Чудовище для чудовища

— Люди, — Геральт повернул голову, — любят выдумывать страшилищ и страхи. Тогда сами себе они кажутся не столь уродливыми и ужасными. Напиваясь до белой горячки, обманывая, воруя, исхлестывая жен вожжами, моря голодом старую бабку, четвертуя топорами пойманную в курятнике лису или осыпая стрелами последнего оставшегося на свете единорога, они любят думать, что ужаснее и безобразнее их все-таки привидение, которое ходит на заре по хатам. Тогда у них легчает на душе. И им проще жить. Анджей Сапковский, «Последнее желание»

За два дня и две ночи до Винтерфеста на окнах зажигают свечи. В Долгую ночь они вывели к людям немало заблудившихся — жители деревни этого уже не помнят, однако чтут традицию. — Всевидящий, — шепчет Аминда, держа лучину, — освети мой путь, ибо ночь темна и страшна. Защити… Бум — словно громкий шаг. Лучина в руках трясется, будто предчувствуя беду, но вокруг тихо. Никаких ночных гостей, это свечи дрожат на ветру да сын плачет в колыбели. — Уймись уже, — бурчит Аминда и всё же берет его на руки — иначе не заткнется. Сквозь притворенные ставни (традиция не позволяет закрывать их в эту ночь) видит тень. Моргает, та исчезает, однако Аминде всё равно не по себе. И она успокаивает себя, как успокаивала их бабка — песней: — Эй, ребятишки, я вас уведу В край, что зовется чудесным… Сердце бьется отчаянно, когда Аминда вспоминает прочие бабкины рассказы. Например, о Долгой ночи, что длилась всю зиму. Улицы окутала тьма, в ней бродили пришельцы из-за Изнанки: безголовые, с вьюгой в голых костях, или прозрачные, скользящие сквозь стены. Сегодня самая длинная ночь года, когда граница истончается, и живые могут встретить мертвых. Сердце Аминды и детское рядом колотятся, напоминая: они живы, значит, уязвимы. — Эй, ребятишки, в тенистом саду, — поет она срывающимся голосом, — будем плясать и петь песни. Сын затихает, но хнычет, стоит шагнуть к колыбели. И Аминда продолжает: — Тише, детишки: спасительный путь… Глухой стук. Она обмирает, прислушивается: может, ветер? Нет, снег так близко хрустит, будто кто-то стоит за дверью. Аминда осторожно выглядывает в окно: там сутулый незнакомец в плаще. Он приподнимает глаза, и от этих угольков на синюшном лице ее знобит. Такой же жуткий оборванец пришел в Долгую ночь. Прабабушка захлопнула перед ним дверь, а обернувшись, увидела гостя снова. Из всей семьи выжила лишь маленькая бабушка, спрятавшись в погреб. — Что тебе нужно? — пересиливает страх Аминда. Сутулый смотрит на нее сквозь бурые космы. Снежинки опускаются на них и не тают. — Ночлег, — хрипло отвечает. Такова традиция: зажег свечу на окне — впусти любого просящего, даже если от него разит за версту. Их разделяет дверь, но тень нависает над Аминдой, будто Сутулый дышит ей в спину… а, нет, это полог над колыбелью качнулся от ветра. Подписать очередную байку своей кровью Аминда не хочет — и отпирает дверь. Сутулый садится за стол, не снимая драного плаща. Его густая борода похожа на свежевскопанную землю с белыми корешками — дотронься, и провалишься по колено. Аминда отодвигается и прячется за своей миской, однако не может съесть ни единой ложки. Похлебка Сутулого тоже нетронута. Тишина, лишь дитя снова плачет. — Я сына уложу, — бормочет Аминда, поднимаясь. Сутулый не отвечает, провожая ее взглядом. Аминда отворачивается и покачивает колыбель, напевая: — Тише, детишки: спасительный путь Усталым страдальцам открою. В сон погрузившись, пора нам шагнуть Навстречу тиши и покою. Тень от полога над ней всё длиннее.

***

Аминда просыпается от тишины. Косится на лавку, где постелила Сутулому — пусто. Тихо. Темно. Ужас придавливает к кровати. Неупокоенные мертвецы из бабкиных сказок водят хоровод вокруг Аминды, и лишь звук дыхания отрезвляет. Она одна. Она одна здесь дышит. Через силу Аминда поднимается. Сутулый стоит спиной — колыбель за ним не видна, но от предчувствия Аминду трусит. Сутулый отходит, на нем ни капли крови. Ни капли на смятом одеяльце, таком же сером, как детское личико. Аминда встряхивает сына — не шевелится. Нащупывает сердце — и видит черный рисунок дерева на коже. — Ты… — трясущимися руками перекладывает дитя в бесполезную ныне колыбель. — Тварь! Хватает кочергу, бьет по голове — Сутулый не шевелится. Тыкает в живот — кочерга без усилия и крови проходит сквозь его рубаху. — Чудовище! Сутулый вырывает кочергу и дергает руку на себя. Аминда воет, прижатая к стене. — А ты? — шипит в лицо Сутулый. — Ты-то лучше? Аминда хочет плюнуть в него и понимает: нет. Она даже хуже. — Я хотя бы, — выдавливает, — детей не убивала. — Да? Сутулый скалится прямо в душу, будто видит мерзкую правду. Живых детей Аминда не убивала, но того, что был в ее утробе, и спицей гнала, и травами. — Он выжил, — подводит Аминда итог воспоминаниям. — А сегодня ты его… Сутулый ритмично кивает, будто говоря «не очень-то ты скорбишь». Скорбит ли она на самом деле? — Кто отец? Аминда вздыхает: умеет же этот приблуда задавать вопросы. Предпочла бы не вспоминать, однако рыжие волосы сына, столь чуждые ее краю, мешают забыть. — Они разграбили нашу деревню. Всех мужчин перерезали, и… Глотает слезу. Лязг железа и собственный крик снова разрывают уши. — Но его ты убила, — заканчивает Сутулый. — А дитя от него — не смогла. — Не додумывай, — фыркает Аминда. — Я этого не говорила. — Да у тебя всё на лице написано. Аминда отворачивается: у нее и впрямь всё написано на лице. Шрам от щеки до подбородка, невидимый, но до сих пор саднящий синяк под левым глазом, не заросший волосами ожог. Эти раны не затянутся никогда. — Он тебя так?.. — Сама, — вздыхает Аминда. — Чтобы никто больше на меня… — Получилось? Она снова вздыхает. Оттолкнуть всех хороших получилось, а вот брат той твари до сих пор живет в их деревне и сватается к Аминде, с каждым днем всё настойчивее. — Значит, — заключает Сутулый, вглядываясь в нее, — ты такая же, как я. Мы оба чудовища. Он снова сказал за Аминду неудобную правду. Чудовище с лица обречено стать таким же внутри — люди не прощают уродства, не стремятся залечить чужие раны. В ней не осталось хорошего, лишь злость и желание спалить самую большую хату в деревне. Сутулый отступает и бросает: — Зачем ты здесь осталась? — А куда еще? — пожимает Аминда плечами. — Кто примет чудовище? — Другое чудовище. Пойдешь со мной? Улыбается щербатым ртом, Аминду снова пробирает дрожь. Осторожно шагает прочь, Сутулый хмыкает: — Да не бойся. Я к тебе не полезу, у меня давно всё сгнило. Распахивает рубаху — под ней переломанные кости с лохмотьями кожи. Аминда проводит рукой, чувствуя холод и запах земли. — Ты, — выдыхает она, — что вообще такое? — Душеед — так меня зовут. Однажды мне заживо вырвали сердце, — показывает дыру в грудной клетке, — и швырнули меня в яму с десятком других. Некоторые еще были живы, но выбраться хотел один я. Остальные боялись — страхом я и питался. Потом добрался и до тех, кто меня закопал, уже не столь воинственных. — А его, — указывает Аминда на колыбель, — за что? — Не за что, а почему. Я поглотил страх, а больше ничего в его душе не осталось. Твой сын боялся всего разом, начиная с тебя. Да и ты боялась, что он вырастет таким, как отец. Аминда грустно кивает: боялась, оттого не смогла полюбить. Как и жители деревни — ее, вопреки имени. — Вы все боитесь, — продолжает Сутулый. — Нас, друг друга, только не самих себя. А стоило бы, ведь ни одна тварь Изнанки не натворила столько зла, сколько живые — из того же страха. Всю жизнь дрожите, как крысы в погребе, и умираете таким же жалкими. Она молчит. Он прав, Аминда тоже всю жизнь боится. Но ее Сутулый почему-то не убил. — А я?.. — Ты не жалкая, — мотает тот головой. — Поэтому зову тебя с собой. Сама сказала, нет тебе места среди людей. — А где есть? — Поищем, — шагает Сутулый к двери. За ней Аминда видит большую хату: раньше там жил деревенский голова с семьей, теперь — чужаки. Ни огонька, лишь праздничная свеча тлеет у открытого окна. Аминда тоже спала, когда они напали на деревню. — Я кое-что должна сделать, — берет она свечу с подоконника. — Поможешь? Вместе они закидывают соломой ненавистную хату, куда Аминда бросает свечу. Вторую, на окне, переворачивает Сутулый. — Сожжение — это навсегда? — Вроде, — кивает он. Ей достаточно. Аминда возвращается к себе, поливает маслом пеленки и заворачивает в них окоченевшего сына. Она не хотела, чтобы он рождался, но еще меньше хочет, чтобы воскрес мешком костей. Не смогла дать жизнь, даст хотя бы окончательную смерть. Аминда выносит дитя во двор; рыжие отблески пламени играют в ее русой косе. Покачивая тельце, напевает: — Эй, ребятишки, идите за мной, Вызволю вас из неволи. Бросает его в огонь и заканчивает: — Вместе уйдем мы от жизни земной Туда, где нет страха и боли! В страхе и боли вопят проснувшиеся соседи. Но им не сбежать — сегодня огонь вычистит всю мерзость. Сутулый подкидывает еще соломы; его черные глаза пылают. Аминда бросает прощальный взгляд на родную деревню и кивает: — Идем. Их провожает холодная пепельная луна. Эта ночь будет самой долгой.