Часть 36. Грёзы 1: Затмение

POV Усаги. У каждого из нас есть своя мечта. Это странное, хрупкое создание, которое живёт где-то в глубине души. Порой она кажется почти призрачной, эфемерной, как утренний туман над бухтой Токио, а порой — настолько осязаемой, что, кажется, стоит лишь протянуть руку, и пальцы коснутся её тёплой поверхности. Мы лелеем свои мечты, прячем их от чужих глаз или, наоборот, кричим о них на весь мир, но в конечном счёте именно они ведут нас по жизни, как путеводные звёзды. Иногда мечты сбываются с ослепительной лёгкостью, даря нам минуты чистого счастья, а иногда рассыпаются в прах, оставляя после себя лишь горечь утраты. Но даже тогда мы не перестаём мечтать. Это наша природа — верить в лучшее, даже когда вокруг сгущаются сумерки. Сегодня был особенный день. Солнечное затмение. Небесное шоу, которое приковывает к себе взгляды миллионов людей по всему миру, заставляя их на мгновение забыть о суете повседневности и поднять головы к небу. Девочки, Чибиуса и я решили выбраться в парк, чтобы стать частью этого зрелища. Мы хотели просто понаблюдать за редким явлением, разделить этот момент тишины и величия космоса. Однако, в отличие от всех остальных зевак вокруг нас, мы с моей будущей дочерью прекрасно знали, что таит в себе эта красивая астрономическая картина. Затмение всегда было для нас не просто игрой теней, а предвестником перемен, и чаще всего — тревожных. Поэтому, пока толпа радостно гудела в предвкушении, мы с Чибиусой переглянулись, и я молча сжала её ладошку, давая понять: мы настороже. Внутри меня уже пульсировала знакомая, холодная тревога, предчувствие грозы, которая вот-вот разразится над нашими головами. Вокруг нас царила та особенная, лихорадочная атмосфера, которая всегда возникает перед большим городским событием. Взрослые показывали пальцами в небо, дети с визгом носились между скамеек, а старики задумчиво перешёптывались, вспоминая приметы. Все вокруг загадывали желания, словно в Новый год, веря в магию этого мига, когда светило прячется за тенью нашей планеты. Минако, которая никогда не могла усидеть на месте и всегда была в центре всеобщего внимания, первой поддалась этой всеобщей волне воодушевления. Её глаза буквально загорелись, когда она услышала, как какая-то девушка прошептала подружке о том, что сейчас самое время загадать самое сокровенное. Минако вскочила на скамейку, раскинув руки в стороны, как настоящая актриса на сцене, и её звонкий голос разнёсся над нашими головами. — Я хочу стать звездой! Самой-самой популярной звездой во всей Японии! А может быть, и во всём мире! — воскликнула она, сверкая белозубой улыбкой. — Чтобы мои песни пели на каждом углу, чтобы мои постеры висели в каждой комнате, а мои фанаты устраивали овации, стоило мне только появиться на сцене! Она грациозно покружилась, и солнечные лучи, которые ещё не успела скрыть тень, запутались в её длинных светлых волосах, превращая их в золотой нимб. Я невольно улыбнулась. Минако всегда умела заражать нас своим энтузиазмом, даже если её желания казались немного ребяческими. В ней была та жизненная сила, которая не позволяла нам унывать в самые тёмные времена. Макото, которая стояла рядом, прислонившись спиной к старому дубу, тепло рассмеялась над порывом подруги. Но потом её взгляд стал задумчивым, почти мечтательным. Она сложила руки на груди и посмотрела куда-то вдаль, за горизонт, словно пыталась разглядеть там своё будущее. — А я мечтаю о другом, — тихо, но с такой уверенностью, что я невольно прислушалась, произнесла она. — Я хочу выйти замуж. По-настоящему, один раз и навсегда. Представляете: уютный дом с большим садом, где я буду выращивать цветы. И небольшая кондитерская, где будет пахнуть свежей выпечкой и ванилью. Я буду вставать рано утром, печь пирожные, поливать розы… А вечером меня будет ждать дома добрый, сильный и заботливый муж, который по достоинству оценит мои старания. Мы будем жить долго, счастливо и ни о чём не жалеть. Её голос дрогнул на последних словах, и я заметила, как в её глазах мелькнула тень грусти. Макото всегда была той, кто хотел семьи и тепла. Она потеряла своих родителей слишком рано, и её душа, такая большая и щедрая, постоянно искала родственную душу, с которой можно разделить эту жизнь. Я понимала её, как никто другой. Ами, которая стояла чуть поодаль с умным видом, поправила очки и улыбнулась своим мыслям. Она никогда не кричала о своих мечтах, предпочитая обдумывать их с хирургической точностью. — Моя цель проста, но трудна, — сказала она своим ровным, спокойным голосом, который всегда действовал на меня успокаивающе. — Я хочу стать врачом. И не просто врачом, а тем, кто сможет найти способ победить все болезни. Я мечтаю о том дне, когда медицина сможет справиться с любым недугом, чтобы никто никогда не терял своих близких из-за того, что мы ещё чего-то не знаем. Я украдкой посмотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается тепло. Ами даже не догадывалась, насколько пророческими были её слова. Если бы она знала, что благодаря нашему священному серебряному кристаллу и нашей борьбе в грядущих веках, человечество действительно приблизится к этому идеалу… Но сейчас, в этом парке, под надвигающейся тенью, она была просто девочкой, мечтающей об исцелении мира. И я решила сохранить этот секрет при себе. Ей не нужно было знать о тяжести грядущих битв, чтобы верить в свою мечту. Рей, которая всё это время стояла с закрытыми глазами, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, наконец медленно выдохнула и заговорила. В её голосе всегда звучала особая, древняя мудрость, которая делала её старше своих лет. — Моя мечта… она связана с храмом, — произнесла она, глядя на язычки пламени, которые колыхались в ритуальных чашах неподалёку. — Я хочу достойно продолжить дело дедушки. Я хочу стать настоятельницей храма Хикава. Не просто номинальной главой, а истинной хранительницей этого места силы. Я хочу, чтобы люди приходили в наш храм и находили там покой, я хочу очищать их души от скверны и помогать им находить правильный путь. Её глаза, тёмные и глубокие, встретились с моими на мгновение. Эта мечта была воплощением её сути — строгая, серьёзная, почти пророческая. Рей всегда чувствовала свою связь с потусторонним миром, и её желание было не просто капризом, а осознанным выбором судьбы. Я же молчала, сжимая в руке брошь. Мои мечты уже давно переплелись с реальностью. Я мечтала о мире. О том, чтобы все, кто мне дорог, были счастливы. И о том, чтобы Мамору… чтобы мы наконец-то обрели покой. Внезапно мир вокруг нас изменился. Я почувствовала это прежде, чем увидела. Тишина, которая висела в воздухе, стала слишком тягучей, а небо — неестественно тёмным. Солнечный диск начал медленно, но неумолимо закрываться тенью Луны. Затмение вступало в свою активную фазу. Я повернулась к Мамору. Он стоял чуть поодаль, облокотившись на перила моста, и смотрел на небо. Я заметила, как его плечи напряглись, а спина выпрямилась. А затем он вздрогнул, словно от удара током, и его рука инстинктивно схватилась за грудь, прямо над сердцем. Его лицо исказила гримаса боли, и он пошатнулся. — Усаги… — Его голос, обычно спокойный и уверенный, сейчас звучал хрипло и напряжённо. Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах страх. Не панику, а именно глубокий, первобытный страх. — Ты говорила мне о проклятии. О том, что на меня наложили какое-то заклинание. Это оно? Это та самая Чёрная роза, которая… которая заперта внутри меня? Я чувствую её. Она словно шевелится там, пускает корни. — Он судорожно сглотнул и с мольбой посмотрел на меня. — Скажи мне… Я не могу сам снять это? Просто силой воли? Пока не стало слишком поздно? Я должен знать, Усаги. Я подошла к нему и взяла его за руку. Мои пальцы дрожали. Я чувствовала его боль и страх так остро, словно они пронзили и меня насквозь. Это было хуже, чем если бы я страдала сама. Глядя в его глаза, я видела отражение той тёмной печати, которая тяготила его душу. — К сожалению, нет, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Я хотела бы сказать тебе иное, Мамору, но я не могу лгать тебе. Я пока не знаю всех планов нашего врага, не знаю, зачем тебя прокляли именно так. Но снять это заклинание самостоятельно ты не сможешь. Оно слишком глубокое, оно вплетено в твою сущность. Только одно может помочь тебе: ты должен пробудить свой золотой кристалл. И встретить Гелиоса. Мамору нахмурился, пытаясь переварить мои слова. Его рука всё ещё сжимала грудь, но дыхание начало выравниваться. — Гелиос… — повторил он, и его голос эхом отозвался у меня в ушах. — Ты уже называла мне это имя. Там… в будущем, в тридцатом веке. Он был хранителем, да? — Да, — кивнула я, чувствуя, как ветер холодит мои щёки. — Гелиос — это хранитель Золотого Кристалла Земли. Он обитает в Элизиуме, в самом сердце нашей планеты. И только он сможет помочь тебе контролировать ту силу, которая дремлет в тебе. Пока ты не пробудишь свой кристалл, проклятие будет сковывать тебя, высасывая энергию. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент нас прервал дружный возглас девочек. Затмение достигло своего апогея. Мы все как один подняли головы к небу. Последний краешек Солнца исчез за чёрным диском Луны. Мир вокруг погрузился в нереальный, зловещий полумрак. Тени стали длиннее и острее, а воздух — прохладным и густым. На несколько секунд наступила абсолютная тишина, словно сама природа затаила дыхание. И в этот самый момент я увидела это. Прямо в центре тёмного диска, там, где должна была сиять корона солнечной короны, проступили очертания. Сначала я подумала, что это оптическая иллюзия. Но нет. Это был корабль. Огромный, неестественный, будто сотканный из чистых теней и багровых прожилок. Он двигался, пульсируя, как живое сердце, и стремительно приближался к Земле, нарушая гравитацию и законы физики. А затем, прямо из этого мрака, раздался голос. Сладкий, вкрадчивый, обволакивающий, словно сироп, который обещал сладость, но приносил лишь липкую смерть. Он звал всех посетить цирковое представление, обещал чудеса и веселье. Но этого было мало. Одновременно с этим я увидела другое. Призрачный, но ослепительно прекрасный силуэт. Пегас. Он парил в небесах, его крылья переливались серебром и лунным светом, а грива струилась, как волшебный туман. Он был печален. Он искал свою избранницу, и я чувствовала, как его отчаянный зов пронизывает само пространство вокруг нас. — Вы тоже это видели? — первой нарушила тишину Рей, и в её голосе слышалось непривычное изумление. Она сжала свой духовный талисман так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Что это вообще было за жуткое судно? — нахмурилась Минако, и её обычная жизнерадостность испарилась без следа, уступив место боевой настороженности. — У меня мурашки по коже от одного его вида. — Это наши враги, — сказала я тихо, но в моём голосе прозвучала сталь. Я повернулась к девочкам, чувствуя, как в груди разгорается знакомое пламя защитницы. — Не те, кого мы ждали, но те, кто уже здесь. Нам нужно быть очень осторожными. Это не просто представление. Это ловушка. Все синхронно кивнули. В их глазах я видела не страх, а решимость. Мы прошли через столько битв, что этот новый вызов не заставил нас дрожать. Мы были готовы. Чибиуса прижалась ко мне, и я обняла её за плечи, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко. Я посмотрела на Мамору. Он встретил мой взгляд и слабо, но ободряюще улыбнулся. Мы снова были вместе, и перед лицом новой угрозы это было главным. Что бы ни принесло это затмение, мы встретим это с высоко поднятыми головами. Мы — Сейлор воины. И мы не сдадимся никогда. *** Мы ненадолго разошлись. Это было странное, почти неестественное решение — разделиться в такой момент, когда небо всё ещё хранило отголоски только что пережитого затмения, а воздух был наполнен электричеством недавней магии. Девочки отправились разведать обстановку с разных сторон парка: Рей и Ами направились к храмовой роще, чтобы проверить, не нарушены ли там защитные барьеры, а Минако с Макото пошли к главной сцене, откуда доносилась та самая сладкая, приторная музыка, обещавшая чудеса. Я же, Мамору и Чибиуса решили прогуляться по импровизированной ярмарке, которая, словно гриб после дождя, выросла буквально за несколько часов в честь прибытия загадочного цирка. Повсюду царила та особенная, лихорадочная суета, которая бывает только на больших праздниках. Яркие разноцветные фонарики, развешанные между деревьями, отбрасывали причудливые тени на лица прохожих. Играла весёлая, немного старомодная музыка, доносившаяся из динамиков, укреплённых на столбах. Продавцы сладостей наперебой зазывали покупателей, предлагая золотистый сахарный хлеб, хрустящую карамель на палочках и разноцветные леденцы, похожие на драгоценные камни. Маленькие дети с визгом носились между взрослыми, размахивая яркими бумажными ленточками и флажками с изображением весёлого клоуна. Воздух был густым от запаха жареного теста, корицы и чего-то сладкого, приторного, почти удушающего. И среди всего этого веселья, среди этого карнавала красок и звуков, я остро ощущала тонкую, едва заметную трещину в реальности. Тень надвигающейся беды, которую чувствовали только мы — те, кто знал цену этим маскарадам. Это было похоже на диссонанс в идеально звучащей мелодии: нота, которая звучала чуть фальшиво, заставляя внутренний голос бить тревогу. Я видела, как Мамору напряжённо оглядывается по сторонам, его челюсть сжата, а в глазах застыла настороженность. Чибиуса тоже была начеку: её маленькие пальчики то и дело сжимались в кулачки, а взгляд цепко выхватывал каждое движение в толпе. Я решила, что нам нужно немного отвлечься. Иначе мы просто сойдём с ума от этого ожидания, прежде чем враг даже успеет нанести первый удар. Мне нужно было, чтобы мы снова почувствовали себя просто семьёй, а не воинами, стоящими на пороге битвы. Поэтому, как и в те времена, когда мы только начинали наши прогулки по Токио, я с Чибиусой принялась уговаривать Мамору. Мы встали по обе стороны от него, заглядывая ему в глаза с самым невинным выражением, на которое только были способны. — Ну, Мамору-сама! — протянула я, слегка надув губы и делая большие, умоляющие глаза. — Ты только посмотри, какие они красивые! Прямо как настоящие волшебные! Чибиуса тут же подхватила, вцепившись в его рукав и слегка покачивая его: — Папа! Ну пожалуйста-пожалуйста! Я никогда в жизни не видела таких блестящих штучек! Они, наверное, показывают целые вселенные! Мамору тяжело вздохнул, закрыл глаза на секунду, и я видела, как на его губах заиграла едва заметная, усталая улыбка. Он провёл рукой по своим тёмным волосам, поправил очки и посмотрел на нас с той особенной, снисходительной нежностью, которая всегда появлялась у него, когда мы начинали свою «объединённую атаку». — Вы хоть понимаете, что у меня совершенно нет шансов перед вашим дуэтом? — спросил он, и в его голосе звучала притворная обречённость. — Это нечестно. Двое против одного — это нарушение всех правил ведения переговоров. — Но ты же нас любишь! — хором ответили мы с Чибиусой, и наши голоса слились в один задорный смех. Он покачал головой, но уже доставал кошелёк. Продавец, пожилой мужчина с добрым лицом, улыбнулся нам и протянул два калейдоскопа, украшенных яркими лентами и блёстками. Один был розовым, как утренняя заря, а другой — глубокого фиолетового цвета, похожего на ночное небо. Я взяла розовый, а Чибиуса схватила фиолетовый, прижимая его к груди, словно самую большую драгоценность. Но в этот момент, когда Мамору расплачивался и мило шутил с продавцом о том, что теперь ему придётся экономить на обедах, я заметила нечто, что заставило моё сердце сжаться. Чибиуса почти не улыбалась. Да, она старалась, она играла свою роль — счастливого, озорного ребёнка, который радуется новой игрушке. Но я знала свою дочь. Я знала её как никто другой. Её глаза, эти прекрасные тёмно-розовые глаза, которые так напоминали мне глаза Мамору, выдавали её с головой. В них не было той искренней, беззаботной радости, которая обычно вспыхивала в ней при любой мелочи. В них застыла тихая, глубокая грусть, которую она отчаянно пыталась спрятать за маской веселья. Я поняла причину. Несколько дней назад, когда мы оставались вдвоём в нашей комнате, Чибиуса показала мне письмо. Тонкий лист пергамента с печатью Хрустального Токио, прибывший по временному каналу. В нём было всего несколько строк, но этих строк хватило, чтобы разбить её маленькое сердечко на тысячу осколков. Ей пришёл приказ вернуться в тридцатый век. Миссия в двадцать первом веке была выполнена. Её присутствие здесь могло нарушить хрупкое равновесие временной линии, и она должна была покинуть нас. Я видела, как она пыталась держаться, как храбрилась, улыбаясь мне и говоря, что всё в порядке. Но я чувствовала, что внутри она разбита. Для неё я была не просто «принцессой Усаги» из прошлого, не просто той женщиной, которая станет её матерью в будущем. Я была мамой «здесь и сейчас». Настоящей, живой, тёплой. Той, чью руку можно было сжать и почувствовать ответное пожатие. Той, к которой можно было прижаться в трудную минуту, вдыхая родной запах. Той, которую можно было обнять, не опасаясь нарушить ход времени, не думая о том, что это всего лишь отголосок прошлого. Я знала, что её миссия в двадцать первом веке подошла к концу. Логически я понимала, что так будет лучше, что она должна вернуться в свою эпоху, к своим обязанностям юной принцессы. Но моё сердце, моя душа матери, отказывалась принимать эту мысль. Как можно было отпустить свою дочь, зная, что ты не увидишь её целую вечность? Как можно было улыбаться ей на прощание, когда внутри всё разрывалось от боли? Музыка вокруг нас звучала всё громче, фонарики всё ярче переливались, но для меня мир как будто сузился до одной точки — до этой девочки, стоящей рядом со мной. Её плечи были опущены, и она рассеянно крутила в руках купленный калейдоскоп, даже не глядя в него. Я не выдержала. Я больше не могла притворяться. Я наклонилась к ней, опустившись на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Моя рука мягко легла поверх её холодных пальчиков. — Чибиуса… — прошептала я, стараясь, чтобы в моём голосе не дрожали слёзы. — Я здесь. Ты слышишь меня? Я всегда буду рядом. Даже когда ты вернёшься домой. Даже когда между нами будут тысячелетия. Она подняла на меня свои огромные глаза, и я увидела в них влажный блеск. Её губы дрогнули, и я поняла, что она изо всех сил борется с желанием разрыдаться. — Мама… — выдохнула она так тихо, что это слово услышала только я. — Я не хочу… я не хочу уезжать. Я притянула её к себе, обнимая так крепко, как только могла, чувствуя, как её маленькое тельце дрожит от сдерживаемых рыданий. Она прижалась ко мне, вцепившись в мою куртку, словно боялась, что если отпустит — я просто растворюсь в воздухе, превращусь в сон или воспоминание. Я гладила её по волосам, чувствуя, как мои собственные слёзы обжигают глаза, но я не давала им пролиться. Я должна быть сильной ради неё. Я должна показать ей, что всё будет хорошо, даже если сама в это не верила до конца. Мамору подошёл к нам и положил свою большую, тёплую ладонь мне на спину, а другой рукой нежно коснулся плеча Чибиусы. Он ничего не сказал — он просто был рядом, и этого было достаточно. Его молчаливая поддержка дарила мне силы, которые, казалось, уже покидали меня. Мы стояли так, под этим странным, возвращающимся к жизни небом, пока солнце постепенно выходило из-за тени Луны. Мир вокруг снова наполнялся светом, краски становились ярче, тени — короче. Карнавал продолжал шуметь, но для нас он стал лишь размытым фоном. Время текло иначе, когда знаешь, что каждая секунда, проведённая вместе, — на вес золота. Но даже сквозь пелену грусти и предчувствия разлуки, я ощущала в воздухе нечто иное. Этот запах, этот электрический разряд в атмосфере… он не был связан с нашим прощанием. Это был запах грядущего сражения. Я чувствовала: впереди нас ждёт нечто куда более мрачное, чем любая тень, любой страх или слёзы. Это было как дыхание зверя, который затаился в темноте и ждал своего часа. И когда он прыгнет, мы должны быть готовы. Я подняла глаза к небу, где тучи медленно рассеивались, открывая ясную, почти летнюю синеву. Но под этой синевой, как чёрное пятно на картине, всё ещё витал невидимый силуэт того корабля. — Мы справимся, — прошептала я самой себе, обращаясь одновременно к будущему и к настоящему. — Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. *** Тот вечер выдался на удивление тихим и тёплым. После всего пережитого за день — после зловещего затмения, после появления загадочного корабля и призрачного Пегаса, после той тягучей, полной недосказанности прогулки по ярмарке — нам всем нужно было просто побыть вместе, в покое и безопасности. Мы расположились в квартире Мамору, которая всегда казалась мне маленьким островком стабильности в бушующем море нашей странной жизни. Здесь пахло книгами, свежезаваренным чаем и чем-то родным, неуловимо домашним. Наконец, когда мы все переоделись в мягкие, уютные пижамы — я в свою любимую розовую с кроликами, Чибиуса в светло-голубую с розами, а Мамору в свою обычную тёмно-синюю — мы уселись на его широкой кровати. В руках у нас были наши новые калейдоскопы, купленные сегодня на ярмарке. Они переливались на свету настольной лампы, отбрасывая на стены причудливые радужные узоры. Мы крутили их, рассматривая бесконечные симметричные узоры, и я видела, как в этих цветных осколках отражаются огоньки лампы, создавая иллюзию другого мира. Мамору сидел рядом с нами, опершись спиной о спинку кровати. Он был непривычно расслаблен: его очки лежали на тумбочке, тёмные волосы слегка растрепались, а на лице застыло выражение тихого, умиротворённого счастья. Я заметила, как он время от времени поглядывает на нас, и в его взгляде читалась искренняя благодарность. Словно ему давно хотелось, чтобы мы просто тихо посидели все вместе, без внезапных монстров, без криков «в бой!» и без вечной беготни по крышам. Ему хотелось просто быть с нами. Быть семьёй. И я понимала его, как никто другой. — Знаешь, — тихо произнёс он, кивая на наши калейдоскопы, — когда я был маленьким, у меня тоже был такой. Я мог смотреть в него часами, представляя, что внутри живут маленькие стеклянные феи. — А что с ним случилось? — спросила Чибиуса, отрывая взгляд от своего узора. Мамору улыбнулся той своей лёгкой, чуть загадочной улыбкой: — Я разбил его, когда пытался дотянуться до книги на верхней полке. С тех пор я решил, что лучше читать, чем смотреть в игрушки. — Но в игрушках тоже есть магия, — возразила я. — Иногда даже больше, чем в книгах. Они хранят наши мечты. Мы ещё некоторое время болтали о всяких пустяках: о том, какой сорт чая лучше заваривать перед сном, о том, какие цветы распустились в парке, о том, будет ли дождь завтра. Обычные, человеческие разговоры, которые так не вязались с тем, что мы знали о грядущем. Но именно в этой обычности, в этой иллюзии спокойной жизни и скрывалась самая большая ценность. Когда пришло время ложиться спать, я начала замечать, что Чибиуса ведёт себя как-то странно, напряжённо. Она постоянно ёрзала под одеялом, то садилась, то снова ложилась, комкала край простыни. Её руки были холодными, и она то и дело облизывала губы, словно собиралась что-то сказать, но не решалась. Я знала, что она всегда мечтала скорее повзрослеть. Стать высокой, грациозной, сильной, настоящей будущей королевой Серебряного Тысячелетия, которой её считали все окружающие. Она так старалась быть серьёзной, ответственной, взрослой. Она часто копировала мои жесты, мои интонации, пытаясь казаться старше. Но внутри… внутри она всё ещё оставалась ребёнком. Тем же самым маленьким ребёнком, который когда-то впервые появился в моей жизни, капризным и своенравным, но таким ранимым. Она просто хотела, чтобы её не дразнили, не сравнивали с идеальной принцессой, а принимали такой, какая она есть — со всеми её страхами, неуверенностью и детскими желаниями. Я уже почти задремала, погружаясь в тёплое, вязкое забытьё, когда услышала лёгкое шуршание ткани. Чибиуса снова села на кровати, и я почувствовала на себе её взгляд. — Не спится? — спросила я, приоткрыв один глаз и улыбнувшись ей в темноте. Она замялась, покусывая губу. Её глаза блестели в тусклом свете ночника, и в них отражалось что-то одновременно детское и не по годам мудрое. — Завтра мне всё равно придётся возвращаться в будущее, — сказала она тихо, почти шёпотом. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. — Мама… расскажите мне сказку на ночь. Пожалуйста. Она присела на кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Её голос звучал не как у принцессы, а как у маленькой девочки, которая скучает по дому. Она смотрела на меня с мольбой, и в этом взгляде было столько доверия, что у меня сжалось сердце. — В детстве мама всегда рассказывала мне сказки перед сном, — продолжила она, и в её голосе появилась задумчивая ностальгия. — Особенно я любила одну… о зеркалах. Она говорила, что в каждом отражении живёт своя тайна. И что зеркала помнят всё: и радость, и печаль, и даже то, что мы не говорим вслух. Она прищурилась так выразительно, что я едва не рассмеялась, несмотря на тяжесть момента. В этом жесте было что-то до боли знакомое — так хитрила я сама в её возрасте. Ей явно хотелось посмотреть, как я отреагирую. Она до сих пор помнила мою детскую, почти иррациональную боязнь зеркал. Как я в детстве боялась смотреться в них, ожидая увидеть что-то жуткое. Как я просила Мамору провожать меня до ванной и обратно. — Мама говорила, — продолжала Чибиуса, и её голос стал таинственным, почти зловещим, — что по ту сторону стекла скрывается тёмный-претёмный мир. Там живут наши страхи и несбывшиеся желания. И что в новолуние нельзя смотреться в зеркало. Иначе оно может заметить тебя, протянуть свои прозрачные руки и утянуть в свою холодную, беззвёздную глубину. Навсегда. Она замолчала и уставилась на меня, явно ожидая бурной реакции. В её глазах плясали озорные искорки. Уж не знаю, чего она добивалась — напугать меня? Проверить мою реакцию? Убедиться, что я всё та же, что и раньше, что время не изменило меня? Но вместо того, чтобы вздрогнуть или притвориться испуганной, я только тихо хмыкнула, отвернулась и уютнее устроилась под одеялом, зарываясь носом в подушку. — Знаешь, Чибиуса, — сказала я сонно, пряча улыбку в складках простыни, — страшилки про зеркала — это для тех, кто боится увидеть в них правду. А я уже давно перестала бояться. Потому что я знаю, кто я есть. И я знаю, что любовь сильнее любого отражения. Спи. Завтра у нас будет тяжёлый день, и нам нужны силы. За её спиной, в дверном проёме, я заметила фигуру Мамору. Он стоял там, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нас. Его глаза блестели в темноте, и в них читалась такая нежность, что у меня перехватило дыхание. Он безмолвно наблюдал за этой сценой, за нашей маленькой семейной традицией, и я видела, как он сдерживает улыбку. Я моргнула ему, давая понять, что всё в порядке, что мы просто делимся магией друг с другом, как умеем. Он кивнул, и бесшумно растворился в коридоре. Я слышала, как Чибиуса вздохнула, потом тихонько легла рядом. Её дыхание постепенно выравнивалось, становясь ровным и глубоким. Но я знала, что она не спит. Она думала. О том же, о чём думала я. О том, как трудно прощаться, даже когда знаешь, что увидишься снова. О том, что завтрашний день принесёт не только разлуку, но и что-то новое — тёмное и непонятное. И о том, как страшно смотреть вперёд, когда не знаешь, что там увидишь. Но в этом страхе была и надежда. Потому что мы были вместе. Пусть даже только на одну ночь. Пусть даже завтра нас ждёт всё та же борьба и всё то же прощание. Но сейчас, в этой тёплой комнате, под шёпот дождя за окном, мы были в безопасности. *** А в это же время, в самом сердце тьмы, далеко от уютного света ночника, царила совсем иная атмосфера. В глубине того самого корабля, который мы видели во время затмения, в помещении, погружённом в багровый полумрак, старая, сгорбленная женщина с лицом, изборождённым морщинами, сидела в резном кресле, напоминающем трон. Её глаза, выцветшие и мутные, щурились от слабого света, проникающего сквозь иллюминаторы. — Так-так… — ворчала старушка, лениво отмахиваясь от солнечных лучей, пробивающихся сквозь туман. — Циркон, солнце слишком яркое в это время года. Эта проклятая звезда раздражает мои глаза. Одни неприятности от этого света. То спина ломит, то глаза слезятся… Ночью хоть отдохнуть можно. Темнота меня успокаивает. Она скрывает, она не раздражает, она даёт силу. Она тяжело вздохнула и опёрлась на резную трость с набалдашником в виде чёрного шара. — Ладно, — продолжила она, и голос её зазвучал громче, резче, теряя старческую дряхлость и наполняясь властными, металлическими нотами. — Нужно закончить со всеми хлопотами, иначе покоя нам не будет. Я хочу, чтобы к завтрашнему вечеру всё было готово. Чтобы ни одна деталь не ускользнула от моего внимания. Эй, вертихвостки! — крикнула она, повышая голос до пронзительного визга. — Вы помните, что должны сделать?! Из тени, в нескольких шагах от её трона, послышалось шуршание ткани и звонкий, слаженный смех. Из мрака выступили четыре фигуры — девушки в необычных, экстравагантных нарядах, с ярко накрашенными лицами. Они двигались с кошачьей грацией, их глаза сверкали в полумраке хищным блеском. — Да, бабуля Циркония! — в унисон ответили четыре женских голоса, и в них звучала одновременно весёлая дерзость и покорность. — Квартет Амазонок и заклинательниц сфер тебя не подведёт! Мы сделаем всё в лучшем виде. Соберём всю энергию, как ты приказала. Ни один глупый Сейлор воин не сможет помешать нам. Они расхохотались, и их смех эхом разнёсся по тёмным коридорам корабля, смешиваясь с завыванием ветра. Где-то вдалеке слышалась цирковая музыка, весёлая и беззаботная, которая манила ничего не подозревающих людей в ловушку. Тени на стенах плясали, словно живые, и в их танце чувствовалось приближение бури. *** Утро наступило неожиданно резко, словно кто-то невидимый рывком отдёрнул занавес ночи. Я проснулась от странного, щекочущего ощущения, которое никак не удавалось связать с реальностью. В моей голове всё ещё звучали обрывки сна — яркого, почти осязаемого, наполненного лунным светом и шелестом крыльев. Я видела Чибиусу. Она летела по ночному городу, высоко над сияющими огнями Токио, и под ней был не просто ветер — под ней был Гелиос. Его огромные серебристые крылья рассекали воздух, оставляя за собой светящийся шлейф, похожий на млечный путь. Но самое удивительное было не в этом. Она звала его. Снова и снова. Его имя срывалось с её губ, как молитва, как заклинание, как самое сокровенное желание, которое она не решалась произнести вслух. Я резко села на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Рядом, на соседней подушке, спала Чибиуса — она свернулась калачиком, поджав под себя ноги, и её лицо было безмятежным, почти детским. Но я-то знала, что этот сон был не просто плодом моего воображения. В нём была та особая, едва уловимая вибрация, которая всегда сопровождала пророческие видения. Я выскользнула из комнаты и прошла на кухню, где уже сидел Мамору. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, а в руках он держал чашку с остывшим кофе, которую даже не подносил к губам. В его взгляде читалась та же самая тревога, что терзала и меня. — Тебе тоже приснилось? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучала не вопрос, а утверждение. Я кивнула, садясь напротив него и обхватывая ладонями тёплую кружку с чаем, которую он молча подвинул ко мне. — Да. И знаешь… я уверена — это не просто сон. Это предзнаменование. Что-то связывает Чибиусу и Гелиоса глубже, чем мы думаем. Возможно, даже сильнее, чем мы могли предположить. Мамору хотел что-то ответить, но в этот момент его лицо исказила гримаса острой, пронзительной боли. Он резко выдохнул, схватившись за грудь, и его пальцы побелели от напряжения. Проклятие, запертое в его сердце, рвалось наружу, с каждым днём становясь всё сильнее, всё невыносимее. Я видела, как оно пульсирует под его кожей — тёмное, живое, злое. Это было похоже на то, как если бы внутри него росла чёрная роза с шипами, которые впивались в самую душу. Я не раздумывая вскочила и поднесла руки к его груди. Мой серебряный кристалл отозвался мгновенно — он запульсировал тёплым, золотистым светом, который перетекал из моих ладоней в его тело. Я направила всю свою силу, всю свою любовь, всё своё отчаяние в этот поток света. Боль на лице Мамору начала медленно угасать, его дыхание выровнялось, и он смог, наконец, разжать пальцы, впившиеся в воротник рубашки. — Спасибо, Усаги, — прошептал он, и в его глазах блеснула благодарность. — Ты всегда спасаешь меня. Но я знала правду. Это было лишь временное облегчение. Как пластырь на глубокую рану. Пока мы не найдём способ пробудить его золотой кристалл, пока не встретим Гелиоса, проклятие будет возвращаться снова и снова, и каждое его возвращение будет сильнее предыдущего. Я сжала его руку, пытаясь передать ему свою уверенность, хотя внутри сама дрожала от страха. Мы собрались втроём — я, Мамору и только что проснувшаяся, заспанная Чибиуса. Она всё ещё тёрла глаза и зевала, но в её взгляде уже читалась та особая серьёзность, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что приближается что-то важное. Мы оделись молча, почти не разговаривая, словно боялись спугнуть хрупкую тишину этого утра. Каждый из нас знал, что день будет трудным. Каждый из нас чувствовал, что это, возможно, последние часы, которые мы проведём вместе в этом времени. Мы решили проводить Чибиусу в парк — то самое место, где обычно открывались врата времени. Солнце уже поднялось достаточно высоко, заливая всё вокруг мягким, золотистым светом, но в этом свете не было тепла. Было что-то тревожное, почти зловещее. Ветки деревьев колыхались от лёгкого ветерка, но листья на них казались слишком яркими, слишком зелёными — почти неестественными, словно природа сама замерла в ожидании. Мы остановились на старой, мощёной площадке, где всегда было тихо и безлюдно. Чибиуса встала в центр, глубоко вздохнула и вытянула руку вперёд. Её ключ времени, драгоценный артефакт, сверкнул на солнце, переливаясь всеми цветами радуги. Она закрыла глаза, сосредоточилась и произнесла знакомые, священные слова, которые должны были открыть портал в Тридцатый век. Я затаила дыхание. Мамору напрягся. Мы ждали. …Но ничего не произошло. Тишина повисла в воздухе, неестественная и гулкая. Ключ времени издал лишь одинокий, жалобный звон — колокольчик на его конце качнулся и затих. А затем ключ просто упал ей на ладонь, потеряв всякое свечение, словно обычная, бесполезная побрякушка. Чибиуса моргнула. Раз. Два. Она смотрела на ключ в своей руке с недоумением, смешанным с чем-то, что она отчаянно пыталась скрыть. Но я видела это. Облегчение. Чистое, искреннее, почти детское облегчение, которое она даже не пыталась полностью подавить. Она перевела взгляд на меня, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Вот тебе и причина остаться, — пробормотала она, и в её голосе проскользнула та самая непослушная, любимая мной интонация. — Что ж, видимо, сама судьба решила, что я нужна вам здесь. Я не выдержала и рассмеялась — громко, звонко, почти истерично. Смех вырывался из меня, освобождая то напряжение, которое копилось всю ночь. Ну конечно. Она так отчаянно хотела остаться, так сильно не хотела прощаться, что временной поток сам подстроился под её желание. Иногда даже магия, даже самые строгие законы вселенной сдаются перед упрямством моей дочери. Она улыбнулась мне в ответ, и в этой улыбке было столько тепла, столько любви, что у меня защипало в глазах. Она снова была со мной. Мы снова были вместе. И это было главное. Мы решили не терять времени и немного прогуляться по городу. Чибиуса шла рядом со мной, держа меня за руку, а Мамору — чуть позади, внимательно оглядываясь по сторонам. Всё казалось почти нормальным. Почти мирным. Солнце светило, птицы пели, мимо проносились машины. Но я чувствовала — это затишье перед бурей. И мы не успели отойти от парка и на сто метров, как услышали их. Крики. Сначала далёкие, неразборчивые, но с каждой секундой они становились всё громче, всё отчаяннее. Люди бежали прямо на нас — их лица были искажены ужасом, глаза расширены, они размахивали руками и кричали что-то нечленораздельное. Паника захлёстывала улицы, словно невидимая волна. Кто-то споткнулся и упал, кто-то сбивал с ног прохожих. Толпа двигалась как единое живое существо, охваченное животным страхом. Мы немедленно бросились вперёд, туда, откуда доносились эти крики, надеясь увидеть знакомые лица, понять, что произошло. И мы их увидели. Мотоки и Уназуки — наши старые друзья. Они выбежали из-за угла, их лица были красными от бега, а дыхание — прерывистым и хриплым. Мотоки держал Уназуки за руку, прикрывая её собой, и в его глазах застыл неподдельный ужас. — Что случилось?! — крикнула я, подбегая к ним. — Кто вас напугал? Мотоки с трудом перевёл дух, согнувшись и уперевшись руками в колени. Его голос срывался, когда он пытался выговорить слова: — Из того… нового цирка… того, что открылся вчера. Оттуда сбежал тигр! Огромный, чёрный, с горящими глазами! Он ворвался в торговый центр, нападает на всех! Люди в ловушке! Мне не нужно было смотреть на Мамору, чтобы понять — проклятие снова дало о себе знать. Он судорожно вздохнул, прижимая ладонь к груди, и на его лице снова появилась та же маска боли. Он пытался скрыть это, пытался улыбнуться, чтобы не пугать нас, но я видела, как сильно это его истощает. Его силы таяли с каждой секундой. — Иди домой, пожалуйста, — попросила я, глядя ему прямо в глаза. — Я серьёзно, Мамору. Ты не можешь сейчас сражаться. Ты нужен мне живым и здоровым, а не обессиленным. Пожалуйста. Он покачал головой, открыл рот, чтобы возразить, но я перебила его взглядом — умоляющим и требовательным одновременно. Он вздохнул, сдаваясь, но в его глазах всё ещё горело упрямство. Мы не стали спорить дальше — время поджимало. Я сжала его руку на секунду, передавая свою любовь и надежду, а затем мы с Чибиусой развернулись и побежали в сторону торгового центра. Мы мчались по пустеющим улицам, перепрыгивая через брошенные сумки и опрокинутые велосипеды. Ветер свистел в ушах, а сердце стучало в такт с шагами. Я знала, что сейчас, в этот самый момент, нам нужны были силы. Наши старые броши, наши привычные трансформации — они исчезли ещё после нашего возвращения из будущего. Мы снова были просто людьми. Просто Усаги и Чибиусой. Но это не могло длиться вечно. — Сосредоточься, — сказала я, замедляя бег и прикрывая глаза. — Почувствуй это. Оно здесь. Оно ждёт нас. Внезапно, словно в ответ на мои слова, воздух перед нами начал мерцать, сгущаться, вибрировать на частоте, которую могли слышать только мы. Из этого мерцания, из этого зыбкого марева появились два светящихся объекта. Они парили над землёй, излучая мягкий, тёплый свет. Святые Граали. Они не были похожи на те, что мы видели раньше — они изменились, трансформировались, словно приняли новую форму, ожидая нашего прикосновения. Наши сердца будто отозвались мгновенно — одним ударом, одним ритмом, одним желанием. Мы протянули руки одновременно, и когда наши пальцы коснулись прохладной, светящейся поверхности Граалей, по телу пробежал электрический разряд. Это было похоже на то, как если бы внутри нас зажглась звезда — ослепительная, горячая, чистая. Новая сила вспыхнула в наших жилах, прогоняя усталость, наполняя каждую клеточку невиданной энергией. Новые броши появились на наших ладонях, переливаясь серебром и золотом. Я сжала свою в кулаке, чувствуя, как она пульсирует в такт моему сердцу. — Лунный кризис, дай нам силу! — крикнули мы одновременно, и наши голоса слились в один мощный, уверенный клич. Мир вокруг нас вспыхнул ослепительным светом. Он окутал нас, словно тёплый кокон, проникая в каждую клеточку, перестраивая, обновляя, возрождая. Я чувствовала, как моя одежда исчезает, сменяясь новым, невероятным нарядом — более лёгким, более сияющим, чем когда-либо прежде. Мои волосы развевались на ветру, и в них пульсировал лунный свет. Я подняла руки и увидела свой новый жезл — он сиял ярче тысячи звёзд, и я чувствовала, что с ним смогу противостоять любому врагу. Мы бросились в бой. Торговый центр был пуст — люди разбежались, спрятались, остались лишь разбитые витрины и валяющиеся товары. А в центре зала стоял он — тот самый тигр. Но это был не простой зверь. Его шерсть переливалась чёрным, как сама тьма, его глаза горели багровым огнём, а из его пасти вырывались клубы тёмного тумана. Он был порождением цирка. Он был ловушкой. И мы очень быстро поняли: даже наши новые силы едва хватало, чтобы противостоять ему. Его удары были слишком быстрыми, его клыки — слишком острыми. Мы отбивались, уклонялись, но он теснил нас, не давая ни секунды передышки. И вдруг, когда мы почти отчаялись, я услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Я обернулась — и увидела Мамору. Он стоял в дверном проёме, бледный, но с решительным лицом. Несмотря на мою просьбу, несмотря на боль, несмотря на проклятие, он пришёл. Он не мог оставить нас. Я хотела выругаться, сказать ему, что он поступает глупо, что он должен беречь себя, но слова застряли в горле. Потому что в этот самый миг я почувствовала, как по всему моему телу пробегает странная, необъяснимая волна. Будто кто-то невидимый щёлкнул пальцами — и перевернул наше существование с ног на голову. Мощный, ослепительный свет вырвался из неоткуда, заполняя собой всё пространство, заставляя нас зажмуриться. Он был тёплым, как солнечный луч, и холодным, как лунный свет, одновременно. Я не могла дышать. Я не могла думать. А потом свет рассеялся так же внезапно, как и появился. Мир снова обрёл свои очертания. Я перевела дыхание, моргнула, пытаясь избавиться от разноцветных пятен перед глазами. И тогда я случайно взглянула на витрину. На стекле, пережившем нападение тигра, отражалась я. Вернее, не я. Какая-то маленькая девочка с двумя хвостиками, в розовом платье, с большими голубыми глазами. Я вздохнула, и отражение вздохнуло в ответ. Я подняла руку, и оно подняло руку. Я поняла. Мы с Чибиусой снова поменялись возрастами. Продолжение следует…