ШЕСТАЯ ГЛАВА

      Когда Гермиону ввели в залу, у неё вырвался сдержанный вздох. Вместо ожидаемой столовой перед ней открылась библиотека — просторная, торжественная, где дубовые стеллажи, подобные стенам древней крепости, вздымались к самому потолку.       Бесчисленные тома в потертых кожаных переплетах стояли плотными рядами, и в полумраке ей почудилось, что они буквально сияют. Тяжелые бархатные портьеры были отодвинуты ровно настолько, чтобы теплый свет канделябров выхватывал из темноты золоченые корешки книг и вспыхивал в хрустале на столе. Воздух был густым, пропитанным запахом старой бумаги, воска и легкой, пыльной сладости. Сердцем залы служил массивный стол, накрытый скатертью густого, горчичного оттенка.       Среди сияющего серебра и белоснежного фарфора стояли вазы с жёлто-чёрными подсолнухами. Эти простые, почти деревенские цветы с их грубоватой жизненной силой казались дерзким, но удивительно уместным аккордом в этой симфонии строгой роскоши. — Лорд Малфой пожелал, чтобы ужин прошёл именно здесь, мисс Грейнджер, — прозвучал голос Астории, едва слуги бесшумно выдвинули стулья. — Вы любите читать? — Я… — Гермиона на мгновение растерялась, её мысли всё ещё блуждали между полками. — Да, я нахожу это вполне… увлекательным.       Они заняли места за столом, образовав странный треугольник: Астория и Драко — по обеим сторонам, словно оппоненты, а Гермиона — между ними, как невольный арбитр. В этот момент слуги внесли первое блюдо. Трое высоких, безупречно одетых лакеев с отстранёнными лицами расставили перед ними фарфоровые тарелки, на которых дымились изысканные чаши с прозрачным ароматным бульоном. Впервые с окончания пансиона, Гермиона ощутила благодарность наставницам, годами вбивавшим в учениц тонкости столового этикета. — А что именно вы находите «увлекательным», мисс Грейнджер? — Астория отломила крохотный кусочек хлеба и отложила на край тарелки. — Романы? Или, быть может, поэзию?       Гермиона почувствовала, как вопрос превращается в ловушку. Признаться в любви к романам — значит подтвердить её предубеждения. Солгать о предпочтениях — выглядеть неискренне. — Я ценю и то, и другое, — осторожно начала она, — но мои интересы лежат несколько в иной плоскости. Меня привлекают труды по истории и философии. А в последнее время — политическая эссеистика. — Политическая эссеистика? — повторила девушка, и в её голосе впервые прозвучало неподдельное, хоть и скептическое, любопытство. — Довольно… неожиданный выбор для молодой леди. Вы следите за дебатами в парламенте? — Насколько это возможно по газетным отчётам, — кивнула Гермиона, чувствуя прилив смелости. — Я нахожу, что понимание механизмов власти необходимо каждому, кто хочет жить в современном мире, а не просто наблюдать за ним… со стороны.       Последние слова сорвались с её губ почти шёпотом, когда она заметила, как уголки губ Драко дрогнули в едва уловимой улыбке. Вся её храбрость мгновенно испарилась, уступив место жгучему сомнению. Мысль о том, что над ней просто потешаются, резко кольнула сердце, оставив после себя горький привкус унижения. Но она тут же отбросила эту идею. Лорд Малфой, при всей своей резкости и несдержанности, вряд ли стал бы тратить время на столь низменное развлечение, как издевательство над девушкой. Его улыбка, возможно, была просто… реакцией на её неожиданную прямоту.       Она сделала небольшой глоток воды, пытаясь вернуть себе самообладание. Пальцы её непроизвольно сжали край стола, но она заставила себя расслабить их и встретить взгляд Астории, который, как ей показалось, стал чуть менее отстранённым. Возможно, этот ужин был не испытанием, а просто… неловкой попыткой общения. И она не собиралась позволить своим страхам всё испортить. — Наблюдение требует проницательности, — ответила Астория. Она отодвинула тарелку с почти нетронутым супом. — Но вы правы — понимание устройства мира бывает полезным. Что касается чтения… я всегда ценила французских моралистов. Ларошфуко, например. Его афоризмы учат понимать природу людей, не погружаясь в излишнюю сентиментальность. А ещё… — в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая нота тепла, быстро погасшая. Казалось, она немного удивилась собственной откровенности. — У моего брата была коллекция географических атласов. Иногда я люблю их рассматривать. Карты напоминают, что мир гораздо больше, чем кажется из окон Уайтхолла. — Подобным образом, мисс Грейнджер, моя невеста жалуется, что я не беру её с собой в Лидс, — неожиданно подал голос милорд. — Но в Лидсе сейчас беспорядки… — Лидс, Лондон, Париж, — парировала Астория, бросив на мужчину быстрый взгляд из-под опущенных ресниц. — Всё что угодно, лишь бы не бесконечные поля, вереск и это вечное, неуютное море.       В комнате повисла напряжённая тишина, ставшая почти осязаемой. К счастью, её вовремя нарушили бесшумно вошедшие лакеи. Словно тени, они унесли полупустые суповые тарелки, и почти сразу же внесли новое блюдо — изумительное рыбное жаркое, от которого повалил аромат свежего тимьяна и лимона.       Вслед за этим в бокалы, почти до самых краёв, налили прохладное белое вино, его бледно-соломенный цвет играл в свете свечей. Этот внезапный всплеск активности за столом ненадолго разрядил обстановку. Гермиона машинально потянулась за бокалом, чувствуя, как холодное стекло приятно остужает её разгорячённые пальцы. Драко, воспользовавшись моментом, поднял свой бокал, его взгляд скользнул по обеим женщинам. — За новые впечатления, — произнёс он с лёгкой, почти неуловимой иронией в голосе. — Где бы мы их ни искали.       Гермиона подняла бокал и сделала глоток. Вино оказалось обманчиво мягким — в нём угадывался вкус цветочного мёда и солнечного чая, но за этим скрывалась терпкая, почти минеральная основа, которая согревала горло приятным теплом. Оно пилось настолько легко, что, сама не заметив как, она осушила почти половину бокала, не ощутив ни малейшего опьянения — лишь лёгкую, щекочущую нервы энергию. — Откуда вы родом, мисс Грейнджер? — продолжила свои расспросы Астория. — Драко сказал, вы не отсюда. — Моя семья из Пейнсвика, в Котсуолде. Мои родители — англичане до кончиков ногтей, но у бабушки были французские корни, а кузен отца женился на ирландке, так что у меня полно племянников аж в Килкенни.       Она хихикнула, и лёгкий румянец смущения выступил на её щеках. — А ещё у нас в деревне есть церковь, — продолжила она с внезапным воодушевлением, — во дворе которой высажены девяносто девять тисов. По легенде, сам дьявол не позволяет посадить сотое дерево. И знаете что? Ни одно новое дерево так и не прижилось. Моя мама до сих пор рассказывает эту историю всем детям, которых приводят к ним на приём, они врачи, и это действует просто замечательно. Хотя папа считает, что это довольно жестоко — пугать детей дьяволом, он говорит, что лучше бы она им про пчёл рассказывала или про бабочек…       Она умолкла, будто лишь сейчас осознав, насколько увлеклась. Но было поздно — её слова повисли в воздухе, наполняя комнату образами далёкой, пасторальной Англии, столь непохожей на мрачное величие Йоркшира. — Должно быть, семья Уизли отлично передаёт образ жизни Котсуолда и Ирландии, верно? — вновь подал голос Драко. — Их дом, я полагаю, полон… той самой деревенской непосредственности. — О, они и правда замечательные. Мне очень повезло, что они приняли меня с такой теплотой, — Гермиона произнесла это искренне, но в её голосе появилась лёгкая настороженность. — Вероятно, вы тоже им чрезвычайно нравитесь, мисс Грейнджер. Они, должно быть, прислушиваются к вашему мнению. В вопросах политики, например. Или ваше появление на том собрании было исключительно вашей инициативой? — Это было моим решением, милорд, — ответила Гермиона, выпрямив спину. Она почувствовала, как под её ладонями холодеет ручка ножа. — Семья Уизли вполне самостоятельна в своих суждениях. Но я уверена, что они всегда готовы выслушать и мою точку зрения, как и я — их. — Отлично, — его губы тронула холодная улыбка. — В таком случае, вам стоит предупредить их… — Драко, не думаю, что сейчас подходящий момент для обсуждения деловых вопросов, — мягко прервала его Астория. — Гермиона — наша гостья. Давайте не будем омрачать вечер.       Наступила звенящая пауза. Драко откинулся на спинку стула, и его лицо погрузилось в тень, так что лишь острые скулы и губы, тронутые вином, подсвечивались дрожащим светом свечей. Он медленно отложил приборы и кивнул — жест формального перемирия, вымученный и запоздалый.       Его взгляд скользнул сначала к Астории. Её лицо, идеальное и неподвижное, было словно высечено из мрамора печали. Затем он обратился к Гермионе.       Она была полной противоположностью его невесте: открытой книгой, где каждая эмоция отпечатывалась мгновенно и ярко. Румянец стыда или гнева, блеск в глазах от вспыхнувшего интереса, непоседливые движения на стуле, когда её охватывало любопытство, — всё это было её языком, которым она владела бессознательно.       Её не учили запирать чувства за высокими стенами приличий. Никто не внушал ей, что пылкость — это вульгарно, а собственное мнение — дурная привычка. И в этой свободе таилась её опасная притягательность. Та самая, что заставила его запомнить её с первого дня, когда она постучала в его дверь с вызывающей решимостью. Её энергия, которую она едва сдерживала, была подобна подземному ключу, готовому прорваться наружу. И ему страстно хотелось дождаться этого извержения — увидеть, на что она способна, когда контроль окончательно рухнет.       Что поразило его больше всего — так это осознание, что в первую очередь он жаждал проникнуть не в её постель, а в её мысли. Услышать ход её рассуждений, понять природу её упрямства, разгадать ребус её личности. И где-то в глубине души таился страх: а что, если за этой яркой оболочкой скрывается обыденность? Если её ум окажется столь же ограниченным, как и у тех, кого он всю жизнь презирал за отсутствие воображения? — … я не могу назвать себя музыкантом. Мои попытки освоить фортепиано в пансионе закончились не совсем удачно. А вы? Играете? — К сожалению, я была вынуждена научиться играть на фортепиано, скрипке и нескольких духовых инструментах, — ответила Астория. — Наша матушка воспитывала нас с сестрой в строгости. Ко всему прочему прилагались уроки французского, живопись и… различный пэчворк. — Она слегка повела плечом, и это было единственным намёком на бремя безупречного образования. — Драко, кстати, довольно искусен в музыке. Куда более, чем я.       Она бросила быстрый взгляд на жениха, в котором мелькнуло нечто похожее на сдержанное признание. Гермиона повернулась к Драко, её глаза расширились от неподдельного интереса. — Правда? На чём вы играете, милорд? — В основном на клавесине. Это требует… дисциплины. И точности.       В этот же момент дверь библиотеки бесшумно открылась. Вошёл старший слуга с серебряным подносом, на котором лежало единственное письмо. Он склонился к Астории. — Для вас, миледи. Срочное.       Астория взяла конверт с лёгким недоумением. Её брови чуть приподнялись, когда она увидела почерк. Она вскрыла его изящным движением ножа для бумаги, пробежала глазами по строкам — и тихо вздохнула, положив письмо рядом с тарелкой. — Ничего важного? — спросил Драко. — Джекки, — произнесла Астория с лёгким раздражением. — Жаклин Фостер, подруга Дафны. Очередная драма с ухажёром. Совсем скоро у неё дебют, и она надеялась на поддержку его семьи, но он сбежал с какой-то испанской танцовщицей. Это уже второй, кто от неё сбегает. Кажется, она специально их выбирает таких.       В этот миг с неё словно спала застывшая маска. Красивые черты ожили, в глазах вспыхнули искорки досады и того самого азарта, который знаком всем, кому приходилось разбирать запутанные истории близких подруг. Было видно, как она скучает по той жизни, что осталась за стенами Уайтхолла — по шуму лондонских гостиных, по этим бесконечным, таким важным тогда сплетням, по чувству принадлежности к миру, который продолжал кипеть без неё. Гермиона смотрела на неё с внезапным пониманием. Если бы все её друзья остались там, в Котсуолде, она бы, наверное, тоже тосковала и ловила каждую весточку.       Астория осторожно поднялась со стула, взяв письмо. — Я прошу прощения, что вынуждена прервать наш вечер, мисс Грейнджер, необходимо скорее написать ответ, — сказала она, и в её голосе вновь зазвучали светские, отточенные нотки, но теперь в них слышалась и искренняя теплота. — Мне была чрезвычайно приятна ваша компания. Надеюсь, вы ещё посетите нас. Драко, пожалуйста, позаботься о нашей гостье. И не позволяй ей уйти, пока она не попробует десерт. Повар особенно гордится сегодняшним безе.       С этими словами она вышла из библиотеки, оставив за собой лёгкий шлейф духов и почти осязаемое ощущение, что за её безупречной внешностью скрывается куда более сложная женщина. Гермиона, почувствовав неожиданный укол разочарования от её ухода, перевела взгляд на бесконечные книжные полки, втайне надеясь, что лорд Малфой сейчас же предложит ей исследовать это сокровище. Но мужчина хранил молчание, и в его спокойной позе угадывалось выжидательное терпение. — Вы не против… — Мисс Грейнджер…       Они начали говорить одновременно и так же синхронно замолкли. Драко слегка кивнул, и на его губах на мгновение мелькнула смущённая улыбка — выражение, казавшееся совершенно на него непохожим, — давая ей понять, что она может продолжить. — Вы не против, если я немного пройдусь? Здесь столько всего любопытного. — Пожалуйста, — он отодвинул свой стул и поднялся, и этот жест был полон неожиданной готовности составить ей компанию. — Я попрошу отложить десерт.       Он подошёл к ней, и они вместе двинулись вдоль дубовых стеллажей. — Эта секция, — его пальцы скользнули по корешкам, — посвящена истории Йоркшира. Многие из этих фолиантов писалась по заказу моих предков. — Он извлёк том в потертой коже. — Вот, например, «Хроники северных аббатств». Мой прадед финансировал экспедицию, чтобы восстановить эти рукописи после пожара.       Гермиона взяла книгу с почти благоговейной осторожностью. — Невероятно! А это… — она указала на ряд изящных переплётов в дальнем углу. — Французские просветители. Страсть моей бабушки. Она вела переписку с Вольтером, пока тот не назвал нашего короля «великолепным варваром». После чего переписка, естественно, прекратилась.       Они медленно продвигались вглубь библиотеки, и его короткие, но насыщенные комментарии раскрывали историю не только книг, но и его семьи. Гермиона слушала, зачарованная, забыв о времени и условностях. В этот момент библиотека стала не просто комнатой с книгами, а мостом между двумя мирами.       Сейчас лорд Малфой казался ей удивительно робким и притихшим. Или разочарованным? Что, если он огорчён столь кривой и несуразной попыткой им с Асторией пообщаться? Что ж, отличница внутри неё возопила о несправедливом суждении, которое она сама же себе и выдумала, она хотела бы выполнить это задание на отлично, поэтому вдруг сказала, повернувшись к мужчине: — Я готова согласиться на второй ужин, если он пройдёт в подобном месте, — улыбнулась она, пытаясь разрядить атмосферу.       Они как раз остановились в самом дальнем углу библиотеки, где свет от свечей едва достигал полок, окрашивая всё в таинственные тени. Лицо Драко было скрыто полумраком. — Боюсь, этого не будет, мисс Грейнджер, — его голос прозвучал неожиданно холодно. Он сделал паузу, будто взвешивая слова. — Дело не в вас. Я благодарен, что вы сегодня пришли. Но Астория… — он резко оборвал себя, повернувшись к окну, в котором отражались лишь их смутные силуэты. — Она никогда не приживётся здесь. Её место в Лондоне, и она всем своим видом пытается доказать мне это. Совсем скоро она уедет, когда начнётся сезон, чтобы поддержать сестру. И, я думаю, сюда она больше не вернётся.       Этот мужчина открывался перед ней с неожиданно ранимой стороны. В полумраке библиотеки, в тишине, нарушаемой лишь трепетом пламени свечей, он казался не всесильным аристократом, а печально одиноким человеком, который, кажется, разозлился на весь мир именно от этого одиночества. Она знала его ещё так мало — вернее, знала лишь одну, самую заметную и жёсткую грань его натуры. Но эти оброненные в тишине слова, эта усталая откровенность позволили ей увидеть нечто большее.       Внезапно ей стало ясно: даже у тех, кто, казалось бы, обладает всем — статусом, богатством, властью, — может не хватать чего-то самого простого и важного. Какого-то тепла, понимания, простой человеческой близости. Стены Уайтхолла, стеллажи с книгами, собранными поколениями, вдруг показались ей не символом могущества, а красивой, но пустой скорлупой.       Она молчала, не зная, что сказать. Любые слова утешения показались бы неуместными, фальшивыми. Вместо этого она просто стояла рядом, разделяя с ним эту тишину, и в этом молчаливом присутствии было, возможно, больше понимания, чем в самых красноречивых фразах. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным сочувствием с её стороны и горьким признанием — с его.

***

      С отъездом Астории в Лондон, предсказанным Драко, Йоркшир погрузился в пору бесконечных дождей и весенних гроз. Холодное начало апреля мало чем отличалось от промозглого марта, лишь усиливая уныние. Слухи о железной дороге набирали обороты, а противники проекта, становясь всё более отчаянными, собирались на тайные встречи. Гермиона обходила их стороной, предпочитая узнавать новости от мистера Уизли, лицо которого с каждым днём становилось всё мрачнее.       Лавгуды, не выдержав давления, продали землю и скот и бесшумно исчезли, оставив Поттеров и Уизли один на один с угрозами управляющих. Тени над домом сгущались: визиты официальных лиц с намёками на неподъёмные налоги становились регулярными, и призрак разорения превращался в суровую реальность. Артур Уизли, обычно неиссякаемый оптимист, проводил дни в кабинете, подсчитывая убытки и готовясь к немыслимому — продаже фермы, кормившей семью.       В Уизли-хаусе воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стёклам. Даже Джинни, её жизнерадостность, угасла, сраженная частыми простудами. Гермиона, всё чаще оставаясь наедине с собой, ощущала острую тоску по солнечному Котсуолду. Йоркшир с его суровой погодой и всеобщим унынием давил на сердце.       И вот, в один из таких дней, когда ветер выл в печной трубе, а в гостиной царила беспросветная тишь, к Гермионе пришла идея. Дождавшись момента, когда она застала Молли одну на кухне, она тихо произнесла: — Миссис Уизли… а что, если нам устроить бал? — Готовая к скептично настроенной хозяйке, она торопливо продолжила: — Я видела, что большой ботанический зал закрыт, и он идеально подошёл бы. Сейчас всем нам так нужен маленький праздник. И Джинни… я уверена, это подняло бы ей настроение. — Бал, дорогая? Это… смелая идея. Цветы, музыка… — её взгляд задумчиво скользнул по запотевшему окну. — Возможно, ты права. Возможно, нам всем это необходимо.       Она на мгновение задумалась, будто прикидывая не столько расходы, сколько ту тень былого веселья, что могла бы вернуть в их жизнь эта затея. — Нужно будет обсудить это с Артуром, — наконец сказала она. — Но… да. Думаю, мы могли бы попробовать.       Идея, зародившаяся у Гермионы, с неожиданной скоростью обрела плоть и кровь. Едва миссис Уизли, после минутного колебания, дала своё благословение, как в доме поднялась суматоха приятных хлопот. К делу сразу же подключились Джинни, чьё здоровье будто по волшебству пошло на поправку от одного лишь ожидания праздника, миссис Поттер и другие женщины из близкого круга.       Гермионе, как идейной вдохновительнице, выпала самая ответственная миссия — договориться о помещении. Ботанический зал, некогда принадлежавший местной школе, был настоящей жемчужиной — светлым помещением со стеклянным куполом, которое несколько лет назад приобрела миссис Арабелла Забини для своих флористических курсов.       Гермиона составила подробное и убедительное письмо, тщательно подбирая слова. Ответ пришёл всего через два дня и был на удивление благосклонным. Миссис Забини не только соглашалась предоставить зал, но и сама предлагала услуги своих бывших учениц для украшения пространства. Её условие — несколько пригласительных билетов для себя и своих помощниц — показалось Гермионе более чем справедливой. Так самая сложная задача была решена.       С музыкантами и гостями вопрос тоже разрешился почти сам собой. Первоначальная настороженность и мысли о неподъёмных тратах вскоре сменились всеобщим энтузиазмом. Весть о предстоящем бале пронеслась по деревне как спасительный ветер, разгоняя тучи уныния. Впервые за долгие недели люди стали встречаться на улице не для того, чтобы с тревогой обсуждать слухи о железной дороге, а чтобы посудачить о нарядах и танцах. Приглашения, которые Гермиона и Джинни развозили лично, принимались с благодарными улыбками и обещаниями непременно прийти.       И вот, когда все приготовления были в самом разгаре, а в Уизли-хаусе снова зазвучали смех и оживлённые разговоры, Гермиона невольно ловила себя на мысли: эта скромная затея сделала для сплочения и поднятия духа в деревне куда больше, чем все их предыдущие попытки противостоять давлению извне. — Мими, — нарушила тишину Джинни, перекатываясь на бок и подпирая голову рукой. — Скажи честно, ты ему все-таки послала приглашение? Лорду Малфою?       Комната тонула в предзакатных лучах, окрашивающих разбросанные ленты в теплые, медовые тона. Гермиона и Джинни лежали на ковре, окруженные свидетельствами бальной лихорадки — эскизами причесок, образцами тканей и пустыми чашками от чая. Усталость приятно тянула тела, но настроение было приподнятым. — Послала. Но ответа не жду. Наш деревенский бал едва ли способен заинтересовать его светлость. — Она бросила в Джинни сверток малиновых шелковых шнурков, пытаясь придать словам небрежность. — А что? Ты, кажется, не на шутку им озабочена. — Показалось, ты вернулась с того ужина несколько… смягчённой в отношении его высокомерного сиятельства. Неужто он подмешал тебе зелье сочувствия в вино? — Не драматизируй, — покачала головой Гермиона, но улыбка выдавала её. — Я просто увидела, что монстр, возможно, не совсем монстр. Он груб, высокомерен и носит маску самодовольства, как щит. Но что, если эта маска приросла к лицу лишь потому, что все ждут от него именно этого? — Все ждут? — Джинни фыркнула. — Все окружение только и говорит, что его невеста предпочла лондонские огни обществу сиятельного затворника. Это о многом говорит. — С Асторией… не все так просто. — И снова ты за него! — воскликнула Джинни. — Будь я на её месте, я бы тоже сбежала из этого мрачного склепа. Прямо как в сказке про Чудовище, с той лишь разницей, что Красавица выбрала себя, а не осталась развлекать сумасшедшего тирана. — Джинни, какая же ты жесткая! — рассмеялась Гермиона. — А ты слишком добра и доверчива. Гляди, как бы он тебя и впрямь не околдовал да не уволок в свой ледяной замок — упиваться твоей молодостью и красотой. Ладно, хватит о нём. Признавайся, ты хоть раз была по-настоящему влюблена?       Вопрос повис в воздухе. Гермиона откинулась на подушки, глядя в потолок. — Не думаю, что то, что я чувствовала, можно так назвать. Мама пыталась обратить мое внимание на сыновей соседей или своих пациентов. Но я всегда была слишком занята книгами, планами… Мне нравится идея любви. Как она преображает язык поэзии, как двигает сюжеты. Но само чувство… оно казалось мне слишком хаотичным, слишком отвлекающим от реальных дел. — Значит, ты просто не встретила Того Самого, — с убежденностью провозгласила Джинни. — Поверь, ты не спутаешь это ни с чем. Сердце будто пытается вырваться из груди, в животе — целый рой бабочек, а ноги становятся ватными, стоит ему только посмотреть в твою сторону. — Ты говоришь с таким знанием дела… Уж не скрываешь ли ты что-то, мисс Уизли? — с притворной строгостью поинтересовалась Гермиона. — Когда разберусь в своих чувствах — ты будешь первой, кому я расскажу! — парировала Джинни, и румянец выдал её смущение. — Но мне шестнадцать, у меня вся жизнь впереди. А твои часики, между прочим, тикают. — Хорошо, миссис Всезнайка, — с улыбкой сдалась Гермиона. — Может, я и впрямь стану приглядываться к кавалерам. — И в этот миг в ее сознании мелькнул образ Тристана Локсли с его простодушной улыбкой. — Вот и славно! Главное — чтобы он был от тебя без ума. Остальное — детали. — Ты так в этом уверена? — Абсолютно! И ты это сразу поймешь. Он будет злиться на тебя без причины, спорить до хрипоты, избегать… Пока однажды не сломается и не признается, что был твоим пленником с первой встречи. — Знаешь, по твоему описанию выходит идеальный портрет лорда Малфоя, — не удержалась Гермиона. — Боже упаси! — воскликнула Джинни, и её лицо на миг стало серьёзным, а затем озарилось улыбкой. — Что ж, завтра я поставлю свечку в церкви — лишь бы он тебя никогда не полюбил.