Звездопад XII

Эртур Дейн Распорядитель у тилта поднял руку. Голос, усиленный медным рупором, разнёсся над ристалищем, перекрывая гул: — Рыцари первой пары! К барьерам! Проверка снаряжения! Он посмотрел в сторону арены. Длинный прямоугольник песка, разделённый посередине деревянной перегородкой — тилтом. Доски были толстыми, обтёсанными, покрытыми пылью и старыми царапинами от копыт и наконечников. По краям — барьеры, за которыми ждали зрители. Над трибунами — шёлковые навесы, под которыми сидела знать. А в центре, на возвышении, под красным полотном, сидели они. Отец. Мать. Старший брат. Малышка Эшара. Принцесса Диана. Принц-консорт Лоренс. Оберин и Элия Мартеллы. И Синерус, стоящий в тени колонны, как всегда едва заметный, но ощущаемый. Эртур отвёл взгляд. Ему нельзя было смотреть туда. Не сейчас. Сейчас нужно было смотреть на песок. На тилт. На соперников. Беррик, как всегда, выглядел так, будто турнир был для него забавой, а не испытанием. Его доспехи — потёртые, вмятины на наплечниках от недавних битв, но начищенные до масляного блеска. Плащ синий, почти фиолетовый, с вышитой белой звездой — но без меча, как подобает главной ветви Дейнов. Звезда казалась темнее, чем на гербе отца, и всё же Эртур узнал бы её среди сотни. Конь под ним — вороной, горячий, нетерпеливый — перебирал ногами, взрыхляя песок. Противник Беррика, сир Касиус Красный, был ему почти незнаком. Эртур мельком видел его среди свиты лорда Блэкмонта — слишком высокий, лет двадцати пяти, с длинными руками, которые делали его похожим на цаплю в доспехах. Глухой шлем, выкрашенный в ярко-красный цвет, выглядел дорого, но неуклюже: краска местами облупилась, обнажая тёмное железо, но всё равно… красный шлем в Дорне не носили просто так. Видно, предки купили или добыли этот шлем в бою, а потом красить перестали, — подумал Эртур. На щите Касиуса красовался миниатюрный чёрный стервятник уносящий младенца — герб Блэкмонтов, значит, что он точно был их человеком. Рыцари разъехались по разные стороны тилта. Оруженосцы суетились возле них: один поправлял подпругу, другой подал копьё. Касиус что-то сказал своему мальчишке, тот кивнул и отбежал. Беррик же, напротив, наклонился с седла, хлопнул по плечу оруженосца, рассмеялся — даже отсюда было слышно его хриплый, раскатистый смех. Распорядитель поднял руку. Флаг взметнулся вверх. Рыцари опустили забрала. Эртур видел, как Касиус поднял копье — неправильно, слишком высоко, видно что ему было тяжело удерживать его в таком положении с такими длинными руками. Беррик же, напротив, держал древко легко, почти небрежно, как трость. Труба взвыла. Кони рванули с места одновременно. Копыта загрохотали по утрамбованному песку, земля задрожала. Эртур невольно подался вперёд, вцепившись в перила трибуны. Он видел, как Беррик прижался к коню всем телом. Не просто сидел. Словно сросся с ним. Бёдра вжались в седло, колени сомкнулись, спина изогнулась, поглощая будущий удар, а не принимая его в лоб. Копьё Беррика не дрожало. Оно шло по прямой, наконечник целил в левую часть нагрудника Касиуса, чуть ниже плеча, где пластина стыковалась с наплечником. Идеальная точка. Точка, где доспех толще, но сустав подвижнее, где удар поглотит энергию, но не сломает ключицу, если противник правильно сгруппируется. Удар. Щепки взметнулись в воздух, белые, острые, как осколки стекла. Древко Кассиуса согнулось, затем разорвалось по волокнам, отдача ударила Беррика в плечо, но тот уже был готов. Он подался назад, гася инерцию, колени сработали как амортизаторы, спина изогнулась, поглощая остаток силы. Но удар дяди Беррика пришёлся в грудь, Сир Касиус не был готов. Пластинчатый нагрудник выдержал, но сила удара прошла сквозь него, как волна сквозь воду. Тело рыцаря дёрнулось назад. Забрало стукнуло о заднюю луку седла. Конь споткнулся, но инерция была сильнее. Касиус вылетел. Не эффектно. Не красиво. Просто потерял равновесие, ноги оторвались от стремян, тело перевесило, и он рухнул на песок, подняв облако пыли. Толпа взорвалась. Крик, рёв, аплодисменты, свист, топанье. Звук был физическим. Он давил на уши, вибрацией шёл по земле, заставлял дрожать доски трибун. Беррик не стал ждать. Он развернул коня, поднял обломок копья, крикнул: — Это только разминка, господа! — крикнул он, обращаясь к толпе и к ложе знати. — Я ещё не пил сегодня! Толпа засмеялась, захлопала. Женщины бросали ему цветы, мужчины свистели. Конь танцевал под ним, фыркал, бил копытами. Беррик подъехал к краю арены, остановился у подножия главной ложи, не слезая с коня. Поднял руку, указал на принцессу Диану. — За звезду, что падает к вашим ногам, принцесса! — прокричал он, голос пробился сквозь рёв. — И за тех, кто умеет стоять на земле, а не летать в облаках! — Сир Беррик, вы всегда были мастером красивых слов, — ответила она. — Но помните: победа ещё впереди. — Тогда я буду стараться вдвойне! — отсалютовал Беррик и ускакал к шатрам. Эртур увидел улыбку Дианы. Она кивнула. Беррик поклонился в седле, развернул коня и поехал прочь. Выдох. В груди камень мандража сдвинулся. Не растворился. Но стал легче. Он перевёл взгляд на Беррика. И вспомнил его технику. На то, как тот прижался к коню. На то, как подался назад после удара. На то, как копьё шло по прямой, а не вихляло. На то, как бёдра работали в унисон с крупом лошади. Это не было волшебством. Это было ремеслом. И Ремесло можно выучить. Он прокрутил в голове момент удара — быстрое сближение, рывок, удар. Всё решает мгновение. — Вторая пара! — объявил глашатай. — Сир Дэзиель Далт против сира Патрика Большого! Эртур перевёл взгляд на выезжающих рыцарей. Дэзиель Далт — юноша, чуть старше его старшего брата, возможно, восемнадцати лет. Эртур мельком видел его на галее Мартеллов, когда они плыли в Звездопад. Тогда Далт держался особняком, говорил мало. На щите его был выбит герб — три зелёных лимона на пурпурном поле. Дом Далт, из Лимонной Рощи, — вспомнил Эртур. Доспехи на нём были новыми, ещё не битыми, и он сидел в седле с той самоуверенной лёгкостью, которая бывает только у тех, кто ещё не пробовал настоящей боли. На другой стороне выехал Патрик Большой. Новоявленный рыцарь хмыкнул. Прозвище было точным. Рыцарь был широким, как дверной проём. Не жирным, нет. Но массивным. Широкие плечи, толстая шея, живот, слегка выдающийся под нагрудником, но не мешающий посадке. Межевой. Черный щит с белым кругом по середине. Просто сталь и опыт. Его шлем был простым, помятым, без покраски. Конь под ним — тяжёлый, коренастый, привыкший к весу и к ударам. Патрик не нервничал. Он смотрел на арену, как смотрят на дорогу, по которой уже сто раз ходили. Они разъехались. Труба. Первый заезд. Далт рванул первым. Конь разогнался быстро, копыта били часто, ритмично. Патрик не спешил. Его жеребец набирал ход тяжело, но уверенно. Они неслись навстречу. Далт целил в щит. Патрик выставил его чуть левее. Копьё соскользнуло по краю, щепки взметнулись, но удар был скользким, не точным. Патрика не качнуло. Он проехал мимо, развернулся, остановился. Оруженосец подбежал, дал второе копьё. Второй заезд. Дэзиель взял новое копьё, разогнался, снова ударил. На этот раз точнее — прямо в грудь. Патрик пошатнулся, но удержался в седле, схватившись за луку. Его собственное копьё лишь скользнуло по щиту Дэзиеля, не причинив вреда. Третий заезд. Эртур напрягся. Он видел, как Далт изменил хват. Как плечи подались вперёд. Как конь сделал три шага, затем ещё три, затем рванул. Патрик пошёл навстречу. Тяжело. Мощно. Копьё нацелено в центр. Далт ждал. Ждал до последнего. Когда кони были в десяти ярдах друг от друга, он дёрнул древко вверх. Не резко. Плавно. Точно. Наконечник сместился от корпуса к шлему. Патрик попытался поднять щит выше, но было поздно. Удар. Звук был другим. Не глухой. Не деревянный. Твёрдый. Металлический. Липа раскололась, но турнирный наконечник вошёл в тёмное железо шлема Патрика ровно по центру. Удар прошёл сквозь металл, сквозь подшлемник, сквозь кость. Патрик не вылетел. Он рухнул. Толпа ахнула. Наступила тишина. Оруженосец подбежал к нему. Лицо Патрика было бледным, глаза закрыты, из-под шлема текла тонкая струйка крови. Кто-то из стюардов наклонился, приложил ухо к груди — и покачал головой. Мёртв. Эртур сжал перила. Первый убитый сегодня. И, возможно, не последний. Он смотрел, как тело Патрика, тяжёлое, беспомощное, волокут с арены. Оруженосец вёл коня, который всхрапывал и косился на хозяина, не понимая, почему тот не встаёт. Дэзиель Далт снял шлем. Лицо его было бледным, но спокойным — типичный солёный дорниец, смуглый, с резкими чертами. Он убрал мокрые от пота волосы со лба и медленно поехал к главной ложе. Остановив коня, он склонился в поклоне перед принцессой Дианой. — Ваше высочество, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Посвящаю эту победу вашему великолепию. Диана кивнула и лицо её ничего не выражало. Толпа разделилась. Одни аплодировали, другие молчали, провожая взглядами уносимое тело. Эртур смотрел на Дэзиеля и думал: Он не хотел убивать. Но не жалеет. Он почувствовал, как в груди поднимается холодное спокойствие. Не страх — понимание. Здесь каждый платит за победу чем-то. Кто-то — доспехами и конём, кто-то — кровью. Кто-то — жизнью. В горле стоял ком. Он не боялся. Но он понимал. Каждый должен быть готов. Не к победе или поражению. А к тому, что песок может впитать твою кровь завтра. — Третья пара! — голос глашатая вырвал его из раздумий. — Сир Морс Сэнд против сира Годфри из рода Бриджвудов! Эртур выпрямился. Этот бой обещал быть другим. Сир Морс, капитан стражи Мартеллов, выехал на поле медленно, уверенно, как человек, которому некуда спешить. Его доспехи были простыми, без украшений, но каждая пластина сидела идеально. Конь под ним — гнедой, спокойный, с тяжёлой поступью. Противник, сир Годфри, был немолод, седые длинные волосы выбивались из-под шлема, но держался он прямо, и копьё в его руках не дрожало. Рыцари подъехали друг к другу, остановились. Морс кивнул, Годфри кивнул в ответ. Морс чуть наклонил голову. Годфри ответил. Они обменялись словами, но Эртур не расслышал. Они разъехались. Первый заезд. Кони рванули навстречу. Удар — оба копья разлетелись в щепки, и оба рыцаря удержались в сёдлах. Толпа загудела одобрительно. Второй заезд. Снова удар — и снова оба устояли. На этот раз копьё Морса сломалось не о щит, а о корпус доспеха Годфри. Годфри пошатнулся, но выпрямился. Третий заезд. Они поменяли копья, разъехались, и снова галоп, снова сближение. Удар. Оба копья рассыпались. Годфри качнулся, но снова удержался. Морс остался неподвижен. Хозяин турнира, его отец — лорд Эдгар — поднялся с места. — По правилам турнира, — произнёс он громко, — если ни один из противников не выбит из седла после трёх заездов, победителем объявляется тот, чьё копьё сломалось о доспех, а не о щит. Победитель — сир Морс! Толпа взревела. Годфри спешился, снял шлем и, тяжело дыша, протянул руку Морсу. Тот спрыгнул с коня и пожал её. — Хороший бой, — сказал сир Годфри, достаточно громко, чтобы Эртур смог расслышать. — Ты тоже был хорош, — ответил Морс. — Иди, выпей вина, старина. Заслужил. Они обнялись, и толпа зааплодировала уже им обоим. Эртур смотрел на них и чувствовал странное уважение. Вот как должно быть. Без злобы, без желания убить. Просто проверка сил. Он пытался найти взглядом Дэзиеля Далта, но тот уже скрылся в шатрах. Но так бывает не всегда. — Четвёртая пара! — выкрикнул глашатай. — Сир Торрен Быстроногий! Номер четыре — сир Микаэль Пузатый! Он узнал первого — рыцаря своего отца, сира Торрена, человека невысокого, но жилистого, с вечно недовольным лицом. Того прозвали «Быстроногим» за поразительную ловкость: несмотря на невысокий рост, он двигался стремительно и увертливо, легко уходил от ударов и мгновенно контратаковал. Лицо у него было вечно недовольное, а взгляд — колючий. Противник его, сир Микаэль Пузатый, был ему незнаком — пузатый, средних лет, с лицом, похожим на печёное яблоко. Андал, судя по всему. Его доспехи были просты, шлем с большим количеством прорезей для глаз, кольчуга с брюхом натянута так, что того и гляди лопнет. Труба. Сир Торрен сорвался с места, как выпущенная из лука стрела. Его кобыла летела, почти не касаясь земли. Микаэль же только начал разгонять своего тяжеловоза, когда сир Торрен уже был на полпути. Удар. Копье сира Торрена врезалось в щит Микаэля. Пузатый рыцарь отлетел назад, вывалился из седла — и его левая нога застряла в стремени. Лошадь, испугавшись, рванула вперёд, волоча Микаэля по песку, переворачивая его на спину, на живот, снова на спину. — Держите коня! — закричал кто-то. Оруженосец Микаэля бросился вдогонку, но лошадь, обезумев, понеслась прямо к трибунам. Люди вскрикнули, прижались к перилам. Наконец, оруженосец ухватился за уздечку, и конь остановился, всхрапывая и вращая глазами. Микаэль лежал на песке, живой, но оглушённый, и его пузо вздымалось и опадало, как кузнечный мех. Трибуны грохотали от смеха. Эртур тоже улыбнулся — не над падением, а над нелепостью происходящего. Боги хранят дураков. Но сегодня они хранят не всех. Распорядитель объявил победу сира Торрена. Тот, сняв шлем, раскланялся, потом отъехал к своему шатру. Эртур смотрел на песок, на который упало уже несколько рыцарей. Один не встал. Другие встали. Он почувствовал, как внутри закипает что-то — не страх, не волнение, а твёрдая, холодная решимость. Он вспомнил пустыню, ту ночь, когда песчаники атаковали лагерь, когда он впервые обнажил меч не на тренировке, а против живого врага. Там было страшно, но он выжил. И сейчас он выживет. — Пятая пара! Сир Эртур Дейн против сира Тобби Свободного! — объявил глашатай. Эртур выдохнул. Вот оно. Он спустился с трибуны, пошёл к своему коню. Кас, его оруженосец, уже ждал у Пламени, держа под уздцы. Конь нервно переступал, чуя настроение хозяина. — Сир, — Кас подал ему шлем. — Удачи. Я поставил на вас целого серебряного оленя. — Не прогадаешь, — ответил Эртур, надевая шлем. Он вскочил в седло, взял копьё у Каса. Повернул коня к тилту. С противоположного конца выезжал его противник — сир Тобби Свободный. Рыцарь из свиты его отца. Средних лет. Опытный. С гербом, которого Эртур не помнил. Кивнул ему в знак уважения и закрыл забрало шлема. Перестань думать. Сейчас важно было только одно. Цель. Центр нагрудника. Чуть левее. Где пластина стыкуется с наплечником. Там где его ждет победа. Эртур сжал древко. Пальцы обхватили кожу. Костяшки побелели. Бёдра напряглись. Колени сомкнулись. Герольд поднял руку. Труба взвыла. Он подался вперёд и пришпорил коня. Пламя рванул с места, копыта забили по песку. Ветер свистел в прорезях шлема. Противник приближался — тёмная фигура, копьё нацелено прямо в его собственный щит. Когда кони были в пяти ярдах, он подался вперёд. Бёдра вжались в седло. Копье пошло по прямой. Удар. Щит о щит. Звук был глухой. Плотный. Вибрация ударила в руку, прошла через плечо, отозвалась в зубах. Но боли не было. Только чувство. Эйфория. Чистая, острая, живая. Он улыбнулся. Под забралом. Никто не видел. Но он чувствовал. Он победил. Не физически. Психологически. Он выдержал. Он принял. Он устоял. Кас подал новое копьё. В голове всплыл образ дяди — как тот прильнул к коню перед ударом, почти лёг на него, уменьшив площадь цели. Сделаю так же. — Второй заезд! — крикнул распорядитель. Труба. Пламя снова рванул вперёд. Щит он чуть развернул, подставляя его под углом, чтобы копьё противника скользнуло, а не ударило в лоб. Сир Тобби тоже летел навстречу. Копьё его было нацелено прямо в центр щита Эртура. Удар. Тобби качнулся. Забрало стукнуло о заднюю луку седла. Конь споткнулся. Но инерция была сильнее. Тобби вылетел. Не эффектно. Не красиво. Просто потерял равновесие, ноги оторвались от стремян, тело перевесило, и он грохнулся на песок, взметнув тучу пыли. Эртур проскакал до конца ристалища, развернул коня и поехал обратно. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Он снял шлем — воздух ударил в лицо, прохладный, сладкий. Улыбка сама растянула губы. Победил. — Вы в порядке, сир? — Эртур остановил коня, наклонился. Тобби поднял голову. Глаза были широко раскрыты, но живы. Он усмехнулся. Слабо. Горько. Но с уважением. — Чистая победа, сир Эртур, — прохрипел он. — Бить в стык… умно. И больно. Не зазорно проиграть, в следующий раз я вас так просто не отпущу. Но сегодня — ваша победа. Поздравляю. Он кивнул, слез с коня и помог оруженосцам поднять сира Тобби. Похлопал Пламя по шее. Повернулся к ложе. Поднял обломок копья. Поклонился. Лорд Эдгар не встал. Но пальцы его расслабились на подлокотнике. Герольд улыбнулся. Эшара захлопала. Оберин зааплодировал. Синерус стоял в тени. Не аплодировал. Но кивнул. Едва заметно. — Ваше высочество, — произнёс Эртур, склоняя голову, — позвольте посвятить эту победу вам. И чести дома Дейнов. Диана подняла кубок. — Сир Эртур, вы показали себя достойно. Ваш первый бой на турнире — и первая победа. Дом Дейнов может гордиться вами. Поклонился еще раз, развернул коня за повод и повел его в сторону шатров. В груди всё ещё кипел жар, но к нему примешивалась странная, новая уверенность.

***

Синерус Синерус не отрывал взгляда от ристалища, даже когда фигура Эртура уже скрылась за полотном шатра. Пыль ещё оседала на песке, смешиваясь с потом, конским навозом и запахом разгорячённого металла. В ложе было тихо, но это была та самая тишина, что наступает после удара — когда воздух ещё дрожит от эха, а разум уже взвешивает последствия. Первые три пары прошли почти мимо его внимания, словно шум толпы. Беррик — опыт, сила и показная бравада; Далт — холодная точность и хитрость, что в итоге повлекла смерть. Но именно гибель того крупного рыцаря заставила Синеруса очнуться: Сила в нём дрогнула, отозвавшись на оборвавшуюся жизнь. И лишь два последующих боя заставили Силу отозваться по‑настоящему. Абсолютное уважение соперников друг к другу, во время поединка сира Морса и видимо его старинного друга сира Годфри, напомнило Синерусу сцены прошлого — не битвы на истребление, а демонстрационные спарринги магистров Йоды и Мейса Винду перед юнлингами. В этих поединках не было жажды победы любой ценой — только отточенные движения, контроль над силой и взаимное признание мастерства. То, к чему нужно стремиться, то, кем они должны были однажды стать: воинами, чья сила служит гармонии, а не разрушению. Не сдерживаясь в поединке друг с другом, но при этом не навредив. Перед глазами его первые годы в Храме: как затаив дыхание следил за такими схватками, как впитывал каждое движение, пытаясь понять суть равновесия между силой и сдержанностью. Надеюсь, вам повезло, так же как мне, — с затаенной надеждой вспомнил лица своих друзей, тех с кем начинал обучение в Храме Джедаев. Годфри проиграл, но не был унижен. Они обнялись. В толпе, где люди только что радостно кричали от крови и падений, этот жест вызвал аплодисменты. Хотя разумные везде одинаковые — и тут на неизвестной планете, и там, в обитаемой галактике: они жаждут хлеба и зрелищ, но ещё сильнее — простоты. Им нужен чёткий выбор: друг или враг, победа или поражение, жестокость или милосердие. И как только этот выбор был дан — толпа мгновенно перестроилась. Только что она жаждала крови и громких побед, а теперь рукоплескала благородству, будто всегда ценила его превыше всего. В этом и была её суть: не иметь собственных убеждений, а следовать тому, что ярко и просто, что подают как истину в последней инстанции. Никто не стыдился своих прежних криков, никто не вспоминал о жажде крови: новый образ затмил предыдущий, и люди с готовностью приняли его, будто всегда верили именно в это. Четвёртый бой был почти фарсом. Пузатый рыцарь, застрявший ногой в стремени, волочился по песку, пока конь нёсся к трибунам. Люди смеялись. Синерус не смеялся. Он чувствовал страх этого человека, до того, как тот отключился после удара. Но он выжил. Просто повезло. Второй поединок, Эртура, он пытался посмотреть не только глазами, но и через Силу. Он отмечал не удары, а настройки сознания. В первом заезде Сила вокруг Эртура стала плотной и ровной — как перед точным выпадом светового меча. Юноша отключил лишние мысли: ни страха, ни сомнений, ни тщеславия, ноль эмоций. Только цель — стык пластины с наплечником. Синерус узнал это состояние, его наставники часто требовали «очистить разум от всего, перед ударом». Во втором заезде Синерус уловил вспышку решимости. В этот миг Сила вокруг юного рыцаря потекла плавнее, будто признала правильность выбора. Тобби, напротив, действовал по шаблону — его намерение было прямым, без гибкости, но и без сильного желания победить. Дать шанс его сопернику, воспользуется он или нет, не его вина. Так вот куда ходил Герольд, помочь брату обрести уверенность. Падение Тобби отозвалось в Силе всплеском боли и растерянности, но почти сразу — удивлением. Синерус почувствовал искренность его слов: «Чистая победа…» В этом признании не было горечи — только удивление и почтение к мастерству. — Ваши рыцари неплохо держатся, лорд Эдгар, — раздался голос владычицы Дорна. Голос её был ровным, без намёка на похвалу или лесть — констатация факта. — Особенно ваш младший. Эдгар Дейн чуть склонил голову. — Эртур ещё молод, ваше высочество. Но старается. — Старание не всегда спасает от клинка, — заметил Лоренс, сидевший справа от жены. Его взгляд был прикован к ристалищу, но мысли, блуждали где-то в иных плоскостях. — Однако первый бой он выиграл чисто. Без глупостей. — Без убийства, — тихо добавила Элия, не отрываясь от свитка. Она рисовала, но Синерус видел — пальцы её почти не двигались. Она слушала. В ложе повисла пауза. Подали вино. Слуги бесшумно обошли кресла. Эшара, дочь Дейнов, вертела головой, следя за каждым движением на арене. Герольд сидел с каменным лицом, но его пальцы выбивали дробь по подлокотнику — не от нетерпения, от скуки. — Лорд Эдгар, — Диана поставила кубок и повернулась к хозяину замка, — я давно хотела спросить. Как обстоят дела на западной границе? Синерус почувствовал, как в Силе сдвинулась тяжёлая, невидимая нить. Это не был разговор о турнире. Эдгар чуть помедлил с ответом. — Спокойно, ваше высочество. Лорды Простора заняты своими делами, а кандидатов на роль Короля-Стервятника казненного еще при правление короля Дейрона II Доброго — нет. В Семи Королевствах действует Королевский мир. Никто не ищет ссоры. — А если поищут? — Лоренс подался вперёд. — Что тогда? — Тогда мы ответим, — сухо сказал Эдгар. — Как отвечали всегда. Диана чуть улыбнулась — ледяной, отточенной улыбкой. — Вы, лорд Дейн, как всегда, немногословны. Но я спрашиваю не о боевом духе. Я спрашиваю о цифрах. Сколько мечей вы можете выставить? Сколько копий? Сколько лучников? Его фиалковые глаза скользнули по полю, где уже выстраивали лучников для утреннего состязания. Пальцы лорда легли на подлокотник кресла, и он ответил: — Арсеналы Звездопада полны, по возможности мы способны поднять двести тяжёлых всадников, пятьсот легких и больше полутора тысяч пеших воинов — сказал он наконец, голос был сухим, как песок. Синерус сжал предплечья, вслушиваясь в сухие цифры. Полторы тысячи пеших воинов. Двести тяжелой конницы. Пятьсот легкой. Для него, привыкшего к масштабам галактической войны, где армии исчислялись миллионами клонов и миллиардами дроидов, эти числа казались детской игрой в солдатики. Но здесь каждая жизнь — весомая монета, а каждый меч на счету. — Маловато, — сказал Лоренс, и в его голосе не было осуждения — только констатация. — Если Простор двинет на нас хотя бы десятую часть своих сил, мы не удержим границу. — Наши граница — это Красные горы, — спокойно ответил лорд Эдгар. — В горах их тяжелая конница станет обузой, а наши лучники — хозяевами положения. Принцесса удовлетворенно кивнула. — Именно так. «Завоевание Дорна» Дейрона Первого, описывает нашу свирепость, но не нашу тактику. И пусть другие королевства читают эту книгу. Пусть думают, что знают нас. Главное — чтобы они не знали главного: где мы слабы, а где сильны. Красные горы, соляные отмели у моря, пустыня — каждая пядь этой земли знает, как остановить чужака. Враг придёт с равнин — а мы встретим его с высот. И пусть он считает, что видит все наши слабости. Мы покажем ему лишь то, что хотим показать. — А где мы слабы, ваше высочество? — спросил Герольд Дейн, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. Или проверка. Диана посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевела глаза на Эдгара. — Ваш сын любопытен, лорд Дейн. Это хорошо. Но любопытство без осторожности убивает быстрее вражеского клинка. — Он ещё молод, — ответил Эдгар. — И учится. — Учитесь быстрее, сир Герольд, — Диана взяла кубок, поднесла к губам, но не отпила. — Потому что время, отпущенное нам, может оказаться короче, чем мы думаем. Она замолчала, и тишина в ложе стала плотной, как песок перед бурей. Даже Оберин, до этого лениво перебиравший фрукты, замер. Элия подняла голову от свитка, но ничего не сказала — только посмотрела на мать долгим, изучающим взглядом. Диана поставила кубок. — Лорд Эдгар, вы слышали новости из столицы? — Какие именно, ваше высочество? — осторожно спросил тот. — Королева Рейлла родила сына. Принца Эйгона. — Она говорила ровно, но Синерус ощутил, как в Силе вокруг неё сгустилось напряжение — холодное, острое, как лёд. — На два месяца раньше срока. Почему они говорят об этом при мне? — подумал он. — Я чужак, гость, почти слуга в их глазах. Или… проверяют? Хотят увидеть мою реакцию? Он осторожно потянулся к Силе, пытаясь уловить эмоции собеседников. Диана излучала холодную решимость — как клинок, спрятанный в ножнах. Лоренс — сдержанную тревогу, смешанную с расчётом. Эдгар — настороженность, словно зверь, почуявший опасность. Они не просто делятся новостями. Они прощупывают почву. Диана говорит о слабости короля, о грядущей буре — и делает это так, чтобы я услышал. Она знает, что я не из этих земель и что-то задумала. Знает, что я чужд их политике. Но именно поэтому я могу стать… кем? Посланником? Но он тут для всех никто и его слова не весят ничего. Свидетелем? Обычным наблюдателем, чтобы потешить самолюбие гордецов? Или просто инструментом? Возможно, я ей нужен. Но для чего? В ложе стало тише. — Ребёнок жив? — спросила леди Алия, и в её голосе прозвучало искреннее беспокойство. — Жив, — произнесла принцесса. — Но слаб. Очень слаб. Мейстеры шепчут, что надежды почти нет. Её пальцы, покоившиеся на подлокотнике, едва заметно сжались. Эшара ахнула, прикрыв рот ладонью. Леди Алия побледнела, словно сама услышала приговор. Герольд перестал барабанить пальцами — тишина повисла в зале, будто сама атмосфера сгустилась от услышанного. — Король не признаёт ребёнка, — продолжила принцесса, и голос её, ставший тише, обрёл режущую остроту. — Он обвинил королеву в измене, заявив, что «боги не допускают на Железный Трон бастардов». Все мёртвые дети, по его словам, — не его кровь. Плоды измены Рейллы с неведомыми любовниками. — Королева заточена в крепости Мейгора, — Диана выдержала паузу, давая словам осесть в сознании слушателей. — Под стражей, которую он сам назначил. Две септы неотступно следят за ней. Ей запрещено видеть детей. Запрещено покидать комнаты. Ни единого шага за порог. Когда она говорит о королеве, он чувствовал, что ей не безразлична ее судьба. Видимо они близки. В этот самый миг над ареной разнёсся протяжный рог глашатая. Крики толпы взмыли вверх, смешиваясь с грохотом копыт и сухим треском ломающегося древка. На секунду тишина в ложе разбита физическим звуком — мир внизу продолжал жить своей жестокой, простой жизнью, не обращая внимания ни на что кроме турнира. Шестая пара завершила заезд, и толпа приветствовала победителя. Синерус мельком глянул на поле: сир Осмонд Белый, весь в светлых доспехах, объезжал арену, подняв обломок копья. Его противник, сир Лансель Хромой, лежал на песке. — Победитель — сир Осмонд Белый! — объявил глашатай. Эшара захлопала, но быстро осеклась под взглядом матери. Леди Алия же, напротив, смотрела на поле отсутствующим взглядом — её мысли были далеко, в королевских покоях, где женщина её возраста томилась под стражей. — Король обезумел, — тихо сказал Эдгар. — Да, — согласилась Диана. — Если в Королевской Гавани грянет буря — кто выживет? И кто поможет Дорну выжить? — Ваше высочество, — Эдгар подался вперёд, понижая голос, — вы говорите так, будто ждёте войны. — Я жду не войны, — ответила Диана. — Я жду, когда первые трещины станут пропастью. Королю двадцать девять — он молод, но разум его словно состарился раньше срока. Он грезит несбыточным, обещает великие дела, а потом забывает об этом так быстро… Даже о канале через горы — о том самом, что должен был принести воду с севера и заставить пустыню цвести, — он уже не вспомнит, если спросить. На ристалище тем временем седьмая пара выезжала на позиции. Синерус не запомнил имён и прозвищ — какие-то межевые рыцари, один в зелёном плаще, другой в коричневом. Толпа встретила их равнодушным гулом: все ждали главных боёв. Лоренс взял кубок, но не отпил. — А принц Рейгар, — сказал он, —  юн. Он хорош с мечом, умён, любит книги. Но он не правитель. Не сейчас. — Он ровесник вашего Эртура и моего Оберина, лорд Дейн, — заметила Диана. — И через несколько лет станет прекрасным мужчиной. Вопрос лишь в том, успеет ли его отец разрушить королевство до того, как сын сможет его удержать. Она сделала паузу, взгляд её скользнул к нему, будто пытаясь разглядеть что-то в его глаза. — Мне неизвестна реакция из Королевской Гавани по поводу недавнего падения звезды в Звездопаде, — продолжила Диана тихо. — Доходят лишь слухи, туманные и противоречивые. Но король мог увидеть в этом знамение — предвестие великих перемен или угрозу его власти… Синерус напрягся. В ложе повисла тишина. Только гул толпы и дробь копыт — седьмая пара пошла в первый заезд. — …Но даже если он и увидел в этом знак, — с улыбкой продолжила принцесса, — надолго его внимания не хватит. Завтра донесут о новом о набеге пиратов — и звезда станет забыта, как забыт канал через горы, строительство еще одной Стены на Севере или желание поставить Браавосийского Титана на колени и учредить собственный вестеросский банк. Он схватится за новую идею, погонится за призраком, а трещина между словами и делами станет ещё шире. Лоренс медленно кивнул, постукивая пальцами по краю кубка. — В этом вся его натура, — произнёс он. — Мимолётные вспышки интереса, сменяющиеся полным равнодушием. Как огонь в камине: ярко вспыхнет — и тут же гаснет, оставив лишь пепел. Не успел Синерус обдумать слова семейства Мартелл, как леди Дейн, вернула тему в прошлое русло: — А что говорят о самой королеве? — спросила она тихо. — О Рейлле? Диана посмотрела на жену лорда Эдгара. — Говорят, что она сломлена, — ответила она наконец. — Говорят, что после смерти сына Дейрона, умершего через полгода после рождения два года назад, она уже не та. И что король не даёт ей оправиться — ни телом, ни духом. — Он требует от неё новых детей, — добавил Лоренс. На арене раздался глухой удар. Лорд Кью вылетел из седла и грохнулся навзничь, и песок взметнулся вокруг него серой завесой... Сир Лео Драные Штаны проскакал до конца ристалища, развернул коня и поднял копьё в знак победы. — Победитель — сир Лео Драные Штаны! — объявил глашатай. Толпа ликовала. Рыцарь объезжал арену, потрясая копьем, принесшим ему победу. Его противник, лорд Кью, сидел на песке, растирая ушибленное плечо, и что-то кричал своим оруженосцам — не злобно, скорее досадливо. Эшара захлопала, Оберин усмехнулся. Даже леди Алия позволила себе лёгкую улыбку. — Поделом ему, — сказал принц Оберин, откидываясь на подушки. — Солнечный Дом! Просторский воображала из Подсолнуха! Теперь его нос уткнут в песок, как и подобает такому хвастуну. Гул турнира продолжался, но для Синеруса он превратился в фон, далёкий прибой, за которым скрывался настоящий шторм. Слова принцессы Дианы, Лоренса и Эдгара висели в воздухе ложи тяжелее, чем дым от факелов. Король, обвиняющий жену в измене. Королева в темнице. Ребёнок, чьё дыхание, по словам местных ученых — мейстеров, едва теплится. Это не просто дворцовые интриги. Это гниение изнутри. О чем-то таком шептались по углам в Храме в бытность им юнлингом. Но тогда он не придавал этому значения. Только год назад, когда магистр Пло взял его в ученики, он стал замечать внутреннее гниение Сената Республики. Он впитывал услышанное, как губка — воду. Армии. Королева Рейла, принцы Рейгар и Эйгон, умершие дети, параноидальный король. Мысли о местной политике, в свою очередь, напомнившие о Корусанате, опять подбросили картины из прошлого. Юный Джедай перевёл взгляд на поле. Одиннадцатая пара уже разъезжалась, но Синерус не запомнил ни имён, ни исходов. Его мысли были далеко — в Храме, где юнлинги состязались в учебных поединках, где не было крови, а были только отточенные движения и уважение к сопернику. — Какой красивый рисунок! — раздался рядом звонкий голос Эшары. Синерус обернулся. Девочка подсела к Элии и теперь с восторгом разглядывала её рисунок. — Это Звездопад? — спросила она, тыча пальцем в пергамент. — Башни точь-в-точь как настоящие! И река… и эти камни… Элия чуть улыбнулась, отодвигая свиток, чтобы Эшара могла видеть лучше. — Я старалась, — ответила она. — Ваш замок красив. Не так, как Солнечное Копьё, но по-своему. Эшара медленно подняла глаза. Он почувствовал, как её взгляд скользнул по нему. В нем не было того суеверного страха, что часто окружал его в замковых коридорах. Только чистое, детское любопытство, подкреплённое той самой дорнийской прямотой, что не терпит обиняков. — Сир Синерус, — позвала она. Голос её прозвучал тихо, но в ложе его услышали все. Он повернул голову. — Вы видели такое раньше? — она кивнула на ристалище, где распорядитель уже выкрикивал двенадцатую пару. — Эти бои. Копья, седла, падение… Турниры. В ваших краях так же бьются? Или вы сражаетесь иначе? Синерус задумался. Как объяснить двенадцатилетней девочке, кто такой джедай? — У нас нет рыцарей, в вашем понимании — ответил он наконец. — Но есть слово, похожее по смыслу: рыцарь-джедай. Оно означает… воина, который служит миру и справедливости. — Ты уже упоминал, что ты джедай. А вы тоже так сражались? — в глазах Эшары загорелся интерес. — На турнирах? — Не на турнирах, — Синерус покачал головой. — У нас было другое. Состязания. Среди учеников. Элия, услышав это, отложила свиток. Даже принцесса Диана краем уха уловив необычный разговор, бросила короткий взгляд в их сторону. — Расскажи, — попросила Эшара, усаживаясь на край кресла, так что её ноги не доставали до пола. — Как это было? Синерус помедлил. Воспоминания нахлынули сами собой — не просились, не стучались, просто встали перед глазами. Запах полированного металла. Свет, льющийся из высоких окон. И голоса — десятки голосов юнлингов и падаванов, смеющихся, подбадривающих, дразнящих друг друга. — Огромный зал размером с это ристалище, с высокими сводами и окнами, через которые лился голубой утренний свет. Там не было зрителей, как здесь, — только наставники, да старшие падаваны и мы, ученики. — начал он, подбирая слова. — Дети. Все примерно одного возраста. Нас учили владеть мечом с самых первых дней. — Как оруженосцев? — спросила Эшара. — Похоже, — кивнул Синерус. — Но у нас не было щитов. Только мечи, но они не режут, а слегка жгут при касании и наши навыки. Он помолчал, вспоминая. — Кажется это было еще совсем недавно, я участвовал в Турнире учеников Храма. Он проходил ежегодно и в тот раз, когда я участвовал, мне только исполнилось четырнадцать. — Первый раунд — бой на выбывание. Можно сражаться как угодно: мечом, без меча, использовать удушающие или болевые приёмы. Я тогда победил быстро мой противник слишком нервничал. Второй раунд проходил в другом зале, в полной темноте и дополнительно завязанными глазами — продолжил он. — Мы сражались один на один, ориентируясь только на наши навыки и слух. Тогда я просто выбил меч у противника и заставил его сдаться. Синерус улыбнулся. — Но самое неожиданное началось в третьем раунде. Наставники могли начать его в любой момент — и в тот раз они решили устроить испытание во время трапезы в столовой. Мы — четверо финалистов, сидели в столовой, ели, смеялись… и вдруг мастер Чен громко произнёсла: «Бой!» Эшара ахнула. — Прямо за едой? — Да, — рассмеялся Синерус, наверное, первый раз в этом мире. — Одна из моих соперников, Таллисибет не растерялась: первому противнику она выплеснула в лицо сок, а затем провела удушающий захват. Я же просто успел быстрее. Забрал меч у своего соперника. Он сделал паузу, вспоминая последний поединок. — Когда мы остались один на один с ней, она попыталась взять меня на удушение. Я успел вывести её на болевой — показал, что могу сломать ей палец, если она не сдастся. Но она мне не поверила, вырвалась из захвата… и её расчёт оправдался. Таллисибет бросила меня через плечо и использовала свой любимый удушающий приём. — И что было потом? — прошептала Эшара. — Я сдался, — Синерус пожал плечами. — Она победила. Наставники похвалили нас обоих: её — за находчивость и умение адаптироваться, меня — за стойкость и скорость. Они сказали, что настоящий джедай должен уметь сражаться в любых условиях — даже за обеденным столом. Эшара кивнула, задумчиво. — Значит, и у вас были турниры… только другие, а что получает победитель? — Другие, — согласился Синерус. — Но суть одна: воин познаёт себя в бою. А Турнир, лишь возможность блеснуть перед будущими учителями, победа не гарантия, само участие уже возможность. — А Таллисибет? — спросила на этот раз Элия и в её голосе прозвучало искреннее любопытство. — Что стало с этой хитрой девушкой с таким необычным именем? Синерус помедлил. Воспоминание о рыжеволосой умной девочке с острым языком и вызвало на его губах лёгкую, почти ностальгическую улыбку, — Она… — он запнулся, потому что не знал, жива ли Таллисибет сейчас. Как и сотни других. Как и тысячи. — Девочка, нет, женщина-воин, — сказала Элия, и в её голосе не было осуждения — только констатация. — В Дорне это никого не удивит. У нас женщины правят, сражаются и умирают так же, как мужчины. — Но севернее Красных Гор, — добавила Диана, не глядя на них, но внимательно слушающая, — эту историю лучше не рассказывать. Местные мужчины не переживут, если узнают, что какая-то девочка бросила мальчика через плечо и пыталась придушить его за обеденным столом. Эшара хихикнула, а Элия хитрыми глазами взглянула на брата. Оберин, все внимание которого было обращено на сражение внизу, вдруг оживился, но видимо, расслышал только конец истории. — Женщина-воин? — он усмехнулся, откидываясь на подушки. — Я уважаю женщин, которые умеют драться. Моя мать, например, владеет копьём лучше любого мужчины в Дорне. Но проигрывать им… — он сделал театральную паузу, — только в постели. И то по доброй воле. Элия закатила глаза. — Оберин… — Что? — принц развёл руками. — Я сказал что-то неприличное? Мы говорим о женщинах-воинах, сестра. Я просто уточнил, в каких поединках я готов уступить даме. Угол её губ дрогнул. — Ты неисправим, брат. — Я дорниец, — парировал он, поднимая кубок. Синерус смотрел на эту перепалку и чувствовал странное тепло. В Храме никто не шутил о женщинах-джедаях. Их уважали. Их почитали. А некоторых боялись. В его памяти возник образ мастера Джокасты Ню именно тот образ, когда кто-то решался пошуметь в архиве. Но никто не говорил о них с такой лёгкой, вульгарной насмешкой. Другой мир, — подумал он. Другие правила. — А что было потом? — спросила Эшара, не желая отпускать историю. — Ты видел её после турнира? Синерус покачал головой. — Наши пути разошлись мы оба получили наставников. Но я слышал, что ее учителя убили и она вернулась в наш Храм. — Храм? Ты уже несколько раз повторил это слово. Так из вас готовили воинов или септонов? Хотя раз с вами там жили девушки, я бы тоже не отказался побывать в этом Храме, — сказал Оберин, и в его глазах заплясали озорные искры, но в него тут же прилетело подушкой. — Ай! Я просто интересуюсь чужими обычаями, сестра. Мать и отец всегда учили нас быть любознательными. Лоренс Мартелл, услышавшая это, бросила на сына долгий взгляд, в котором смешались усталость и едва заметная гордость. — Любознательность, Оберин, не требует постоянных скабрезностей. Не считай, что остроумие заменяет воспитание. Прости его Синерус. — Ничего страшного, милорд, — ответил без какой-либо обиды ответил он. Он понимал, его насмешки это способ проверить границы, чем злоба. — Четырнадцатая пара! Номер четырнадцать — лорд Бенедикт Блэкмонт из Черногорья! Номер четырнадцать — сир Хьюго Флауэрс! Синерус подался вперёд, оставив тень колонны. На поле выезжали двое. Первый — лорд Бенедикт Блэкмонт. Мужчина лет сорока, коренастый, с широкими плечами и тяжёлой поступью. Его доспехи были тёмными, с серебряной окантовкой, на щите — чёрный стервятник, уносящий младенца. Конь под ним — вороной, массивный, с мощной грудью. Второй — сир Хьюго Флауэрс. Молодой, не старше двадцати пяти. Доспехи его были такими же тёмными, как и щит, на котором были изображены бабочки, но в них не было блеска — только матовое, холодное железо. Конь под ним был серым, почти белым. Вокруг Хьюго Сила пульсировала странно — не как у воина, готового к бою, а как у человека, который сдерживает вулкан. Поверхность — ледяное спокойствие, показная отстранённость, почти безразличие. Но под ней… кипела ярость. Гнев, ненависть, боль — всё это бурлило, как лава под тонкой коркой земли, но было направленно не только на его соперника. Нет. Скорее на всех вокруг. Синерус чувствовал это каждой клеткой. Это было знакомо. Слишком знакомо. Если бы он был одарён, я бы не знал, как поступить. Первый заезд. Удар. Щепки взметнулись в воздух. Но ни один не покачнулся. — Второй заезд! — крикнул глашатай. Снова сближение. Снова удар. На этот раз копьё Блэкмонта сломалось о наплечник Хьюго. Тот качнулся, но удержался. И тут Синерус вспомнил недавний разговор. — Лорд Эдгар, — тихо спросил он, обращаясь к хозяину замка, — я невольно стал свидетелем вашего разговора. И сейчас… этот рыцарь. Его имя. Флауэрс. Вы сказали, что он бастард. Эдгар медленно перевёл на него взгляд. — Да, — коротко ответил он. — Что это значит здесь? — Синерус не отводил взгляда. — У нас ребёнок, рождённый вне брака, мог стать великим воином, учёным, лидером. Здесь… я чувствую иное. Почему слово «бастард» звучит как приговор? Эдгар помолчал. Затем заговорил — не как лорд, а как учитель. — Бастард, — произнёс он, словно пробуя слово на вкус, — это ребёнок, рождённый вне брака. Незаконнорождённый. В Семи Королевствах у такого нет прав на наследство, если отец не признал его особым указом. И даже тогда… — он помедлил, — даже тогда он всегда будет бастардом. — В Вестеросе, чужак, имя — это не просто звук. Это ноша, ответственность за свое наследие. Он сделал паузу, позволяя словам осесть. — Бастарды получают фамилии, которые напоминают им об их месте. Флауэрс — в Просторе. Сэнд — в Дорне. Сноу — на Севере. Риверс — в Речных землях. Шторм — в Штормовых землях. Стоун — в Долине Аррен. Хилл — на Западе. Уотерс —  в Королевских землях. Пайк —  на Железных островах. Эти имена — не оскорбление. Это напоминание. О том, что они не наследуют. Что их долг — доказать себя самим. — И? Я вижу лишь причины для уважения.— Синерус заметил, как чёрный рыцарь на противоположном конце поля замер в седле. — Если человек вынужден доказывать себя снова и снова — разве это не закаляет характер? Разве тот, кто добился положения без поддержки рода, не достоин восхищения? У нас, в далёких землях, ценили бы такую стойкость. — В Семи Королевствах считается, что бастарды рождены от похоти и лжи, и ничего хорошего в мир не несут. Это суеверие разделяют как благородные, так и простые сословия. — ответил Эдгар Дейн. — В Дорне — нет, — вмешалась принцесса Диана. — У нас бастарды не считаются позором. Они рождены от страсти и любви, а не от лжи и расчёта, как это порой бывает в других королевствах. — Она сделала паузу, её глаза следили за поединком. — Но этот рыцарь родом из Простора. А там, — в её голосе появилась лёгкая насмешка, — тайком зачать ребёнка — уже полбеды. Беда — если об этом узнают. — В Просторе, — добавил Эдгар, — предпочитают не замечать того, что портит картину благополучия. Бастард там — напоминание о чужом грехе. Обычно их отправляют подальше от дома. В Старомест или отдают в будущие септоны. В крайнем случае в Ночной Дозор… Хотя большинство путешествуют от турнира к турниру, где они могут либо умереть, либо доказать, что достойны большего, чем им уготовано. Труба взвыла. Флаг упал. Кони снова рванулись навстречу. Удар. Копьё лорда Блэкмонда скользнуло по щиту соперника, лишь чиркнув. А копьё Флауэрса вошло точно в грудь. Лорд Блэкмонд вылетел из седла, перевернулся в воздухе и рухнул на землю. Его конь, обезумев, понёсся к концу арены. Тишина. Толпа не аплодировала, как будто чего-то ждала. — И Хьюго Флауэрс доказывает, — тихо добавил Лоренс, не отрывая взгляда от поля, начиная хлопать победителю и за ним подхватили остальные — Каждым ударом. Каждым движением. Он не может наследовать земли или титул. Но он может завоевать славу. И слава — единственное, что никто не может у него отнять. Хьюго Флауэрс не стал подъезжать к ложе. Он лишь на мгновение натянул поводья, и его серый конь, покрытый белой пеной, вздыбился. Бастард не снял шлем. Не произнес ни слова посвящения. Он просто чуть, почти незаметно склонил голову в сторону принцессы Дианы — и, развернув коня, молча уехал в сторону шатров. Толпа проводила его одобрительным гулом — не таким бурным, как после побед Беррика, Эртура или сира Лео но искренним. Принцесса Диана смотрела на него долгим взглядом, в котором не читалось ни одобрения, ни недовольства. Оберин проводил его взглядом и присвистнул. — Ну и ну. Этот парень туп, горд и возможно уродлив. — А может все вместе, — заметила Элия, беря другой лист пергамента и начиная, рисовать что-то новое. На поле тем временем выезжала пятнадцатая пара. Синерус не запомнил ни имён, ни исхода — какие-то межевые рыцари, один в коричневом, другой в сером, обменялись ударами, и коричневый рухнул в песок. Толпа отреагировала вяло — все ждали чего-то большего. Шестнадцатая пара завершила первый круг. Над ареной повисла тишина, которую нарушал лишь скрип колёс телег, вывозивших сломанные копья и мусор, да голоса распорядителей, сверявших списки. Глашатай поднял руку, привлекая внимание: — Первый круг завершён! Победители проходят во второй круг! Второй круг начнётся через полчаса! Толпа загудела, задвигалась — кто-то поспешил к торговцам с едой и вином, кто-то потянулся к краю арены, чтобы лучше рассмотреть следующих участников. Синерус перевёл взгляд на ложу: Эдгар Дейн и Диана Мартелл обменивались короткими фразами, Лоренс рассеянно следил за полем, а Оберин, потянувшись за виноградом, вдруг обернулся к нему. — Слушай, чужеземец, — сказал он, с лёгкой улыбкой. — Я всё хотел спросить. Там, на галее ты уже показывал нам свои фокусы, говорил про какую-то Силу, но чужие боги меня не интересуют. Сейчас ты рассказываешь нам о Храме, джедаях - воинах септонах, о каких-то состязаниях… Но я, до сих пор, не понял главного. Кто твой народ? Откуда ты родом? Мы-то дорнийцы — великие наследники ройнаров и королевы Нимерии. — Он кивнул на семейство Дейн. — Кроме, пожалуй, Дейнов. Они хоть нам и дальние кузены, но сами — каменные дорнийцы, мешанина из Первых людей и андалов. А ты? Кто ты? Синерус встретился взглядом с юным принцем. — Я нурианец, — спокойно ответил падаван. Старшее поколение местной знати нахмурилось. — Нурианец? — переспросила принцесса. — Где этот народ? Южнее Соториса? Восточнее теней Асшая? Западнее Одинокого Света Фарвиндов? Я читала трактаты мейстеров, но это название мне не знакомо. Он понял, что концепция других планет, галактик и звездных систем здесь просто не укладывается в голове. Для них мир был плоским или круглым, но он был единственным. — Ваше высочество, — кивнул Синерус. — Так далеко, что пути назад у меня нет. Леди Элия уже упоминала при мне небесных странников, которых вы видите на небе, мы называем их планетами. Это земли за морем, которое вы не можете вообразить, — выбрал он слова, стараясь говорить образами, понятными этому миру. — Океаном черной пустоты, где нет воды и воздуха, а только холод и свет. Мой народ живет там, где ваши мореплаватели не смогли бы проплыть и дня… а нам приходится летать, — закончил падаван, чувствуя, как в ложе повисла странная, густая тишина. Принцесса Диана медленно поставила кубок. Её тёмные глаза, обычно скрывавшие мысли за холодной полуулыбкой, теперь смотрели прямо на чужака — без насмешки, без ледяного спокойствия. С интересом. С осторожным, изучающим интересом. — Летать, — повторила она. — Как птицы? — Почти. Но не на крыльях. На кораблях, что быстрее ветра, выше облаков. Мы пересекаем океаны пустоты за дни, когда путь по морю занял бы годы.— ответил Синерус. Лоренс Мартелл и Эдгар Дейн наклонились вперёд их пальцы нервно сжимали пустоту в нетерпении. — Кораблях?! — воскликнули они в унисон. — Вы строите корабли, способные летать? — Да, — подтвердил Синерус. — Они несут нас от одной земли к другой, как ваши галеи несут вас от берега к берегу. Только расстояния там иные. Оберин фыркнул, но в его тёмных глазах не было насмешки, лишь жгучее, почти детское любопытство. — Звучит как бред пьяного мейстера или сказка для детей, которых пугают ночными кошмарами. Но допустим. Диана одним взглядом заставила сына замолчать и задумчиво провела пальцем по краю кубка. — И сколько же таких земель? — Больше, чем звёзд на небе в ясную ночь, — ответил Синерус. — Бессчётное множество. И на некоторых живут свои народы, со своими обычаями, своими богами, своими войнами и своими мечтами. — Тогда почему ты здесь? Не со своим народом? Почему не с ними? — продолжала вопрошать принцесса Дорна. Он опустил взгляд. Вопрос был прямым, и уклончивость могла вызвать подозрения. Но и правда… правда была слишком тяжелой уже для него самого. — Я потерял путь, ваше высочество, — ответил он наконец. — Мой корабль… сбился с курса. Я не знаю, как вернуться. И не знаю, есть ли куда возвращаться. — Война? — тихо спросила лорд Эдгар и в его голосе прозвучало понимание. Синерус кивнул. — Война. И предательство. Те, кто воевал за нас, в шаге от триумфа, повернули оружие против нас. Мой народ… мой Орден… пал. Я выжил случайно. И оказался здесь. В ложе снова стало тихо. Лоренс откинулся на спинку кресла, задумчиво поглаживая подбородок. Эдгар Дейн смотрел на чужака долгим, изучающим взглядом. — Значит, ты беглец, — сказал он. — Я выживший, — поправил Синерус. — Это разные вещи. Тяжесть чужих мыслей, которые Сила доносила до него слишком отчётливо. Любопытство. Недоверие. Удивление. Всё это смешивалось в плотный, душный коктейль, от которого хотелось вырваться на воздух. — Прошу прощения. Мне нужно побыть одному, — он поклонился достаточно уважительно — и, не оглядываясь, направился к выходу с трибуны. За спиной повисла тишина. Лишь когда его ноги ступили на деревянные ступени, кто-то выдохнул. И тут же зашептались, задвигались, заскрипели креслами. Он не обернулся. Спустившись вниз, Синерус пошёл прочь от трибун, туда, где толпа была реже. Здесь пахло жареным мясом, луком и дешёвым вином. Торговцы выкрикивали товары, дети бегали между ногами взрослых, и никто не обращал на него внимания. Простой человек в простой одежде — ни доспехов, ни герба, ни свиты. Он мог затеряться в этой пёстрой сутолоке, стать невидимым, как и хотел. Падаван спустился к реке, где проходило состязание лучников. Здесь воздух был иным: пахло смолой, речной сыростью и напряжённым молчанием. Сотни воинов, охотников и простолюдинов стояли в очередях, натягивая тугие луки. Стрелы со свистом вонзались в соломенные мишени, выбивая облачка пыли. Синерус стоял у самой воды на краю импровизированного стрельбища, позволяя шуму толпы и плеску реки смыть с него напряжение. Здесь не было гербов и титулов. Только ветер, тетива и цель. Простая, понятная истина, которую он так ценил. Простая, понятная истина. Он наблюдал, как Сила течет через натянутую тетиву, как стрелок синхронизирует свое дыхание с порывами ветра. Это был интуитивный, грубый, но абсолютно эффективный аналог джедайской концентрации. Падаван простоял там долго, наблюдая, как стрелы одна за другой вонзаются в мишени. Кто-то попадал в центр, кто-то — в край, кто-то — в землю. Кто-то ругался, кто-то молча натягивал лук. — Ты не местный, — раздался голос слева. Синерус повернул голову. Рядом стоял лучник — немолодой уже, с обветренным лицом и мозолистыми пальцами. На нём кожаный дублет и никаких знаков отличия. — Не местный, — согласился Синерус. — Странный ты, — лучник прищурился. — Стоишь, смотришь, как мы тут мучаемся. А сам даже лука в руки не взял. — Не умею, — честно ответил Синерус. Лучник хмыкнул. — А мечом, говорят, владеешь. Я слышал про тебя. Тот самый, что упал со звезды. — Слухи преувеличивают, — ответил Синерус. — Всегда преувеличивают, — лучник усмехнулся. — Но правда всегда есть. Я вот, например, в бога не верю. В Семерых то есть. А в удачу верю и в себя. И в свои руки. — Он поднял лук, натянул тетиву, прицелился и выпустил стрелу. Та вонзилась ровно в центр мишени. — Видишь? Это не боги. Это я. — Хороший выстрел, — сказал Синерус. — Ага, — лучник опустил лук, похлопал его по плечу. — А ты, парень, иди отсюда. Слишком много тоски в глазах для праздника. Синерус кивнул и пошёл дальше, ближе к тому месту где еще совсем недавно он так удачно приземлился. Здесь было тихо. Только вода плескалась о камни, да кричали чайки вдалеке. Синерус сел на большой валун, вытащил из-за пояса голокрон — холодный, тяжёлый, привычный. Провёл пальцами по граням. — Учитель, — прошептал он. — Что мне делать? Я здесь чужой. Я здесь никто. Кристалл молчал. Синерус спрятал его обратно, поднялся и пошёл обратно. Он вернулся к деревянным трибунам как раз тогда, когда медные трубы протрубили сигнал начала второго круга. Теперь сражались только победители. Пыль стояла густой пеленой, солнце пекло нещадно, и кони, покрытые белой пеной, тяжело дышали. На поле уже начинался второй круг. С трибун доносились крики толпы — то радостные, то разочарованные. Синерус не спешил возвращаться в ложу. Он встал у ограждения, откуда было видно всё поле, и смотрел. Беррик против сира Дэзиеля Далта — быстрая победа дерзкого опытного рыцаря. Сир Морс против сира Торрена Быстроногого — опять победа опыта над юностью. Эртур против сира Осмонда Белого — один удар, и противник на песке. Синерус видел, как Эртур подъехал к ложе, снял шлем, улыбнулся. Нет той показной бравады, что у была Беррика, и нет холодной ярости, что была у Флауэрса. Простая уверенность. Потом были другие бои — те, на которые он почти не смотрел. Имена и лица сливались в пёструю вереницу. Лишь когда на поле выехал тот бастард, Синерус вновь напрягся. Хьюго Флауэрс против молодого межевого рыцаря. Один удар — и всё кончено. Темный рыцарь опять не подъехал к ложе. Просто развернул коня и ускакал к шатрам. Он проводил его взглядом. В Силе вокруг темной фигуры снова пульсировала та же странная смесь, презрение и ненависть ко всему живому. Когда второй круг завершился, Синерус наконец вернулся в ложу. Принцесса Диана бросила на него короткий взгляд, но ничего не сказала. Эшара подвинулась, освобождая место. — Синерус вы пропустили такое зрелище! — прошептала девочка, сияя от возбуждения. — Дядя Беррик сбил сира Далта с первого же заезда! А сир Морс… он выбил сира Торрена Быстроногого во втором заезде, а конь встал на дыбы и чуть не затоптал бывшего наездника! А вы… вы видел, как мой брат сбил сира Осмонда Белого? С первого раза! Осмонд просто вылетел, а его шлем улетел в песок, как какое то яблоко! И сир Хьюго, и этот Лео Драные Штаны тоже прошли дальше! Синерус кивнул, позволяя Силе настроиться на ритм арены. В Силе он чувствовал, не только ауру арены, но и самих участников. Усталость сменялась адреналином, а адреналин — той самой жаждой победы, что вела к ошибкам. На поле осталось только четыре пары. Начиналось настоящее зрелище. Те, кто прошел дальше, были не просто удачливыми наездниками. Это были хищники, почуявшие кровь и славу. — Следующий круг! — хрипло прокричал глашатай. — Первая пара: сир Беррик Дейн из Горного Приюта против сира Морса, капитана стражи принцессы Мартелл! Синерус напрягся и решил взглянуть на этот бой по-другому. Ведь бой обещал быть особенным — не просто столкновение рыцарей, а схватка двух стилей, двух философий боя. Беррик — воплощение дерзости и напора, Морс — образец выдержки и расчёта.

***

Турнирное ристалище недалеко от Звездопада Беррик, забрало которого было поднято, широко улыбнулся: — Сегодня я выпью за всех вас, друзья! А если проиграю — выпью вдвойне! Толпа разразилась хохотом и аплодисментами. Морс, напротив, не произнёс ни слова. Он лишь кивнул сопернику — коротко, уважительно — и опустил забрало шлема. Флаг взметнулся вверх. Труба взвыла, и звук её пронёсся над ареной, заглушая гул толпы. Они помчались навстречу друг другу, копья нацелены в грудь. В последний миг Беррик чуть дрогнул — то ли конь споткнулся, то ли рука дрогнула — и его удар вышел смазанным: копьё скользнуло по краю щита Морса. Но Морс сохранил хладнокровие: его древко ударило точно в центр нагрудника Беррика. Глухой треск — и копьё Беррика разлетелось на щепки, тогда как оружие Морса лишь треснуло у основания. Оба пронеслись мимо, развернулись. — Второй заезд! — крикнул распорядитель. Беррик рванул вперёд. Он держал копьё чуть ниже, готовясь к удару в бедро — рискованно, но если попадёт, конь может потерять равновесие. Морс не стал уклоняться. Он встретил атаку лоб в лоб, выставив щит прямо перед собой, а своё копьё нацелил в центр нагрудника Беррика — классический, надёжный удар. Они сошлись в центре ристалища одновременно. Удар! Копье Беррика ударилось о щит Морса с оглушительным треском. Древко раскололось, щепки полетели во все стороны. Беррика качнуло в седле — он едва удержался, вцепившись в луку. В тот же миг копьё Морса врезалось в нагрудник Беррика. Глухой стук металла о металл — и Беррик почувствовал, как его щит дёрнуло в сторону, а сам он чуть не вылетел из седла. Оба пронеслись мимо, каждый ощутил силу столкновения. Беррик с трудом выровнялся в седле, конь под ним сбился с шага. Морс же проехал дальше, держась прямо, словно статуя. Он даже не дрогнул — он принял и отразил удар, погасив его инерцию всем телом, как делал это в бою с Годфри. Толпа разразилась одобрительными криками. Кто‑то выкрикнул: — Сир Морс! Сир Морс! — Третий заезд! Решающий! — громко провозгласил глашатай. Оба всадника заняли исходные позиции у барьеров. Толпа замерла в ожидании. — По сигналу! Прозвучала труба. Беррик рванул вперёд, но на этот раз действовал иначе. Вместо того чтобы держать копьё неподвижно, он начал слегка покачивать им из стороны в сторону — не для удара, а чтобы сбить противника с толку, заставить гадать. Морс, как и прежде, держал щит прямо, нацелив копьё в центр нагрудника Беррика. Он ждал лобового столкновения — надёжного, проверенного, победного. Но Беррик не собирался играть по его правилам. За мгновение до столкновения он резко дёрнул поводья, чуть изменив траекторию — не настолько, чтобы потерять скорость, но достаточно, чтобы Морс не успел перестроиться. Одновременно он опустил копьё почти до уровня бедра, целясь не в доспехи, а в стык между набедренником и седлом. Удар! Конь Морса, несущийся на полной скорости, споткнулся о собственную тень, выбитую на земле, — или просто не успел переставить ноги. Задние ноги подкосились, передние заскользили по утрамбованному песку ристалища. С глухим стуком Морс и конь рухнули на бок, подняв облако пыли. Доспехи загремели, копьё отлетело в сторону. Толпа ахнула, замерла на миг — а затем взорвалась криками: — Сир Беррик! Сир Беррик! Рыцарь пронёсся мимо, резко развернул коня и остановился. Он сразу направил животное к упавшему противнику, поднял забрало шлема и громко произнёс: — С тобой всё в порядке, Сэнд? Морс, тяжело дыша под шлемом, приподнялся на локте. Он слегка потряс головой, затем медленно встал, помог коню подняться. Доспехи целы, ни одной серьёзной вмятины. Он снял шлем, вытер пот со лба и улыбнулся: — Ты победил, Дейн. Удачный манёвр. Беррик спешился, подошёл к нему и протянул руку. Морс пожал её — крепко, по‑рыцарски. Распорядитель поднял руку, затем торжественно указал на Беррика: — Победитель — сир Беррик Дейн! Рыцарь Горного Приюта!

***

Синерус Капли пота стекали по вискам, короткая мысль — чуть изменить подход к подвижной медитации, отрешится от мира прямо на виду и сосредоточится только на двух разумных, там, внизу на арене. Это показалось интересной идеей, но вымотало очень сильно. Синерус выдохнул, возвращаясь в обычное восприятие. Бой Беррика и Морса отнял больше сил, чем он ожидал — фокусироваться на двух опытных воинах, разделяя их намерения, удары и движения Силы, было утомительно. Но он увидел то, что хотел: Морс проиграл не из-за слабости, а из-за предсказуемости. Беррик же, напротив, рискнул и выиграл. Иногда шаблон убивает. Толпа всё ещё гудела, обсуждая неожиданную победу Беррика. Кто-то радовался, кто-то ругался, проиграв ставки. Эшара хлопала в ладоши, её лицо раскраснелось от восторга. Леди Алия улыбалась. Эдгар Дейн сидел неподвижно, но в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Неожиданно, — сказал Лоренс, обращаясь к жене. — Я думал, Морс пройдёт дальше. — Морс предсказуем, — ответил лорд Дейн, не отрывая взгляда от поля. — А Беррик — нет. Это и решило исход. — Вторая пара! Сир Эртур Дейн против сира Мартина из Зеленого Щита! Эшара схватила Синеруса за рукав: — Смотрите, смотрите! Мой брат! Падаван кивнул, но его внимание уже было приковано к арене. На поле выехал Эртур. Его соперник был незнаком Синерусу — немолодой рыцарь в потёртых доспехах, с щитом, на котором едва угадывался выцветший герб — три дубовых листа на сером поле. Ещё один межевой. Опытный. В его ауре пульсировала нужда. Он не просто хотел победить. Он должен был выиграть эти деньги, эту славу, чтобы выжить. Внизу, на ристалище, два всадника разъехались к противоположным барьерам. Труба прозвучала резко, пронзая гул толпы. Кони рванули с места — земля задрожала под копытами. Это был  третий поединок Эртура на турнире, и было видно, что он уже освоился: ни суеты, ни лишних движений. Он не стал играть, не пытался запутать противника ложными манёврами — только приник к шее коня, чуть пригнулся, чтобы снизить парусность доспехов, и крепче сжал копьё. Копьё Мартина, нацеленное в нагрудник, скользнуло по наклонной плоскости щита Эртура и ушло в сторону, едва задев край доспеха. В тот же миг собственное копьё Эртура, направленное безупречно, вошло точно в центр щита Мартина. Удар. Синерус невольно подался вперёд. Сила столкновения оказалась сокрушительной. Мартин, не ожидавший столь чёткой и хладнокровной атаки, потерял равновесие. Он вылетел из седла, как мешок с костями, и рухнул на песок. Конь Мартина, испугавшись резкого движения всадника, понёсся к концу арены. Оруженосец уже бежал ему наперерез, ловко перехватывая поводья у самого барьера. Толпа на мгновение замерла — слишком быстро всё произошло, — а затем прокричали: — Эртур! Эртур Дейн! — Победитель — сир Эртур Дейн! — громко объявил глашатай. Эртур подъехал к ложе, снял шлем и поклонился. — Ваше высочество, — произнёс он. — Моя победа — у ваших ног. — Сир Эртур, — ответила Диана, — В таком возрасте, а уже такие результаты, вас ждет светлое будущее. — Я к этому и стремлюсь, миледи. Светлое будущее — как рассвет: оно не приходит само, его нужно дождаться, не смыкая глаз, — Эртур поклонился ещё раз и ускакал к шатрам. Синерус почувствовал, что за этими словами было что-то еще. И, кажется, все поняло это, кроме меня. — Третья пара! — выкрикнул глашатай. — Сир Колин Рыжебородый против сира Лео Драные Штаны! Следующий бои прошел быстрее. Сир Лео, к всеобщему удивлению, оказался на удивление проворен. Его противник, крупный и самоуверенный рыцарь, недооценил его из‑за комичного прозвища. Лео начал разгон, нацелив копьё в нагрудник. Противник приготовился к лобовому столкновению, выставив щит. Но в последний миг Лео не ударил, а резко опустил копьё и ткнул острым концом в кожаный ремень сбруи коня противника. В тот же момент противник Лео нанёс свой удар — копьё с силой ударилось в щит Лео, заставив его слегка пошатнуться в седле. Однако инерция собственного разгона сыграла против крупного рыцаря: он не успел среагировать на хитрость Лео. Ремень лопнул с резким треском. Уздечка ослабла, конь противника почувствовал свободу и сбился с шага. Всадник, потерявший опору и равновесие из‑за внезапного сбоя коня, неуклюже вывалился из седла и рухнул на песок. Толпа ликовала, радуясь триумфу «темной лошадки». Но когда глашатай выкрикнул последнюю пару второго круга, воздух в ложе снова стал плотным. — И, наконец, четвертая пара! Сир Хьюго Флауэрс против сира Квентина Счастливчика! — Квентин Счастливчик, — сказал Лоренс, всматриваясь в фигуру на поле. — Судя по прошлым поединкам. Он дерется чисто, без подлости. — Вот только чистота в этом бою ему не поможет, — ответила Диана. — Посмотри на этого бастарда. Он не оставляет противнику ни шанса. — Это турнир, а не война, — заметил лорд Эдгар. — Но правила есть правила. Удары в стыки доспехов разрешены. — Разрешены, — согласился Лоренс. — Но не каждый так метко бьёт. Сир Квентин и сир Флауэрс заняли позиции у барьеров, напротив друг друга. Оба всадника выпрямились в сёдлах, копья наперевес, кони переступают, готовые к рывку. Над ристалищем повисла напряжённая тишина — даже толпа притихла в ожидании сигнала. Труба протрубила резко, пронзительно. Оба коня рванули с места одновременно, набирая скорость. Земля загудела под копытами, ветер засвистел в забралах шлемов. Квентин держал копье ровно, нацелив его в центр щита Флауэрса. Он вложил в разгон всю силу и сосредоточенность, рассчитывая мощным лобовым ударом сбить противника с ритма. Его посадка была безупречной: спина прямая, локоть прижат, щит плотно прижат к плечу. Флауэрс, напротив, действовал иначе. Он не гнал коня на пределе возможностей, а держал ровный, расчётливый темп. В последний миг, когда расстояние между всадниками сократилось до нескольких шагов, он чуть сместил щит, подставив его под углом, и одновременно начал перенос копья — не прямо вперёд, а с небольшим отклонением вниз. Они сошлись в центре ристалища одновременно. Удар. Раздался глухой, чавкающий звук — и тут же ристалище пронзил крик боли. Щит и копьё Квентина выпали из рук, глухо ударившись о землю. Конь пронёс его ещё несколько шагов, прежде чем всадник, пошатнувшись, начал медленно сползать с седла. Оруженосцы бросились на помощь. Один подхватил коня под уздцы, другой поспешил к Квентину, помогая ему снять шлем и осмотреть рану. Флауэрс проехал ещё несколько шагов, затем резко развернул коня. Своё турнирное копьё он уже потерял — древко треснуло и выпало из руки в момент удара. Вместо того чтобы искать его, он выпрямился в седле во весь рост, поднял руку в латной перчатке высоко над головой, сжав кулак в жесте триумфа. Затем с силой ударил кулаком в грудь, прямо по нагруднику, издав глухой металлический звон. Он развернул коня и, не оглядываясь, ускакал к шатрам. В ложе повисла тяжелая, вязкая тишина. Даже Оберин, обычно не упускавший возможности посмеяться над чужой неудачей, на этот раз промолчал. — Жестоко, — наконец произнес Лоренс Мартелл. — Эффективно, — парировала Диана. Она не отвела взгляда от поля, где сир Хьюго Флауэрс, не потрудившись даже помочь поверженному сопернику или проявить малейшую толику рыцарского сострадания, просто развернул коня и ускакал к шатрам. Толпа отреагировала неоднозначно: часть зрителей аплодировала мастерству Флауэрса, другая — осуждающе перешёптывалась, возмущённая его холодным, жестоким торжеством. — Победитель — сир Хьюго Флауэрс! — объявил глашатай. — Третий круг завершён! Победители, прошедшие в финальный круг: сир Беррик Дейн из Горного Приюта, сир Эртур Дейн, сир Лео Драные Штаны и сир Хьюго Флауэрс! Синерус не отрывал взгляда от ристалища, даже когда фигура того рыцаря  уже скрылась за шатрами. Он чувствовал, как усталость понемногу накатывает — не физическая, а та, что приходит после долгого сосредоточения на Силе. Спонтанная медитация во время поединка Беррика и Морса, когда он попытался синхронизировать свое восприятие с их намерениями, отняла больше сил, чем он предполагал. Голова слегка гудела, а в висках пульсировала тупая боль. Он сознательно «приглушил» свое восприятие Силы, свернув её потоки до тонкой, едва заметной нити. Сейчас ему не нужно было читать ауры или предвидеть движения. Ему нужно было просто наблюдать, как это делал любой опытный придворный или дипломат. И этого было достаточно. Распорядитель объявил перерыв на полчаса перед полуфиналом. В ложе началось движение: слуги сновали с подносами, убирая пустые кубки и остатки фруктов, заменяя их блюдами местной. На низком столике перед ним стояли глиняные миски с чем-то тушёным, щедро приправленным острым порошком и жёлтым дорогим ароматом, горячие лепёшки с семенами, сыры с резкими запахами и маленькие чашки с маринованными оливками и красными зёрнами, похожими на капли крови на песке. Запах был едкий, живой и землистый, заглушая пыль и пот. Он не удержался, как и все младшее поколение ложи, кроме Оберина, что, видимо, уже наелся фруктами и начал аккуратно пробовать каждое из блюд. — Отведайте, ваше высочество, — сказал лорд Эдгар, кивая на угощение. — Наши повара старались. Лоренс налил себе воды, сделал глоток. — После такого зрелища аппетит разыгрался нешуточный. Принцесса Диана взяла тонкий серебряный нож, аккуратно отрезала кусок лепешки и макнула его в соус. Её движения были плавными, исполненными врожденной грации, но когда она заговорила, в её голосе зазвучала та самая звонкая нотка, которая не терпела возражений. — Лорд Эдгар, — начала она, не поднимая глаз от своей тарелки, но обращаясь прямо к хозяину замка. — Этот турнир превзошел все ожидания. Вы показали нам силу и гостеприимство Звездопада в лучшем свете. Однако, как бы ни были прекрасны ваши земли, время неумолимо. Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, прежде чем нанести удар, завернутый в бархат вежливости. — Через два дня, если никакие непредвиденные обстоятельства не задержат нас, мы отплываем. Наш путь лежит дальше. Эдгар Дейн медленно отложил свой кубок. Его лицо осталось непроницаемой маской, но Синерус, даже без помощи Силы, заметил микроскопическое расслабление в линии его плеч. Это не было разочарованием. — Это печальная новость для моего дома, Ваше Высочество, — произнес Эдгар ровным, почтительным тоном. — Мы были бы рады принимать вас и ваших детей гораздо дольше. Звездопад мог бы предложить вам гораздо больше, чем этот короткий визит. — Вы вырастили прекрасных детей, лорд Эдгар, — продолжила Диана, и на этот раз в её голосе прозвучала искренняя, хотя и сдержанная теплота. Она кивнула в сторону Элии и Эшары, которые о чем-то оживленно шептались, разглядывая новый рисунок. — Мои дочь и ваша дочь нашли общий язык быстрее, чем я ожидала. Это добрый знак. Она перевела взгляд на Оберина, который все таки начал уплетал что-то, а затем на Герольда, сидевшего с безупречно прямой спиной. — Однако, — голос Дианы снова стал холодным и деловым, — я, как мать и как правящая принцесса, должна выполнить свою главную задачу. Мне необходимо рассмотреть всех потенциальных кандидатов в женихи для Элии и невесты для моего младшего сына. И этот список, увы, не ограничивается стенами Звездопада. Синерус наблюдал за Эдгаром. Лорд Дейн слегка склонил голову, принимая эти слова с достоинством вассала, но без тени унижения. Он понял. И, что было важнее, он, похоже, знал об этом заранее. Видимо никаких попыток сблизить детей, никаких неловких пауз или намеков на помолвку в предыдущие дни не было, потому что Диана Мартелл уже сделала свой выбор где-то в другом месте. И местный лорд был этому даже рад, хоть и не показывал вида. — Я понимаю вашу мудрость, принцесса, — мягко ответил Эдгар. — И лишь сожалею, что вы не сможете задержаться подольше, чтобы в полной мере полюбоваться красотой наших владений в это время года. Но долг зовет. Мы проводим вас с честью. В этот момент Элия, до этого молча жующая оливку, вдруг повернулась к Синерусу. В её темных глазах плясали искры того самого научного, ненасытного любопытства, которое делало её такой непохожей на типичную леди высшего света. Она отодвинула в сторону тарелку с сыром и развернула перед собой новый, чистый лист пергамента. — Смотри, — тихо позвала она, протягивая лист так, чтобы его видел только он. Синерус наклонился ближе. На этот раз это был не замок, не река и не башни. На листе углем был нарисован он. Глядя на него, он невольно вспомнил голофото из своей прошлой жизни. Но если голографические снимки фиксировали лишь идеальную, стерильную оболочку, застывшую в искусственном, безжизненном свете, то этот грубый угольный набросок обладал пугающей, живой глубиной. Элия не стала прорисовывать детали его одежды. Она запечатлела саму суть его профиля: острый подбородок, его туго заплетенную косичку падавана, и, самое главное, глаза, хоть уголь не способен был передал его необычный для местных, золотисто-зеленый оттенок... но она мастерски передала то, что было важнее цвета: тяжесть и неподвижность этого взгляда. Взгляд человека, который видел, как рушится его мир. — Хорошо получилось, — это все что он мог сказать. — Спасибо, — она улыбнулась, свернула лист и убрала в сумку. — Оставлю себе на память. Оберин, до этого лениво ковырявший в тарелке, хмыкнул. — Сестра, ты слишком много рисуешь. Может, тебе выбрать себе в мужья или любовники — художника, а не сына лорда? — Может, я выберу того, кто умеет и то, и другое, — парировала Элия, не оборачиваясь. — Или того, кто не станет мне указывать. Принц Лоренс усмехнулся, когда услышал это, но быстро вернул лицу серьёзное выражение. — Давайте обсудим грядущие поединки, — предложил он. — Полуфинал обещает быть интересным. Кто на что рассчитывает? Диана задумчиво повертела кубок в руках. — Турнир, на удивление, вышел напряжённым, — сказала она. — Хотя победитель, по моему мнению, уже известен. Сир Беррик. Её муж, слегка приподнял бровь. — Возможно, сын лорда Эдгара способен удивить, хотя он и мал, но не могу не согласиться, что ему везет, — заметил он. Лорд Эдгар покачал головой. — Я уже горд за младшего сына, — сказал он. — Но ему будет полезно упасть в грязь. Особенно после его речи во время последней победы, где он говорил про Рассвет. Все заметили намёк на меч. Если он хочет получить меч и титул Меча Зари, ему нужно доказать, что его уверенность не перерастёт в гордыню. Предостережение лорда об опасности гордыни было ему хорошо знакомо — в Ордене это называли первым шагом к падению. Но когда Эдгар упомянул фамильный меч, в памяти падавана всплыли слова мейстера Алвина, сказанные им недавно во дворе, когда он наблюдал за тренировкой: «Упрямство у него не без причины. У него есть мечта, стать достойным фамильного меча». Если Эртур действительно понимал тяжесть этой мечты и ответственность, которую она несёт, то турнир не раздует его эго, а закалит характер, как сталь в холодной воде. Падение не сломает его, а научит правильно вставать. Старший брат Эртура, до этого молча наблюдавший за разговором, вдруг искренне улыбнулся. — Отец, — сказал он, — я рад, что ты наконец озвучил эти мысли. Я не сомневаюсь в своём брате. Он справится. И если упадёт — встанет снова. В этом его суть. Эдгар медленно перевёл взгляд на старшего сына. — Посмотрим, — коротко бросил он, поднимаясь из-за стола. — А пока турнир не ждёт.