он не обернулся, продолжая сверлить взглядом темноту за стеклом. — Я злюсь не на тебя, Оливия, — признался он наконец, и его голос прозвучал на удивление глухо. — Я в бешенстве от того, что этот мир всё еще требует от тебя платить своим здоровьем и свободой за чужую непроходимую глупость. Оливия мягко, почти невесомо накрыла его ладонь своей. — Тогда научи их, — сказала она. — Сделай так, чтобы им больше не хотелось ошибаться. Питер прикрыл глаза, чувствуя тепло её кожи. — Я уже начал этот урок, — отозвался он. За стеклом стремительно густели сумерки, поглощая очертания города. Стая училась. Процесс шел мучительно, через шрамы и юридические протоколы. Но теперь это было всерьез. Потому что Питер Хейл впервые за долгие годы по-настоящему испугался — и этот страх сделал его абсолютно беспощадным учителем.