Глава 2. Я

      24 апреля 1938 года, 23:17. Время, когда умер он, Фридрих. И Теодоре показалось, в ту же минуту ее сердце перестало биться. Но это был только мираж. Она осталась, а он ушел. Хотелось верить, что в лучший из миров. Ведь он заслуживал получить успокоение после тянувшихся очень долго месяцев страданий.       Теодора смогла похоронить любимого только через два дня — до этого должны были провести вскрытие. Добилась у бургомистра разрешения на то, чтобы поставить могилу в лесу, который Фридрихом был любим. Пришлось отвалить много денег, но это мало волновало девушку.       На похоронах было только четверо человек: Теодора, священник, гробовщик и Лоуренс. Единственный из друзей пары. Он стоял, заботливо обнимая свою подругу, утирал ее слезы и умолял не сдерживать эмоций, чтобы стало легче. Хоть немного. И она была благодарна, что Лоуренс был рядом, иначе бы просто не выдержала. Он и сам расплакался, прощаясь с Фридрихом, бросая землю на его гроб.       Лоуренс остановился дома у Теодоры. Причем он приехал не один. И не со сварливой супругой, о разводе с которой он давно уже думал, — с Бруно. Ему было уже 24 года, он совсем не был пугливым мальчиком, но, потеряв мать пару месяцев назад, он прекрасно понимал боль Теодоры. Хотел приехать только для того, чтобы поддержать подругу матери, — Фридриха он не принимал. Пусть и знал, что он не был одним из тех немцев, что убивали соотечественников Бруно во время войны, но все равно предпочитал с ним не связываться.       Бруно подошел к Теодоре, когда она вернулась в дом, и обнял ее безо всяких слов. Словно бы снова стал тем молчаливым ребенком, каким навсегда остался в ее памяти. Она вновь зашлась в рыданиях, а сын ее умершей подруги терпеливо поглаживал ее по спине и не мешал. — Хочешь, заварю маминого чая? — спросил он, когда Теодора уже, казалось, выплакала все слезы и немного успокоилась. Хотя, понятное дело, такую боль сложно унять. — Диана передала для тебя травы и, — он вынул из-за пазухи конверт, — письмо. Просила простить ее отсутствие, но она беременна, и ей такие поездки вредны. — Я понимаю, Бруно. Спасибо ей большое, — она с трудом говорила, в горле до сих пор стоял ком. Видеть синее, мертвенно-бледное лицо Фридриха было очень больно. И теперь оно навсегда было запечатлено в ее памяти.       Практически весь вечер Теодора сохраняла молчание. Бруно ушел спать очень рано, устав с дороги, а она слушала рассказы о жизни Лоуренса: о его путешествиях, о написании книги, об Оливии . — Я собираюсь отсюда уехать, — сообщила Теодора, отвечая на вопрос Лоуренса. — Надолго? Могу посмотреть за домом в твое отсутствие или… — Навсегда. Буду благодарна, если поможешь с продажей, — она сильнее укуталась в шаль цвета соломы, ощущая оставшийся на ней запах Фридриха. Закрыла глаза, позволив себе на секунду представить, что он был рядом, все еще живой. — Но почему? — удивился Лоуренс. Он очень любил бывать здесь раньше, пусть это и удавалось нечасто. И этот дом всегда был до ужаса уютным. Словно бы снова попал к госпоже Ваутерс, только не в Бельгии, а в США. — Этот дом хранит слишком много воспоминаний, — она громко вздохнула. — Я просто не смогу жить здесь. Фридрих был моей единственной причиной для того, чтобы оставаться в штатах, но теперь меня от них тошнит. — Что же, тогда могу посоветовать одно местечко!       И Теодора последовала совету друга. Поехала в Бристоль, где прожила два года в одиночестве, общалась только с коллегами из издательства. Хотела побыть одна, чтобы привыкнуть к своему горю, научиться жить без Фридриха, пусть и выходило плохо. И оживило ее, как это ни странно, предложение издательства стать их военным журналистом.       А потом все завертелось и закрутилось так, что она «очнулась» только тогда, когда вновь осталась в одиночестве. Единственной выжившей из всех. Не стареющей, не болеющей, и словно застывшей. И только тогда она осознала, что бессмертна.

***

      Теодора стояла пред могилой, обняв себя за плечи. Улыбалась, хоть и безрадостно, но улыбалась. Она научилась жить со своей болью, давала ей выходить через слезы и крики, но понимала, что это никогда не закончится. Она зареклась, что будет жить дальше, когда увидела Фридриха во сне. Много раз повторяла его слова о том, что она должна справиться со всем, ведь была той самой Теодорой Анной Эйвери, которую он полюбил. Была, он знал ее такой. Но она изменилась.       Нельзя было провести положенную ей вечность в этом лесу, у обветшалой могилы. Она коротко поклонилась, прежде чем уйти, и пробормотала: «Мне пора продолжать имитировать жизнь. Прощай, мой любимый Фридрих.»       И она ушла, ощущая на душе облегчение впервые за долгое время.

***

      Теодора и Фридрих, взяв друг друга под руки, спешили к машине. На улице была не самая лучшая погода, но это мало их волновало, ведь этот день обещал быть самым счастливым в их жизнях. — О, вот она! — радостно вскрикнула Теодора, увидев на другом конце улицы Йоке с ее сыном и Курта. Пара припустила к друзьям что было сил, сразу же обнимая их. — Я убью вас! — смеясь, говорил Курт. — Как можно было так поздно рассказать?! — М-мы с-сомневались д-до последнего, — произнес Фридрих, смутившись слов друга. Казалось, ему отчего-то было очень неудобно. — Прос-стите.       Теодора бросила короткий взгляд на часовню, вспомнила про то, что они опаздывали, и принялась подталкивать всех ко входу. Ее поняли и без слов. К счастью, они успели вовремя на свою свадьбу.       Стоя перед священником и терпеливо слушая его монотонную речь, Теодора с трудом сдерживала слезы. Она не была влюблена, она любила. Произнесла клятву без запинки и волнения, ведь знала, что не ошиблась в своем выборе. Да, они были знакомы не больше полутора лет, но уже знали, что это была любовь. Окрыляющая и дающая сил, внушающая веру в лучшее. — Клянусь, — произнесла Теодора в последний раз, прежде чем стала женой.       Губы молодоженов слились в поцелуе, что был поначалу легким и быстрым, подобным их паре, но обещал продолжиться позже в совершенно другом ключе. Не в это время, не в этом месте, не на глазах у всех.       Затем вся компания направилась в парк, где они гуляли, веселились, смеялись и шутили. Им очень не хватало присутствия двух других друзей, но они старались об этом не думать. А спустя часа два решили все-таки пойти в таверну, где хотели отметить свадьбу, и даже договорились с хозяином таверны заранее, что он оставит для них несколько столов свободными.       К огромному удивлению Теодоры, в таверне за одним из столов уже сидели ее родители и брат с женой. Все они выглядели счастливыми и радостными, повскакивали со своих мест, только завидев входящих. Аманда и Уильям, как оказалось позже, были приглашены Фридрихом. Он хотел, чтобы они хотя бы попробовали помириться. Но, к несчастью, их присутствие не было такой уж большой радостью для Теодоры, в чем она и призналась сразу после церемонии, когда они подошли к дочери обниматься и поздравлять. — Не думайте, что вам здесь рады, — прошипела она на ухо матери и добродушно ей улыбнулась. Она кивнула, не будучи глупой, и весь вечер держалась в стороне, осаждала мужа и сына, если они начинали спорить или поучать кого-то. Видимо, какая-то ее часть еще помнила о том, что Теодора была ей дочерью.       И больше их не было в жизни Теодоры. Она не интересовалась ими, не пришла на похороны и никогда не посещала их могилы.        Но на душе было очень больно за маленькую Тео, что не была столь любима родителями, как старший брат.