Часть 37. Грёзы 2: Мечта Меркурия

POV Ами. Это случилось внезапно. Я сидела за своим рабочим столом, погружённая в изучение свежих данных о геомагнитной активности, которые я собирала с помощью самодельного датчика, когда по моей спине пробежал холодный, колючий ток. Я вздрогнула и выронила ручку, которая со звоном покатилась по полу. В груди возникло странное, щемящее ощущение, словно кто-то сжал моё сердце ледяной рукой. Я замерла, прислушиваясь к себе, пытаясь понять природу этого сигнала. Моя интуиция, отточенная годами битв, никогда меня не подводила. Это не было обычным волнением или усталостью. Это было предупреждение. Энергетический всплеск, такой мощный и хаотичный, что даже обычные люди могли бы его почувствовать, если бы знали, на что обращать внимание. Я сняла очки и протёрла глаза, надеясь, что это всего лишь мираж, но ощущение только усиливалось. Словно кто-то невидимый дёрнул за нить, связывающую нас всех, и эта нить завибрировала, передавая тревогу. Я не раздумывала ни секунды. Моя рука сама потянулась к телефону, но я остановилась. Бесполезно. Если что-то случилось, время не ждёт, а объяснения по телефону могут лишь запутать ситуацию. Я сорвалась с места, на ходу накидывая лёгкий кардиган поверх домашнего платья. Мои мысли метались, пытаясь сопоставить факты: недавнее затмение, появление загадочного цирка, странные сны, которые я видела последние несколько ночей — сны о воде, о глубине, о чём-то, что звало меня из-под толщи океана. Всё это было слишком похоже на начало новой опасности. Я чувствовала, что с нашей принцессой и её будущей дочерью происходит что-то неладное. В воздухе будто дрогнула сама материя, пространство искривилось, и я знала — это не просто моё воображение. Покинув свою квартиру, я почти бежала по улицам Токио, лавируя между прохожими. Мои ноги несли меня к дому Мамору, словно повинуясь древнему, инстинктивному зову. Ветер развевал мои короткие синие волосы, и я чувствовала, как каждая клеточка моего тела вибрирует в такт с приближающейся угрозой. Миновав знакомый перекрёсток, я заметила, что ко мне присоединяются другие. Рей выбежала из-за угла храма Хикава, её лицо было бледным, а в глазах горел тот же огонь тревоги, что и у меня. Она была в своей обычной одежде — длинной юбке и белой блузе, но в её руке уже был зажат духовный талисман, и я знала, что она готова к бою. Минако и Макото подоспели следом, запыхавшиеся, но решительные. Наши взгляды встретились, и мы обменялись коротким понимающим кивком. Никто не произнёс ни слова — в этом не было необходимости. Мы чувствовали одно и то же. Время разговоров прошло. Настало время действовать. Мы ворвались в квартиру Мамору без стука, и картина, открывшаяся нам, заставила меня замереть на пороге. Мои глаза расширились, а дыхание на мгновение перехватило. Это было зрелище, которое даже для нас, привыкших к чудесам и магии, казалось невероятным. Мамору лежал на диване без сознания. Его лицо было бледным, как полотно, а на лбу выступила испарина. Даже в бессознательном состоянии его черты были искажены гримасой боли, а рука всё ещё сжимала грудь, словно он пытался защитить себя от невидимого врага. Рядом с ним стояли… две фигуры. Одна из них была взрослой девушкой с длинными серебристыми волосами, в которых угадывались знакомые черты, а вторая — маленькой девочкой с двумя хвостиками, в розовом платье, с огромными голубыми глазами, которые смотрели на нас с выражением отчаяния и смущения одновременно. Я моргнула, пытаясь осмыслить увиденное. Мои аналитические способности, столь ценные в бою, сейчас отказывались работать. Я видела странные вещи на протяжении многих лет, но даже для меня это было слишком необычно. Усаги и Чибиуса снова поменялись возрастами. Как и предсказывала наша принцесса. И теперь передо мной стояла маленькая Усаги, которая выглядела так, будто вот-вот расплачется, и взрослая, уверенная Чибиуса, которая пыталась успокоить свою мать, хотя в её собственных глазах читалась растерянность. — Что здесь произошло? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно, хотя внутри меня бушевал ураган эмоций. Я подошла к дивану и присела рядом с Мамору, машинально проверяя его пульс. Он был слабым, но ровным — по крайней мере, пока. — Это проклятие, — ответила Чибиуса, и в её голосе прозвучала та особая, взрослая серьёзность, которая так шла её новому облику. — Оно снова активировалось во время боя. Папа пытался помочь нам… и это истощило его. А потом произошёл этот всплеск, и мы поменялись. Я не знаю, как это объяснить. Усаги, маленькая Усаги, втянула голову в плечи и смотрела на меня снизу вверх. Её глаза, такие же голубые и бездонные, как всегда, смотрели с мольбой. Я видела, что она напугана — не за себя, а за Мамору. Она всегда боялась за него больше, чем за себя. — Ами… помоги ему, пожалуйста, — прошептала она. — Ты у нас самая умная. Ты сможешь что-то сделать? Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Моя мама была врачом, и она привила мне любовь к медицине с самого детства. Я знала, что в этом мире есть вещи, которые наука не может объяснить, но я также знала, что игнорировать симптомы нельзя. Я поднялась на ноги и посмотрела на девочек, затем на неподвижное тело Мамору. — Всё же я настаиваю, чтобы вы показались врачу, — сказала я, стараясь сохранять профессиональное спокойствие, хотя внутри всё дрожало. — Моя мама сейчас дежурит в клинике. Она сможет вас осмотреть, проведёт необходимые анализы. Я знаю, что это может быть связано с магией, но мы должны исключить любые физические патологии. Усаги вяло попыталась возразить, уверяя нас, что это «само пройдёт», что они и так знают, в чём дело, и что больница — пустая трата времени. Но я стояла на своём. В моём голосе зазвенели металлические нотки, которые появлялись у меня только в самые серьёзные моменты. Я не дала ей закончить. — Усаги, — сказала я твёрдо, глядя ей прямо в глаза, — ты можешь быть принцессой и могущественной воительницей, но сейчас ты — маленькая девочка. И если с тобой что-то случится, мы не простим себе, что не проверили всё до конца. Пожалуйста, доверься мне. Она вздохнула, сдаваясь, и я видела, как в её глазах промелькнула благодарность. Чибиуса взяла её за руку и кивнула мне, давая понять, что согласна. Рей, Минако и Макото переглянулись, и я заметила, как они расслабились, увидев, что ситуация хоть немного берётся под контроль. Мы помогли Мамору подняться — он был в полубессознательном состоянии, тяжело опираясь на наши плечи, и повели его к выходу. На улице было уже темно, и фонари отбрасывали длинные, колеблющиеся тени на мокрый асфальт. *** Клиника встретила нас стерильным запахом антисептика и тихим, успокаивающим жужжанием приборов. Моя мама — доктор Мизуно — была одной из лучших специалистов в своём деле. Когда она увидела нас, её глаза расширились от удивления, но она быстро взяла себя в руки. Она была профессионалом до мозга костей и умела справляться с неожиданностями. — Ами? Что случилось? — спросила она, переводя взгляд с меня на остальных. — Мама, нам нужно срочное обследование, — сказала я, стараясь говорить спокойно, но в моём голосе слышалась мольба. — Моя подруга… и её дочь… они пережили странный энергетический всплеск. И наш друг потерял сознание. Мама кивнула, не задавая лишних вопросов, и провела нас в смотровой кабинет. Она осмотрела Усаги и Чибиусу с профессиональной тщательностью: проверила давление, пульс, рефлексы, послушала лёгкие, заглянула в глаза. Всё это время я стояла рядом, наблюдая за каждым её движением, боясь пропустить хоть одну деталь. Усаги сидела на кушетке, её маленькие ножки болтались в воздухе, и она выглядела такой беззащитной, что у меня сжималось сердце. Чибиуса стояла рядом, положив руку ей на плечо, и я видела, как она сдерживает эмоции, стараясь быть опорой для своей маленькой мамы. Наконец мама сняла стетоскоп и улыбнулась нам. Её улыбка была спокойной и уверенной, и это немного облегчило мою тревогу. — Как я и думала, — сказала она, обращаясь ко мне, — эти две сестрёнки абсолютно здоровы. Их показатели в норме, никаких отклонений. Я не вижу причин для беспокойства. Я облегчённо выдохнула, но моё облегчение было недолгим. Мама нахмурилась и перевела взгляд на Мамору, который лежал на соседней койке. Его лицо всё ещё было бледным, и он не приходил в сознание. Мама подошла к нему, провела осмотр, а затем покачала головой. — Но вот состояние вашего друга вызывает серьёзные вопросы, — продолжила она, указывая на рентгеновский снимок, который только что проявился. — На снимке видны какие-то тени в лёгких. Я не могу определённо сказать, что это. Это не похоже ни на инфекцию, ни на новообразование. Скорее, это напоминает… инородное энергетическое поле. Я не уверена, как это лечить традиционными методами. Поэтому рекомендую сегодня отдохнуть и избегать любых стрессов. Возможно, завтра ситуация прояснится. Я незаметно вздохнула, чувствуя, как внутри разрастается тревога. Мои пальцы машинально поправили очки, и я отвела взгляд. Я знала правду. Если верить словам Усаги, это — проклятие чёрной розы, связанное с золотым кристаллом и Гелиосом. Но даже я, человек рациональный, воспитанный на научном подходе, не могла отвергнуть её слова. Усаги была нашей принцессой. Она никогда не говорила ничего просто так. Каждый её намёк, каждое предупреждение всегда оказывались пророческими. И теперь я видела перед собой медицинское подтверждение того, что в теле Мамору действительно существует что-то инородное, что-то, что не поддаётся обычной диагностике. После обследования мы решили разойтись по домам и отдохнуть. Мамору остался в клинике под наблюдением — мама настояла на этом, пообещав вызвать меня в случае любых изменений. Усаги, Чибиуса и остальные девочки отправились в храм Хикава, чтобы немного прийти в себя и обсудить дальнейшие планы. Я же, сославшись на усталость, вернулась в свою квартиру. Внутри меня нарастало странное, тягучее беспокойство. Я чувствовала, что нас вскоре ждёт новая битва, возможно, более страшная, чем все предыдущие. *** Позже, сидя у себя в комнате, я снова погрузилась в работу. Вокруг меня были разложены книги по квантовой физике и парапсихологии, а на экране ноутбука открыты десятки вкладок с новостями и отчётами о произошедших инцидентах. Я водила пальцем по сенсорной панели, просматривая заголовки, и вдруг один из них привлёк моё внимание. Мои глаза расширились, а дыхание на мгновение остановилось. — «Торговый центр «Джубан» окутан странной энергией. В эпицентре — территория нового цирка. По словам очевидцев, над зданием будто бы дрожит воздух…» Я прищурилась, перечитывая текст несколько раз. Мои пальцы сами собой забегали по клавиатуре, открывая дополнительные источники. Снимки, сделанные очевидцами, показывали мерцающую дымку вокруг здания — ту самую дымку, которую я видела во время нашего боя. Я нахмурилась, прокручивая данные. — «Барьер? Магическое поле? — прошептала я, обращаясь к самой себе. — Но когда они успели его создать? Это требует колоссальной концентрации и времени. Если это дело рук цирка Мёртвой Луны, то они гораздо сильнее, чем мы предполагали…» Я машинально поправила очки и закрыла глаза, стараясь восстановить внутреннее равновесие. Мои мысли, словно река, потекли сами собой, переплетаясь, сталкиваясь, ища ответы. Внезапно, среди этого хаоса, всплыло одно из недавних воспоминаний — яркое, почти осязаемое, словно это случилось только вчера. Воспоминание. Я видела себя стоящей на балконе моей комнаты, а рядом — Сецуна. Её длинные тёмно-зелёные волосы развевались на ветру, а в глазах светилась та особая мудрость, которую невозможно было подделать. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, и её голос звучал в моей голове так отчётливо, будто она стояла прямо здесь, в моей комнате. — Ами, будь начеку, — сказала она, и в её голосе звенела сталь, приправленная мягкой строгостью. — Всегда старайся распознать злодея, скрывающегося под маской. Никогда не сомневайся в себе. И если не можешь найти ответ сразу — закрой глаза и загляни внутрь себя. Ты умная, Ами. Ты найдёшь путь. И помни: остальные воины рассчитывают на тебя. Ты — их разум, их аналитика. Без тебя они теряют направление. Конец воспоминаний. Я открыла глаза и поняла, что по моим щекам текут слёзы. Я не плакала давно — слишком много работы, слишком много обязанностей, чтобы позволить себе такую роскошь. Но сейчас, в тишине своей комнаты, я позволила себе эту слабость. Сецуна всегда была для меня чем-то большим, чем просто соратница. Она была наставницей, маяком в тёмные времена. А иногда — даже кем-то вроде старшей сестры, которой у меня никогда не было. Её слова до сих пор звучали в моей голове, особенно когда становилось особенно трудно. Как жаль, что её сейчас нет рядом. Мне так не хватает её уверенности, её мягкой, но непоколебимой строгости, её спокойствия. Она могла бы взглянуть на ситуацию свежим взглядом, подсказать решение, которое я упускала. Я отогнала эти мысли, вытирая слёзы ладонью. Нельзя позволять себе грустить слишком долго. Если цирк Мёртвой Луны действительно наш новый враг, то рано или поздно они проявят себя. И, возможно, очень скоро. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Они не будут ждать, пока мы оправимся от потрясений. Они нанесут удар, когда мы будем наиболее уязвимы. Нужно было готовиться. Нужно было найти способ разрушить их барьер, прежде чем они наберут достаточно силы, чтобы уничтожить всё вокруг. Но в тот момент, когда я снова взялась за изучение данных, я почувствовала нечто странное. В глубине моего сознания, на самой границе восприятия, промелькнул шёпот. Тихий, ритмичный, словно дальняя волна пыталась дотянуться до меня, коснуться, захватить в свои объятия. Это чувство появилось недавно, но оно нарастало с каждым днём, становясь всё более отчётливым. Оно не было угрожающим, как присутствие врага. Оно было… зовущим. Как будто кто-то на другом конце океана открыл свой разум навстречу мне, и я могла слышать его мысли, его чувства, его тоску. Я прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, но шёпот исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь лёгкую рябь на поверхности моего сознания. — «Море… — подумала я. — Оно зовёт меня. Но кто? И зачем?» Я сделала глубокий вдох и потянулась к чашке с остывшим чаем, надеясь, что этот холодный напиток вернёт меня в реальность. Мысли о предстоящей битве, о таинственном цирке и о шёпоте океана переплелись в моей голове в тугой узел, который я должна была распутать. Но пока я не могла. Мне нужно было собраться, привести мысли в порядок и дождаться следующего хода врага. Или, возможно, того, кто звал меня из глубин. *** Я вздрогнула, когда услышала, как входная дверь тихо, почти бесшумно открылась. Звук замка, мягко щёлкнувшего в ночной тишине, вырвал меня из глубокой задумчивости, в которой я пребывала последний час. Я сидела на кухне за маленьким столиком, обхватив ладонями кружку с давно остывшим чаем, и смотрела в окно на ночной Токио. Огни города мерцали вдалеке, словно рассыпанные драгоценности, но в моей душе царил холодный, тягучий сумрак. Мысли о событиях прошедшего дня, о таинственном цирке, о проклятии Мамору, о странном шёпоте, который я слышала в глубине сознания, — всё это сплеталось в тугой, болезненный узел, который я никак не могла распутать. — Мама? — позвала я, поднимая голову и всматриваясь в тёмный коридор. — Не спишь? Уже час ночи, — ответила мама усталым, слегка хрипловатым голосом, входя на кухню. Она двигалась медленно, с той особенной тяжестью, которая появляется у людей, проведших на ногах весь день. Её белый халат, ещё хранивший слабый запах антисептика и лекарств, она сняла с плеч и аккуратно повесила на спинку стула. Под ним оказался простой, немного помятый домашний свитер, который делал её похожей на обычную уставшую женщину, а не на строгого и сосредоточенного врача, каким я привыкла её видеть. Я внимательно посмотрела на неё. Под глазами залегли тёмные круги, а морщинки вокруг губ стали заметнее, чем обычно. Её волосы, всегда аккуратно собранные в пучок, сейчас выбились из причёски, и несколько седых прядей упали на лоб. Я почувствовала, как в груди разливается тёплая, но болезненная волна жалости и любви. — Ты опять задержалась на работе? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо, хотя внутри всё сжималось от беспокойства. Я встала со стула и подошла к ней, протягивая кружку с чаем, который уже давно остыл, но это был единственный жест заботы, который я могла предложить в эту минуту. — Ага, — кивнула мама, принимая кружку и делая глоток. Она поморщилась от холода, но всё равно допила его до дна, словно это был эликсир жизни. — Сегодня был настоящий аврал. Три экстренных операции подряд, потом консилиум по сложному случаю, потом ещё и отчёты… Устала ужасно, даже не спрашивай. Она поставила кружку на стол и начала машинально растирать шею, пытаясь снять напряжение, которое сковало её мышцы. Её движения были резкими, почти судорожными — признак того, что она находится на пределе своих сил. — Хочешь, я разогрею ужин? — спросила я, уже направляясь к плите. — Я приготовила овощной суп и рыбу. Ты ведь почти ничего не ела, да? — Нет, спасибо, милая, — покачала она головой, и в её голосе прозвучала такая глубокая, искренняя усталость, что у меня защемило сердце. — Я уже перекусила в клинике. Бутерброд с сыром и чашкой кофе — это сейчас предел моих гастрономических желаний. Она замолчала на мгновение, задумчиво глядя в окно, а потом вдруг повернулась ко мне. Её глаза, такие же синие, как у меня, но более уставшие и глубокие, встретились с моими. В них я увидела что-то, чего не видела давно. Сожаление. И вину. Она произнесла тихо, почти виновато, и в этом голосе не было привычной профессиональной твёрдости — только искренняя, материнская боль: — Ты умница… сама всё решила. Сама готовишь, сама занимаешься, сама справляешься со своими делами. Прости меня, пожалуйста. Я вечно оставляю тебя одну… всё время бегу, лечу, работаю. Забочусь о чужих людях, а о тебе… будто забываю. Я удивлённо подняла на неё глаза, чувствуя, как в груди что-то переворачивается. Мама редко позволяла себе такую откровенность. Она всегда была сильной, всегда держала всё под контролем, всегда находила слова, чтобы поддержать других. Но сейчас, в тусклом свете кухонной лампы, она казалась такой хрупкой и ранимой, что мне захотелось защитить её от всего мира. Я знала её историю. После того как папа ушёл, она полностью погрузилась в работу. Он был художником — тонким, чувствительным, немного рассеянным, с головой, вечно парящей в облаках. Однажды он уехал в свою мастерскую в лесу, чтобы закончить большую картину, и просто перестал возвращаться домой. Сначала мы ждали неделю, потом месяц, потом год. Он не звонил, не писал, не объяснял. Только через несколько лет начали приходить открытки на мои дни рождения — каждая с красивым, тёплым рисунком: то цветущая сакура, то закат над морем, то маленькая девочка с книгой в руках. Наверное, так он пытался сказать, что всё ещё помнит обо мне. По-своему. Но мама так и не простила ему этого. Она не говорила об этом вслух, но я чувствовала — эта рана в её сердце всё ещё кровоточит. И, наверное, именно из-за этого я так часто стараюсь быть самостоятельной. Быть сильной. Быть… правильной. Я не хочу, чтобы она волновалась за меня. Я не хочу добавлять ей ещё одну проблему. Я хочу, чтобы она видела, что у неё есть дочь, которая справляется со всем сама и не нуждается в постоянной опеке. Но сейчас, услышав её слова, я поняла, что, возможно, я ошибалась. Возможно, она нуждалась не в том, чтобы я была идеальной, а в том, чтобы я была рядом. Я подошла к маме и обняла её. Просто обняла, прижавшись щекой к её плечу и чувствуя тепло её тела, запах её духов и лекарств, смешанный с усталостью. Она вздрогнула от неожиданности — я редко проявляла инициативу в таких вещах, — но потом расслабилась, и её рука легла мне на плечи, поглаживая мои волосы. На мгновение мы просто стояли так, в тишине, разделённые только тонкой тканью её свитера. Я чувствовала, как её дыхание постепенно выравнивается, как исчезает напряжение, сковавшее её плечи. — Я люблю тебя, мама, — прошептала я, чувствуя, как горло сжимается от эмоций. — И я знаю, как тебе тяжело. Но ты не одна. Ты никогда не была одна. Она ничего не ответила, но её рука сжалась чуть крепче, и я поняла — она услышала. Это было всё, что мне было нужно. В этот момент я особенно ясно осознала одну простую, но важную истину: как бы ни складывались обстоятельства, какой бы сложной ни была наша борьба за мир, я должна защищать не только всё человечество, не только королевство Белой Луны, но и тех, кто дорог мне здесь, в этой обычной, земной жизни. Моя мама. Мои друзья. Люди, которые верят в меня. Они — моя сила. И ради них я готова бороться до самого конца. Мы ещё некоторое время постояли молча, слушая тиканье старых часов на стене, а потом мама отстранилась, улыбнулась мне той тёплой, немного усталой улыбкой, которую я так любила, и сказала: — Ладно, мне пора спать. Завтра снова рано вставать. А ты, смотри, не засиживайся, Ами. — Не буду, — пообещала я, хотя мы обе знали, что я, скорее всего, всё равно буду сидеть над книгами до самого утра. Она ушла в свою комнату, а я осталась одна на кухне. Тишина снова обступила меня, но теперь она не была холодной. Внутри меня разливалось странное, тёплое спокойствие, смешанное с решимостью. Я поняла, что готова к тому, что ждёт нас впереди. *** А тем временем, в самом сердце тьмы, в логове цирка Мёртвой Луны, царила совсем иная атмосфера. Густой, тягучий дым клубился в воздухе, мерцая в тусклом свете сотен чёрных свечей, расставленных по всему залу. Пламя свечей не колыхалось, словно время внутри этого места остановилось, застыло в вечном, зловещем мгновении. Стены были покрыты старыми, истлевшими афишами, на которых изображения улыбающихся клоунов и акробатов искажались в танцующих тенях, превращаясь в жуткие, оскаленные маски. В центре зала возвышалось гигантское зеркало — не просто кусок стекла, а портал, врата в иной мир, поверхность которого переливалась тёмным, маслянистым сиянием. Глубина этого зеркала дрогнула, и из его недр начало проступать лицо. Оно было строгим, ледяным, совершенным, как у античной статуи, но в его чертах читалась древняя, всепоглощающая злоба. Глаза, похожие на две бездны, смотрели сквозь пространство, и от их взгляда кровь стыла в жилах. — Циркония, — произнесла таинственная фигура, и её голос разнёсся по залу, заставляя пламя свечей затрепетать, хотя ветра не было. — Теперь окончательно ясно: подданные королевства Белой Луны переродились в этом мире. Я чувствую их свет, он раздражает меня, как слишком яркое солнце. Они уже начали вмешиваться в наши планы. Разберитесь с ними. И как можно быстрее. Я не потерплю, чтобы какие-то девчонки встали на пути величия Мёртвой Луны. Старуха Циркония, сгорбленная и высохшая, стояла на коленях перед зеркалом. Её лицо, изборождённое глубокими морщинами, выражало благоговейный страх и преданность. Она низко склонилась, коснувшись лбом холодного каменного пола. — Будет исполнено, королева Нехеления, — прошептала она, и в её голосе слышалась дрожь. — Мы не подведём тебя. Мы уничтожим их свет, как ты и приказала. Она резко обернулась, хлопнув костлявыми ладонями. Звук был резким, как удар хлыста, и он эхом разнёсся по мрачному залу. — Эй, вертихвостки! — крикнула она, и её голос приобрёл властные, металлические нотки, исчезла всякая старческая дряхлость, оставив лишь холодную сталь приказа. Из тени, из углов, где, казалось, не могло поместиться ни одно живое существо, мелькнули три фигуры. Они двигались с неестественной грацией, словно акробаты, выскочившие из темноты манежа после завершения смертельного номера. Их лица, ярко накрашенные, напоминали кукольные маски — с идеальными, но безжизненными улыбками. Глаза блестели хищным, голодным блеском, и в этом блеске читалась жажда разрушения. Они выстроились в ряд перед Цирконией — трое из квартета Амазонок. Каждый из них был опасен по-своему, но вместе они представляли собой силу, способную сокрушить целые армии. Голубые, фиолетовые и розовые пряди волос мерцали в свете свечей, а их движения были плавными и текучими, как у змей. — Надеюсь, вы не забыли, — продолжила Циркония, обводя их холодным, пронизывающим взглядом, — что две девицы сумели расправиться с нашими лемурами? Это был позор. Не смейте их недооценивать! Королевство Белой Луны — наши заклятые враги. Они носят в себе ту самую силу, которую мы должны уничтожить. Найдите их слабости. Оскверните их сердца кошмарами. Вытравите всякий свет и доброту, которые ещё теплятся в их душах. Пусть цирк Мёртвой Луны поглотит их души, как мы поглощали души многих до них. — Хихихи! — рассмеялись трио, и их смех был похож на звон разбитого стекла — мелодичный, но режущий слух, отдающийся неприятным холодком в позвоночнике. Вперёд выступил Рыбий Глаз — самый высокий и грациозный из них. Его волосы отливали холодной синевой морских глубин, а глаза были ярко-голубыми, почти прозрачными, как лёд. Он провёл длинными, тонкими пальцами по своим прядям, улыбаясь с хитрой, самоуверенной усмешкой, от которой по коже бежали мурашки. — Бабушка Циркония, — произнёс он, и в его голосе зазвучали сладкие, почти мурлыкающие нотки, — позвольте мне! Я чувствую одну деву… такую, что мечтает сильнее всех остальных. Её желания так ярки, что сияют через барьер, как маяк в ночи. Она не скрывает своих стремлений, она живёт ими, дышит ими. Она — одна из стражей Белой Луны. И я доберусь до неё. Я проникну в её сны, я узнаю все её тайны, и я сломаю её, превратив мечты в кошмары. Он сделал шаг вперёд, и его тень на стене вытянулась, превратившись в силуэт с длинными когтями и острыми, как иглы, зубами. Циркония прищурилась, вглядываясь в его лицо. Её старые, мутные глаза на мгновение блеснули одобрением. — Тогда вперёд, — произнесла она, и в её голосе зазвучала ледяная уверенность. — Действуй, Рыбий Глаз. Покажи этой девчонке, что такое настоящий страх. Пусть её мечты станут её же ловушкой. И помни: если провалишься, ты будешь отвечать перед королевой Нехеленией. А она не прощает ошибок. Рыбий Глаз поклонился, его улыбка стала шире. — Не извольте беспокоиться, бабуля. Я не подведу. Эта душа уже принадлежит мне. Я чувствую её. Она пахнет книгами и океаном. Она думает, что она умная, что она справится со мной. Но она даже не представляет, что её ждёт. Он исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в тени, оставив после себя лишь тихий, звенящий смех, который ещё долго висел в воздухе, смешиваясь с дымом и запахом серы. *** Ночь прошла, но ничего не изменилось. Когда я проснулась утром, первое, что я сделала — это проверила телефон, надеясь увидеть сообщение от Усаги или Чибиусы о том, что всё вернулось в норму, что их возрасты снова поменялись местами. Но экран был пуст. Ни одного уведомления. Я несколько раз моргнула, протирая глаза, словно надеялась, что это всего лишь дурной сон, который рассеется с первыми лучами солнца. Но реальность была неумолима: Усаги и Чибиуса по-прежнему оставались в чужих возрастах. Маленькая, беззащитная Усаги с её огромными голубыми глазами, которые смотрели на мир с детской наивностью и одновременно с той самой внутренней силой, которую она всегда носила в себе, и взрослая, серьёзная Чибиуса, которая теперь выглядела почти как её мать, но с той же неуёмной энергией, сверкающей в её взгляде. Я сидела на краю кровати, обхватив колени руками, и пыталась убедить себя, что это временно. Что скоро всё вернётся на свои места, как это уже случалось раньше. Наша жизнь была полна чудес и трансформаций — мы привыкли к неожиданным поворотам судьбы. Но лёгкая, тягучая тревога всё равно сидела где-то под сердцем, словно маленький, колючий комок, который никак не хотел растворяться. Что-то в этом обмене возрастами казалось мне неправильным. Слишком внезапным. Слишком необъяснимым даже по нашим меркам. Я чувствовала, что за этим стоит нечто большее, чем просто магический сбой. Словно кто-то невидимый дёргал за ниточки, играя с нашими судьбами, как кукловод в театре теней. Чтобы отвлечься и хоть немного привести мысли в порядок, я решила выйти на прогулку. Свежий воздух и движение всегда помогали мне сосредоточиться, особенно когда голова была переполнена тревожными мыслями и вопросами, на которые у меня не было ответов. Я надела лёгкую куртку, взяла сумку и вышла из дома, позволив ногам самим вести меня по знакомым улицам. Утренний Токио уже проснулся: по тротуарам сновали школьники и офисные работники, машины медленно ползли в утренних пробках, а из открытых окон кафе доносился запах свежего хлеба и кофе. Я шла, не глядя по сторонам, погружённая в свои мысли, пока что-то не привлекло моё внимание. В глаза сразу бросилась яркая, кричащая вывеска нового зоомагазина. Она висела на месте, где ещё вчера, я была абсолютно уверена, была пустая витрина с облупившейся краской и давно не мытым стеклом. Я остановилась, нахмурившись, и прищурилась, вглядываясь в детали. Вывеска была сделана с безупречным вкусом — неоновая рыба, плавно изгибающаяся в воздухе, словно живая, и название, написанное изящными, почти каллиграфическими буквами: «Аквариум Глубин». Это уже само по себе было странно. Я жила в этом районе достаточно долго, чтобы знать каждую витрину, каждую дверь, каждый закоулок. Здесь ничего не строили. Никаких объявлений о ремонте, никаких разрешений на строительство, никаких рабочих. И вдруг — магазин, которого не могло существовать, появился из ниоткуда. Моё любопытство, смешанное с профессиональным скептицизмом, взяло верх над тревогой. Я толкнула стеклянную дверь и вошла внутрь. И сразу же почувствовала, как мир вокруг меня изменился. Внутри царила совершенно иная атмосфера — мягкая, влажная, почти гипнотическая. Воздух был тёплым и слегка солоноватым, словно я стояла на берегу океана, а не в центре шумного города. Мои лёгкие наполнились этим особенным запахом — смесью влаги, водорослей и чего-то неуловимо древнего, первозданного. Где-то вдалеке слышалось тихое, успокаивающее журчание фильтров, которое смешивалось с едва уловимым шелестом воды. Большие аквариумы тянулись вдоль стен, образуя настоящий лабиринт из света и тени. Они сияли мягкими голубыми и изумрудными огнями, создавая иллюзию, что я опустилась на самое дно океана. Внутри каждого из них плавали рыбы — самых разных форм, размеров и цветов. Чешуя одних переливалась серебром, других — золотом, третьи были покрыты яркими, как драгоценные камни, пятнами. Они двигались плавно, словно в замедленной съёмке, и их движения завораживали, успокаивали, погружали в странное, полусонное состояние. Я сделала несколько шагов вглубь магазина, чувствуя, как мои пальцы сами собой тянутся к холодному стеклу одного из аквариумов. Вода — чистая, будто расплавленный кристалл — мерцала, переливаясь в свете ламп, и в этом мерцании было что-то гипнотическое, почти заклинательное. Рыбка, которая плавала прямо передо мной, остановилась на мгновение и посмотрела на меня своим чёрным, бусинковым глазом, и мне показалось, что она что-то понимает. Понимает больше, чем я сама. — «Как красиво… — подумала я, чувствуя, как напряжение, сковавшее мои плечи, начинает потихоньку отпускать. — Словно я оказалась на самом дне океана. В мире, где нет проблем, нет битв, нет проклятий… только тишина и бесконечное, успокаивающее движение воды…» — Вижу, вам у нас понравилось, — раздался мягкий, почти бархатистый голос, который вырвал меня из задумчивости. Я вздрогнула и резко обернулась, чувствуя, как сердце пропустило удар. Я была настолько погружена в свои мысли и в созерцание аквариумов, что совершенно не заметила, как ко мне подошла девушка. Она стояла почти вплотную, и от этого неожиданного соседства по моей спине пробежал холодок. Девушка была необычной. Её волосы отливали холодной синевой морских глубин — такой насыщенной и яркой, что казалось, будто они светились изнутри собственным, призрачным светом. Они струились по плечам длинными, гладкими прядями, которые двигались даже тогда, когда она стояла неподвижно, словно их колыхал невидимый подводный ветер. Её глаза были не просто голубыми — они были яркими, почти прозрачными, как лёд в солнечный день, и в них отражался тот же свет, что и в аквариумах. Когда она смотрела на меня, у меня возникло странное ощущение, что она видит меня насквозь, читает мои мысли, мои страхи, мои сокровенные желания. Её улыбка была мягкой, почти материнской, но в ней чувствовалась какая-то скрытая, хитрая глубина, которая заставляла меня напрячься. — Говорят, — продолжила она, и в её голосе зазвучали задумчивые, почти философские нотки, — людей, которые испытывают слишком много стресса, всегда тянет к воде. Это бессознательное стремление к покою, к изначальной, материнской стихии, из которой мы все вышли. Они ищут в воде то, чего не могут найти в суетливом мире людей — тишину, гармонию, растворение собственных тревог. Так они пытаются избавиться от нереализованных желаний, от груза, который давит на их плечи. Вы ведь чувствуете это, не так ли? Я смутилась, чувствуя, как жар заливает мои щёки. Её слова почему-то больно кольнули меня — будто она действительно видела меня насквозь, будто она знала о моей постоянной внутренней борьбе, о моём стремлении контролировать всё вокруг, о моей неспособности позволить себе просто расслабиться и довериться течению. Никто никогда не говорил мне таких вещей. Даже моя мама, которая знала меня лучше всех, не формулировала это так ясно и прямо. — Я… я просто люблю наблюдать за рыбами, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри меня бушевала буря. — Они успокаивают. Девушка улыбнулась, и в этой улыбке мне почудилось что-то древнее, почти нечеловеческое. — Хотите выбрать себе рыбку? — спросила она, и её голос стал мягче, почти ласковым. — Я чувствую, что вы ищете именно это. Что-то живое, что будет рядом с вами, напоминая о тишине океана. Вот, взгляните на этот экземпляр. Она протянула мне маленький, изящный аквариум, который до этого держала за спиной. Внутри него плавала рыбка — невероятно красивое создание. Её плавники переливались мягким золотистым блеском, словно были сотканы из солнечных лучей, отражённых от поверхности воды. Вдоль тела проходила тонкая, серебристая полоска, которая мерцала при каждом движении, а на хвосте, прямо в центре, была расположена идеально круглая чёрная точка, которая удивительно напоминала маленькую, одинокую луну. Рыбка двигалась плавно, грациозно, и её движения были настолько завораживающими, что я не могла отвести взгляд. — Символ спокойствия и внутренней гармонии, — произнесла девушка, и её голос звучал почти заклинательно. — Она будет оберегать вас от тревог. Она будет напоминать о том, что даже в самый бурный день можно найти тихую гавань. Вы чувствуете, как она зовёт вас? Я почти невольно протянула руку и взяла аквариум. Мои пальцы сомкнулись вокруг холодного, гладкого стекла, и я почувствовала, как от рыбки исходит странное, едва ощутимое тепло. Словно она пульсировала в такт моему сердцу. Я смотрела на неё, и мне казалось, что она смотрит на меня в ответ, понимая что-то, чего не понимала я сама. Мои сомнения и тревоги, которые я пыталась подавить, вдруг показались такими незначительными. Я хотела забрать её. Я хотела, чтобы эта маленькая золотая искра была рядом со мной. — Я… я беру её, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Спасибо. Девушка улыбнулась, и в этой улыбке, на одно мимолётное мгновение, я заметила нечто странное — слишком много зубов, слишком острых и белых, чтобы быть человеческими. Но это видение исчезло так же быстро, как и появилось, и я решила, что это просто игра света. Мысль о том, чтобы уйти, вдруг показалась спасением. Что-то в этой девушке, в этом магазине, в этом странном ощущении, которое окутывало меня, начало вызывать у меня беспокойство. Я попрощалась, поблагодарила и быстро вышла на улицу, крепко сжимая в руках маленькую баночку с рыбкой. Солнечный свет ударил в глаза, и я на мгновение ослепла. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прийти в себя, но чувство неловкости и тревоги не исчезало — наоборот, оно крепло, разрасталось внутри меня, как тень, которая становилась всё длиннее. Что-то в той девушке было странным. Слишком странным. Её глаза, её голос, её слова — всё это было слишком точно, слишком попадало в цель, чтобы быть простой случайностью. Она знала мои слабости. Она знала мои сомнения. И её взгляд… будто холодная вода, касающаяся кожи, оставляющая после себя липкое, неприятное ощущение. Я чувствовала, что она смотрела на меня не как на покупательницу, а как на цель. Как на часть какого-то плана. Я сжала переносицу двумя пальцами, пытаясь стряхнуть это навязчивое ощущение, и направилась домой. Мои шаги были быстрыми, почти беглыми, и я крепко держала баночку с рыбкой у груди, словно она могла защитить меня от чего-то. Ветер дул в лицо, и я чувствовала, как мои мысли мечутся, пытаясь найти рациональное объяснение всему, что произошло. Может быть, я просто переутомилась. Может быть, все эти битвы и тревоги последних дней наконец сказались на моём восприятии реальности. Может быть, мне просто нужно было выспаться и съесть нормальный завтрак. Но где-то в глубине души я знала правду. Этот магазин, эта девушка, эта рыбка — всё это было связано с той зловещей силой, которая надвигалась на нас. Всё это было частью цирка Мёртвой Луны. И я, вопреки всей своей логике, попала в их ловушку. Мне казалось, что за мной наблюдают. Я то и дело оборачивалась, но улица была пуста. Только тени, длинные и колеблющиеся, тянулись за мной, словно преследуя меня шаг за шагом. Я ускорила шаг, чувствуя, как внутри нарастает холодный, липкий страх, который я пыталась подавить. Я должна была добраться до дома. Я должна была позвонить девочкам. Я должна была сказать им, что происходит. Но в то же время я чувствовала себя связанной — прикованной к этой маленькой баночке с золотой рыбкой, которая казалась мне теперь не символом спокойствия, а символом надвигающейся опасности. Войдя в свою квартиру, я заперла дверь на все замки и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Моя рука всё ещё сжимала аквариум, и я подняла его на уровень глаз. Рыбка плавала внутри, такая же спокойная и безмятежная, как и в магазине. Но теперь её золотистый блеск казался мне зловещим. А чёрная точка на хвосте — слишком похожей на зрачок, который следил за мной. — Что же ты такое? — прошептала я, глядя на неё. И мне показалось, что она улыбнулась. *** Вечер опустился на город мягкой, бархатной тенью, и я всё никак не могла оторвать взгляд от своей новой рыбки. Она плавала в маленьком аквариуме, который я поставила на свой рабочий стол, и её плавники мягко мерцали в тёплом свете настольной лампы. Каждое её движение было плавным, почти гипнотическим — она описывала круги в прозрачной воде, и золотистый блеск её чешуи отражался на стенах комнаты, создавая причудливые узоры, похожие на отблески далёкого моря. Я смотрела на неё, и мне казалось, что я слышу шум прибоя, чувствую солёный ветер, ощущаю прохладу воды, касающейся моей кожи. Это было странное, почти сюрреалистическое ощущение — будто я находилась не в своей уютной, заставленной книгами комнате, а на берегу бескрайнего океана, затерянного где-то очень далеко от меня, в мире, где не было ни битв, ни тревог, ни постоянного чувства ответственности. Я задумчиво следила, как рыбка лениво плавает по кругу, и мои мысли постепенно становились вязкими, тягучими, словно мёд. Усталость, которая копилась во мне последние дни, наконец начала брать своё. Мои веки становились тяжёлыми, дыхание замедлялось, и я даже не заметила, как моя голова опустилась на сложенные на столе руки, а глаза сами собой закрылись. Последним, что я увидела перед тем, как провалиться в сон, был золотистый хвост рыбки, который на мгновение замер, словно глядя на меня, а затем снова продолжил свой бесконечный танец. Я провалилась в сон — глубокий, тягучий, наполненный странными образами и звуками. Мне снилось море. Бесконечное, тёмное, с волнами, которые накатывали на берег с глухим, ритмичным рокотом. Я стояла на краю обрыва, и ветер трепал мои волосы, а внизу, в глубине воды, я видела чьи-то глаза — яркие, голубые, холодные, которые смотрели на меня с насмешкой и ожиданием. Они звали меня. Они манили меня вниз, в тёмные глубины, обещая покой, обещая избавление от всех тревог. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как под ногами осыпается земля, и в этот момент я проснулась. Проснулась я от едва слышного хлопка входной двери. Этот звук, тихий и приглушённый, вырвал меня из объятий сна, и я резко подняла голову, чувствуя, как сердце колотится в груди. В комнате было темно — лампа на столе погасла, и только тусклый свет уличных фонарей проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени. Я моргнула несколько раз, пытаясь прийти в себя, и прислушалась. В коридоре слышались тихие голоса — мамин и ещё чей-то, мужской, незнакомый. — Мама?.. — позвала я тихо, почти шёпотом, и мои ноги сами собой понесли меня к двери спальни. Я подошла к двери и остановилась, чувствуя, как внутри нарастает странное, щемящее беспокойство. Моя рука уже потянулась к ручке, чтобы открыть дверь и выйти в коридор, но в этот момент я замерла. Сквозь щель между дверью и косяком я увидела их. В коридоре, прямо под тусклым светом лампы, стояла мама… и какой-то мужчина. Я не видела его лица — он стоял ко мне спиной, но его фигура была высокой, широкоплечей, и он двигался с той уверенной, расслабленной грацией, которая бывает у людей, чувствующих себя хозяевами положения. Они стояли очень близко друг к другу, и вдруг, на моих глазах, он наклонился к маме, и их губы встретились в долгом, медленном поцелуе. Будто они были знакомы очень давно. Будто это было естественно и правильно. Будто я была здесь лишней. — Твоя дочь уже спит? — спросил он, отрываясь от мамы, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти небрежная заинтересованность. Мама устало усмехнулась, и в этой усмешке я услышала что-то, что кольнуло меня в самое сердце. — Не волнуйся, — сказала она, и её голос был будничным, почти беззаботным. — Эта зубрила днями и ночами за учебниками сидит. Ничего вокруг не замечает. У неё одна учёба на уме. От этих слов внутри меня что-то болезненно дрогнуло. Моё горло сжалось, словно невидимая рука схватила меня за шею и сдавила. В груди разлился холод, и я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — горькие, обжигающие, которые я не могла и не хотела сдерживать. Почему она так говорит обо мне? Почему она называет меня «зубрилой»? Почему она говорит это перед ним, перед этим незнакомцем, как будто я — просто обуза, просто проблема, просто девочка, которая вечно сидит за книгами и ничего не видит вокруг? Мои мысли, мои чувства — всё это вдруг начало переплетаться, создавая тугой, болезненный узел в моей душе. Я отступила на шаг от двери, прижимая руки к груди, и в этот момент в моей голове всплыли старые, почти забытые воспоминания. Я увидела себя маленькой девочкой, стоящей в прихожей нашего старого дома. Папа, одетый в своё любимое пальто, уже стоит у порога, а в руках у него чемодан. Его лицо было бледным, глаза — виноватыми, и он смотрел на меня с той мягкой, но безнадёжной грустью, которая всегда появлялась у него перед тем, как он уходил в свою мастерскую. — Я вернусь, Ами, — сказал он тогда, его голос звучал тихо, почти шёпотом. — Я просто должен закончить одну картину. Ты же понимаешь? Я помню, как я цеплялась за его рукав, как мои маленькие пальцы впивались в ткань, умоляя его остаться. Мои слёзы текли по щекам, и я кричала, кричала так громко, как только могла, чтобы он услышал меня, чтобы он понял, как мне страшно, как мне больно. Я помню его взгляд — полный вины и сожаления, но в нём не было решимости остаться. Он просто стоял там, смотрел на меня, а затем мягко отцепил мои пальцы от своего рукава и вышел за дверь. И дверь за ним закрылась. Навсегда. Мама стояла в коридоре молча. Она не плакала, не кричала, не пыталась его остановить. Она просто стояла, привалившись к стене, и смотрела в пол. В ту ночь я слышала, как она плакала в своей комнате — тихо, почти беззвучно, но этот звук эхом разносился по всему дому, проникая в каждую щель, в каждую трещинку моего детского сердца. Она пыталась быть сильной ради меня, но я чувствовала, как внутри неё разрушается что-то важное, что-то, что она никогда не сможет восстановить. И с тех пор в нашем доме поселился холод. Холод, который невозможно было прогнать никакими обогревателями. Эти мысли накрыли меня мощной, ледяной волной, и мой разум будто провалился куда-то глубже, в тёмную, бездонную пропасть. Вокруг меня всё начало искажаться — стены поплыли, тени на них удлинились и начали танцевать какой-то зловещий, медленный танец. В коридоре, в том месте, где только что стояли мама и тот мужчина, теперь никого не было — только пустота и тишина. И в этой тишине я услышала странный, приглушённый смех. Перед глазами вспыхнули яркие, почти невыносимые образы. Я увидела зеркало — большое, в тяжёлой резной раме, которое висело на стене, которой раньше там не было. В его гладкой, холодной поверхности отражалась фигура. То ли девушка, то ли парень, с длинными голубыми волосами и яркими, пронзительными глазами. Её — его — черты были искажены, как в кривом зеркале, и эта фигура тянулась ко мне, её руки, длинные и бледные, обвивали мои плечи. Я чувствовала, как её дыхание касается моей шеи, как её пальцы скользят по моей щеке, а затем она — он — наклонилась и поцеловала меня. Я понимала, что это иллюзия, что это не по-настоящему, но я не могла сопротивляться. Моё тело больше не слушалось меня. Моя воля была парализована, как будто кто-то выключил свет внутри меня. Мне было холодно и страшно, но я не могла пошевелиться, не могла закричать, не могла позвать на помощь. — Усаги… — сорвалось у меня с губ, и голос мой был чужим, слабым, почти неживым. — На меня напали… пожалуйста… помоги… — слова вырывались с трудом, будто сквозь плотную вату. Мир поплыл перед глазами. Тело стало тяжёлым, как свинец, и я чувствовала, как мои ноги подкашиваются. Комната начала вращаться, а звуки — затихать, превращаясь в далёкий, глухой шум. Моё сознание угасало, как свеча на сквозняке. — «Я снова оказалась в этом положении… — пронеслось в моей голове. — Я опять не справилась сама. Мне не хватает мужества, чтобы бороться с этим. Я слабая. Я всегда пытаюсь переложить всё на других. Что же я за воин, если не могу защитить даже себя?..» Тьма сомкнулась вокруг меня, холодная и плотная, как вода на большой глубине. Я падала, падала вниз, и вокруг меня не было ничего — только бесконечная, беззвёздная пустота. И в этой пустоте я слышала только свой собственный голос, эхом повторяющий те же слова: «Я слабая. Я бесполезная. Я не заслуживаю быть Сейлор воином». *** — Принцесса Меркурия! Ваше Высочество! Пожалуйста, очнитесь! Голос был далёким, приглушённым, но настойчивым. Он пробивался сквозь толщу мрака, как тонкий луч света, прорезающий океанскую тьму. Я с трудом открыла глаза, чувствуя, как веки тяжелеют, словно на них налили свинец. Передо мной, в центре этого бесконечного мрака, стояла фигура. Она была маленькой, хрупкой, но в ней чувствовалась огромная, непоколебимая сила. Я прищурилась, пытаясь разглядеть лицо, и вдруг поняла — это была я. Маленькая версия меня, в моей старой форме Сейлор воина. Её глаза светились мягким, голубым светом, а лицо было спокойным и уверенным, как будто она знала то, чего не знала я. — Я — твоё подсознание, — сказала она, и её голос звучал одновременно мягко и твёрдо, как приливная волна. — Твоя истинная суть. Я — та часть тебя, которая всегда знает ответы, но которую ты так часто заглушаешь сомнениями и страхами. Принцесса Меркурий, ты должна очнуться. Ты не можешь оставаться здесь. Враги, которые напали на тебя, не просто хотят захватить твоё тело — они хотят захватить твою душу. Они хотят, чтобы ты поверила в свою слабость. Не поддавайся чарам, которые они наложили на твоё сердце. Это ложь. Всё, что ты видишь, — это их манипуляция. Я смотрела на неё, и в моей груди начало зарождаться что-то тёплое, что-то, что сопротивлялось холоду тьмы. — Но я… я не могу, — прошептала я, и голос мой дрожал. — Я всегда сомневаюсь. Я всегда боюсь. Я боюсь подвести всех, боюсь, что моих знаний недостаточно, боюсь, что я не достойна быть воином. Я просто девочка, которая любит читать книги. Какая из меня принцесса? Маленькая версия меня шагнула ближе, и в её взгляде я увидела тепло и сострадание. — Вспомни о своей истинной мечте, — сказала она. — Ты же знаешь, чего ты действительно хочешь. Перестань сомневаться в себе. Ты всегда была сильнее, чем думала. Люди гораздо сильнее, чем им кажется. И ты — одна из них. Ты — Принцесса Меркурий. Твой разум — твоё оружие. Но твоё сердце — твоя сила. Она протянула ко мне свою маленькую руку, и я почувствовала, как её тепло разливается по моему телу, прогоняя холод и страх. Я смотрела на неё, на эту свою маленькую, но такую уверенную версию, и впервые за долгое время позволила себе задать себе вопрос, который я так старательно избегала: чего же я действительно хочу? И в этот момент память послушно откликнулась. Она хлынула в меня потоком тёплых, ярких образов, как солнечный свет, пробивающийся сквозь тучи. Я увидела лица своих друзей. Их улыбки, их смех, их доверие ко мне. Усаги, которая всегда верила в меня, даже когда я сама в себя не верила, которая тянула ко мне свою руку с той особенной, солнечной улыбкой, которая могла растопить даже самый холодный лёд. Чибиусу, которая смотрела на меня с таким доверием, будто я была самой умной и самой надёжной в мире, и я видела, как в её глазах отражается надежда. Мамору, который всегда находил слова благодарности для меня, который ценил мою точность и мудрость даже тогда, когда я сама считала их недостаточными. Девочек — Рей, Минако, Макото, — которые рассчитывали на меня в каждом бою, которые верили, что я смогу найти решение в самой безнадёжной ситуации. И я поняла. Я хочу защищать тех, кого люблю. Хочу быть рядом, хочу поддерживать, хочу быть полезной. Я хочу, чтобы мои знания служили не только моей гордости, но и тем, кто мне дорог. Я хочу стать лучше — не ради оценок, не ради признания, а ради того, чтобы быть тем светом, на который они могут положиться в самые тёмные времена. Я чувствовала, как в груди загорается тёплый, мягкий свет. Он зарождался где-то в самом центре моего существа, разгораясь с каждым ударом сердца, становясь ярче, насыщеннее, пока не превратился в ослепительное сияющее сердце, которое пульсировало у меня в ладонях. Оно было чистым, как родниковая вода, и сильным, как океанская волна. — Это… моя новая сила… — прошептала я, чувствуя, как внутри меня просыпается что-то древнее, мощное, настоящее. Я сжала это сияющее сердце в ладонях и почувствовала, как оно сливается со мной, становясь частью меня. В этот момент я поняла, что больше не боюсь. Я больше не сомневаюсь. Я знаю, кто я такая. И я готова бороться. — Кристальная сила Меркурия… преобрази! Ослепительная вспышка света окутала меня с головы до ног, проникая в каждую клеточку моего тела. Я чувствовала, как моя старая форма исчезает, уступая место чему-то новому, свежему, чистому, как сама вода. Моя одежда стала легче, воздушнее, мерцая оттенками голубого и серебристого. Мои волосы, казалось, стали длиннее и ярче, и в них пульсировал мягкий, водный свет. В моих руках возникла арфа — прекрасный, изящный инструмент из хрусталя и серебра. Её струны мягко вибрировали, отдаваясь лёгкой, прохладной вибрацией, и я чувствовала, что она знает меня так же хорошо, как я знаю себя. В моей голове сами собой сложились слова атаки, будто я всегда знала их, будто они были записаны в самой моей душе. — Водная Рапсодия Меркурия! Я провела пальцами по струнам арфы, и из них вырвалась мелодия — чистая, прозрачная, как горный ручей. Она разлилась вокруг меня, разбивая иллюзии, как лёд под ударами весеннего солнца. Мир вокруг меня треснул, рассыпаясь на тысячи осколков, как разбитое зеркало. Тьма рассеялась, кошмары испарились, и я снова стояла в своей комнате, чувствуя, как свежий воздух наполняет мои лёгкие. Я глубоко вдохнула, ощущая, как возвращается ясность, как уходит та липкая, холодная тяжесть, которая сковывала меня. В этот момент дверь моей комнаты с грохотом распахнулась, и в неё ворвались они — Усаги и Чибиуса. Но они были не теми, кого я видела в последний раз. Их возраста снова вернулись на свои места: Усаги была взрослой, с её длинными светлыми волосами и сияющими голубыми глазами, а Чибиуса — маленькой, озорной, с её неизменным ключом времени в руке. Их магия тоже вернулась — я чувствовала её, сильную, яркую, уверенную. Они выглядели так, будто сами только что вышли из боя, но в их глазах горел тот же решительный огонь, что и в моём сердце. Мы обменялись короткими, но уверенными взглядами. Никому не нужно было ничего объяснять. Мы знали, что должны сделать. И в этот момент в комнату ворвался он — Рыбий Глаз, или тот, кто принимал его облик. Его лицо исказила ярость, когда он увидел, что его чары разрушены. Его глаза, некогда яркие и соблазнительные, теперь горели злобой и разочарованием. — Вы думаете, что победили? — прошипел он. — Это только начало! Но мы не слушали его. Мы действовали вместе, как одно целое, как настоящие воины. Наши силы слились в идеальной гармонии — свет Луны, вода Меркурия, пламя Марса, гром Юпитера и золото Венеры. Мы нанесли удар, который он не мог отразить, и он исчез, растворившись в воздухе, оставив после себя только эхо своего злобного смеха. И на этот раз всё закончилось хорошо. Мы стояли втроём, тяжело дыша, но чувствуя невероятное облегчение. Усаги подошла ко мне и крепко обняла меня, и я почувствовала, как её тепло согревает меня изнутри. Чибиуса прыгнула на меня, обхватив за талию, и я рассмеялась — впервые за долгое время, искренне, свободно. — Ты справилась, Ами, — сказала Усаги, и в её голосе звучала гордость. — Я знала, что ты сможешь. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри меня разливается тёплый, умиротворяющий свет. Всё было хорошо. Мы были вместе. И мы были сильнее, чем когда-либо. Продолжение следует…