ВОСЬМАЯ ГЛАВА

— Благословите меня, Отче, ибо я согрешил. Я желаю исповедаться. — Приблизься к Господу, сын мой. Его милосердие безгранично. Что тяготит твою душу? — Я думаю о девушке. Не так, как подобает джентльмену. Я пробуждаюсь от образов, что позорят меня. Я помню изгиб её бедра под тонким шёлком, очертания которых мои пальцы представляют с мучительной чёткостью. Я чувствую на губах призрак тепла её кожи, вспоминаю, как пульс бьётся в ямочке у ключицы. Её запах преследует меня, стоит лишь закрыть глаза. Её голос звучит в моей голове днём и ночью. — И что же ты видишь греховного в красоте творения Господня, сын мой? Быть может, то, что ты ощущаешь, и есть та самая любовь, что движет солнце и светила, ниспосланная тебе свыше? — Мои мысли — не любовь. Они — одержимость. Они — грех. сейчас       Сознание Драко вырвали из небытия и швырнули в море боли. Она накатывала волнами: тупая, пульсирующая агония в рёбрах, раскалённая игла в виске, солёный, медный привкус крови на губах. Он не понимал, где находится. Веки отяжелели свинцом, и сил поднять их не было. Мир сузился до хаоса сигналов от преданного тела. Что-то плотное и тугое сковывало грудь, сжимая на вдохе, как удавка. Каждое дыхание давалось с хриплым усилием и отзывалось колющей болью под рёбрами.       Но поверх боли пробивалось иное ощущение — тепло. Исходившее от чего-то мягкого, на чём лежала его голова, и чего-то колючего, что щекотало щёку. Грубая шерсть? Сквозь гул в ушах, словно сквозь толщу воды, доносились обрывки голосов. Приглушённые, искажённые. Он не мог связать слова в смысл. Чьи-то руки, неуклюжие и твёрдые, постоянно к нему прикасались, и он, теряясь в полубреду, строптиво отшатывался, пытаясь отбиться. Мама?       И тут же, как удар хлыста, пришла ясная, беспощадная мысль. Мама умерла. Несколько лет назад. Он убил её. А сам Драко, в это время, не ведая о надвигающейся беде, кутил и транжирил последние деньги, присланные из дома, в венских игорных домах. Он был далеко. Он не защитил её. Он — чудовище. Пустая, никчемная оболочка человека, порождённая другим чудовищем.       Вслед за мыслью, медленно и неумолимо, как поднимающийся из глубины зверь, пришла ярость. Всепоглощающая, белая ярость. Она с силой рванула изнутри, заставив его с хрипом распахнуть глаза и тут же зажмуриться от резкого света. Яркие солнечные лучи лились из небольшого приоткрытого окна, откуда тянул лёгкий ветерок. За стеклом колыхались верхушки зелёных клёнов и плыло бледное, похожее на кусочек сливочного масла, размытое солнце.       Он медленно, преодолевая боль, перевёл взгляд на стену. Она была выкрашена в неопределённый, выцветший цвет. Прямо перед ним висел пожелтевший листок бумаги с угольным наброском. На нём была изображена девушка в профиль: вздёрнутый нос, шапка непослушных кудряшек. Рядом висел другой портрет: у девушки был тот же овал лица, но вместо носа торчал птичий клюв. В самом углу листа было криво выведено: Мими от Папы. Кто такая Мими? — Я бы на вашем месте не дёргалась, — внезапно раздался рядом девичий голос, заставивший Драко вздрогнуть от неожиданности и тут же застонать от резкой боли. — Иначе мама́ окончательно сойдёт с ума и натрёт вас до пят каким-нибудь вонючим барсучьим жиром.       На грубом деревянном ящике, заменявшем табурет, сидела девчонка в простом платьице и переднике, расшитом незамысловатыми ромашками. Длинные рыжие волосы были стянуты в растрёпанную косу, которую она лениво перебирала конопатыми пальцами. Веснушки, словно россыпь золотистой пыли, покрывали её круглое лицо с большими светло-карими глазами, подёрнутыми дымкой любопытства и лёгкой насмешки. Она казалась воплощением всего рыжего на свете. — Воды, — прохрипел он.       Девушка ловко спрыгнула с ящика, подхватила с прикроватного столика глиняный кувшин и, налив в такой же грубый стакан, бережно поднесла к его губам. Он сделал один, другой глоток. Холодная влага стала благословением, разжигая огонь в пересохшем горле, но и возвращая ясность, от которой ему тут же захотелось сбежать обратно в забытьё. Он откинулся на подушку, закрыв глаза, пытаясь восстановить хоть крупицу контроля. — Где я? — А где бы вы хотели быть, милорд? — парировала девушка, возвращая стакан на место с преувеличенной аккуратностью и снова усаживаясь на свой импровизированный трон из ящиков. Она явно получала удовольствие от его беспомощности. — Полагаю, в любом месте, достаточно отдалённом от этого. — В своём мрачном Уайтхаусе, населённом призраками? — не унималась она. — Призраки там действительно есть, — он медленно приоткрыл один глаз, и его взгляд скользнул по её фигуре — от стоптанных башмаков до растрёпанных волос. — Что ж, догадаться нетрудно. Рыжая, в обносках… Должно быть, Уизли. Джиневра, если я не ошибаюсь. Если только ваша неистощимая матушка не произвела на свет ещё одного отпрыска за то время, что я был без сознания.       Вместо того чтобы обидеться, девчонка рассмеялась — звонко и беззлобно, словно он сказал нечто остроумное. Затем, всё ещё улыбаясь, она склонилась к нему поближе, и в её глазах заплясали озорные искорки. — О, у меня вполне приличный наряд, милорд, — парировала она, притворно-сочувственно склонив голову набок. — Или вам действительно плохо видно? Может, нужны очки?       В этот момент дверь в комнату резко распахнулась, прервав их словесную дуэль. В проёме, пригнув голову, чтобы не стукнуться о притолоку, появился мужчина, что разогнал нападавших. Теперь он был в простой рубахе с закатанными по локти рукавами и рабочих штанах, заправленных в высокие сапоги. В одной руке он держал дымящуюся лепёшку, а другую упёр в бок, и его поза выражала скорее усталую привычку к хаосу, чем гнев. — Джинни, ты же слышала, что мама сказала. Не беспокой гостя. — Но, Чарли, у нас был вполне цивилизованный диалог! — воскликнула девушка с невинным видом, широко раскрыв глаза. — И мистер Малфой, кажется, был не против компании. — Лорд Малфой, — машинально поправил Драко.       Его сознание наконец-то прояснилось настолько, что он с леденящей ясностью осознал всю унизительность своего положения. Он, лорд Малфой, лежит в доме Уизли. В этой лачуге, пропахшем кожей, дёгтем и… его ноздри дрогнули… чем-то ещё. Оттуда, откуда пришёл Чарли, потянуло дразнящим ароматом тушёного мяса с травами, и его желудок, забыв о дворянской гордости, предательски и громко заурчал, требуя пищи.       Раздражённый собственной слабостью, Драко попытался приподняться на локте, но тело, тяжёлое и непослушное, ответило лишь жалкой судорогой. Кровать под ним жалобно заскрипела, словно протестуя против самой его неприкаянности здесь.       В дверном проёме, рядом с молчаливым Чарли, возникла ещё одна фигура — приземистая, широкоплечая. Старик с добродушным, обветренным лицом, испещрённым морщинами, но с удивительно ясными глазами. Он раздражённо, по-хозяйски цыкнул на сына, потом на дочь, ловко протиснулся мимо них в комнату и, без лишних слов, сильными, уверенными руками помог Драко принять сидячее положение, ловко подоткнув за спину подушку. — Джинни, мама ждет тебя внизу. И тебя тоже, Чарли, — сказал мужчина настойчиво. Затем он повернулся к Драко. — Милорд, вы чувствуете в себе силы спуститься вниз, или вам удобнее будет пообедать здесь?       Кажется, это единственный адекватный человек во всём этом выводке, — промелькнуло у Драко в голове. В этом простом предложении сквозила не услужливость, а практическая забота, и это, как ни странно, не задевало его гордость, а вызывало тень уважения. — Вниз, — отрезал мужчина, с трудом выговаривая слова. Он скорее умрёт, чем будет есть, как больной ребенок, в этой каморке. Он предпочтёт смотреть в лицо своему унижению. — Я помогу, — быстро сориентировался Чарли, передав лепёшку сестре.       Прежде чем Драко успел что-либо возразить — а протест уже застывал у него на губах, — Чарли уже был рядом. Он наклонился, и Драко почувствовал запах конюшни и здорового пота — запах чужой, непонятной ему жизни. Сильная рука обхватила его за спину, другая — под локоть. Прикосновение было твёрдым, без излишней мягкости, но и без грубости, словно Чарли помогал поднять мешок с зерном, а не раненого аристократа. Драко стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть, когда его тело с пронзительной болью напомнило о всех полученных ударах. Он почувствовал головокружение, и на мгновение комната поплыла. Он инстинктивно схватился за рукав молодого человека, и тот, почувствовав это, на секунду замер, давая ему опомниться. — Осторожнее, сынок, — мягко предупредил Артур, наблюдая за ними с практическим интересом. — Ребра — дело серьёзное. — Так и есть, сэр, — сквозь зубы процедил Драко, делая шаг и чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его плечо тяжело легло на плечо Чарли. Унижение жгло его изнутри жарче любой лихорадки. Он, который всегда держался безупречно, теперь ковылял, опираясь на фермера. — Ничего, дойдём, — ободряюще, как лошади, сказал Чарли, принимая на себя большую часть его веса. — От лестницы запах ещё лучше. Мама томит рагу.       Этот простой, бытовой комментарий, этот запах еды из кухни, который теперь казался ему и манящим, и отталкивающим, окончательно убедил Драко в том, что этот день стал самым странным и унизительным в его жизни. И что самое сложное, возможно, было ещё впереди.       Спустившись вниз, опираясь на плечо Чарли, Драко остановился на последней ступеньке, чтобы перевести дух. И в этот момент его взгляд, скользнув по неброской, пропахшей травяным чаем и воском столовой, наткнулся на неё. Гермиона стояла у стола спиной к ним, расставляя в плетёной корзине ломти румяного хлеба. Она слегка наклонилась вперёд, и силуэт её платья, простого и немодного, внезапно обрёл привлекательные линии талии и бёдер. Его взгляд, против воли, задержался, уловив мягкое движение её тела в такт нехитрой работе. Но тут же, будто обжегшись, он резко отвёл глаза в сторону, почувствовав прилив стыдливого жара к щекам. Покашливание Чарли прозвучало прямо у его уха — намеренно громкое и предостерегающее. — Кажется, мы пришли как раз вовремя, — произнёс Уизли.       Гермиона обернулась. Увидев его стоящим — бледного, в помятой и испачканной землёй одежде, с резкой тенью боли на измождённом лице, — она на мгновение застыла. В её карих глазах мелькнуло нечто неуловимое — возможно, сожаление, смешанное с остатками былого напряжения. Этот миг немого диалога длился всего секунду, но был насыщенным и тягучим, как патока. — О, бедный, бедный мальчик! — возглас, полный неподдельной, почти материнской тревоги, разорвал затянувшуюся паузу.       Миссис Уизли, в белом переднике, с руинами муки на щеках, стремительно подлетела к нему. Прежде чем Драко успел отшатнуться, её мягкие, тёплые ладони, пахнущие дрожжами, обхватили его лицо. Она с нежной силой заставила его склониться, чтобы получше разглядеть. От этого неожиданного, фамильярного прикосновения его прошиб пот, и по телу пробежала смесь стыда и раздражения. Так близко он видел её добрые, морщинистые глаза, полные искреннего участия. — Что же это за чудовища могли сотворить такое с юношей? — сокрушалась она, проводя большим пальцем по ссадине на его виске. — Чарльз, хватит стоять столбом! Посади же скорее нашего гостя за стол, ему нужна горячая пища!       Чарли, сдержанно хмыкнув, крепче подхватил его под руку и повел к простому деревянному столу. Драко, побеждённый этой бурей деревенской заботы, позволил себя усадить, чувствуя, как жар заливает его уши. Он ловил на себе взгляд Гермионы, которая с невероятным усердием принялась расставлять тарелки, явно стараясь не встречаться с ним глазами. Эта комната, эти люди, эта навязчивая опека — всё было чужим и невыносимым. И всё же запах тушёного мяса был дьявольски соблазнительным.       Гермиону усадили рядом, по правую руку, с поручением присматривать за ним — миссия, заставившая её сжать губы, а его — испытать противоречивую волю удовольствия и злости. Когда первая волна неловкости схлынула, утонув в хаотичном потоке семейных обсуждений Уизли, которые больше походили на перекличку на птичьем базаре, Драко наклонился к ней. Его губы оказались в дюйме от её уха, так близко, что он уловил тонкий запах мыла и чего-то сладкого, возможно, варенья. — Признайтесь, это была ваша затея? — прошептал он так тихо, что слова потонули в общем гаме. — Притащить меня сюда, в этот… вертеп? Чтобы я был у вас на виду, как диковинный зверь в клетке? — Считаете, я должна была оставить вас в том поле? — Гермиона повернулась к нему, и они оказались друг к другу лицом к лицу. Расстояние между ними стало почти интимным. Он видел не только крошечные чёрные вкрапления в её карих радужках, но и легкую дрожь у её ноздрей, и упрямую складку в уголках губ. — Или, может быть, стоило позволить тем хулиганам добить вас? Чтобы избавить общество от столь… невыносимой обузы?       Её слова висели в воздухе между ними, острые и обжигающие. Драко почувствовал, как по его спине пробежали мурашки возбуждения. Наконец-то она показала когти. Он медленно, насмешливо улыбнулся, чувствуя, как боль в рёбрах отозвалась на это движение. — О, мисс Грейнджер, — прошептал он, вкладывая в свой голос ядовитую сладость. — Вы приписываете мне столь низменные мотивы. Я лишь выражаю удивление вашей… стремительности. С какой готовностью вы бросились в объятия столь сомнительного предприятия. Или, — он сделал крошечную паузу, — вид моего беспомощного тела пробудил в вас нечто большее, чем просто христианское милосердие?       Он видел, как её глаза вспыхнули, а пальцы сжали край скатерти. Она была готова взорваться. И в этот самый момент миссис Уизли, сидевшая напротив, радостно воскликнула: — Гермиона, дорогая, не угодно ли тебе передать лорду Малфою хлеб? Он выглядит таким исхудавшим!       Мгновение напряжение сохранялось, затем Гермиона, не отрывая взгляда от Драко, с ледяной вежливостью протянула ему корзину. — Милорд, — произнесла она. Драко взял два кусочка. Его пальцы едва не коснулись её пальцев.       Еда была восхитительна, чего уж там. Драко пришлось смириться с этой мыслью, как с неизбежным злом. Мясо в рагу было настолько мягким и насыщенным, что таяло на языке, а густой соус он, к собственному удивлению, вымакивал куском свежего хлеба без тени брезгливости. Он даже кивком принял предложение миссис Уизли о добавке, оправдывая себя тем, что тело требует сил для восстановления.       Когда женщины поднялись, чтобы заняться десертом, за столом осталась мужская компания. Артур углубился в обсуждение с сыном каких-то фермерских дел, и Драко воспользовался моментом. Его взгляд, будто против воли, скользнул к противоположному концу комнаты, где Гермиона и Джинни, склонив головы, что-то живо обсуждали у печки. Тихий девичий смех долетал до него обрывками, щекоча нервы. Он ловил изгиб её спины, движение руки, откидывающей непослушную прядь. Драко жалел, что не мог слышать их разговора. — Если я не ошибаюсь, милорд, у вас есть невеста, верно?       Вопрос Чарли прозвучал спокойно, почти бесстрастно, но пробил тишину за столом, как стрела. Артур на секунду замолчал, с интересом глянув на Драко. Тот медленно опустил вилку. Вкус мяса внезапно показался пресным. Он повернул голову к Чарли, встречая его прямой, невозмутимый взгляд. Вопрос висел в воздухе — простой, бытовой и смертельно опасный. — Ваша осведомленность поражает, мистер Уизли, — отозвался Драко с ледяной вежливостью. — Мисс Гринграсс действительно оказывает мне честь своим ожиданием. В настоящее время она гостит в Лондоне.       Он специально употребил формальное «оказывает честь» и «гостит», создавая дистанцию. — Лондон, говорите? — Артур миролюбиво крякнул, пытаясь разрядить обстановку. — Прекрасный город. Шумный, конечно. А тут, у нас, тишина и покой. — Да, — сухо согласился Драко, глядя прямо на Чарли. — Покой. Прямо-таки идиллический.       Он отпил глоток воды, чувствуя, как упоминание о невесте повисло тяжёлым, невысказанным упрёком. — Вы бывали в Лондоне? — спросил Малфой у молодого человека. — Бывал. И сейчас провожу там большую часть времени. Работаю в Военном министерстве. В отделе аудита.       Драко медленно поднял бровь. «Аудит» звучало скучно. — Проверяете счета армейских поставщиков? — Среди прочего, — ответил Чарли сдержанно. — В последнее время много работы с подрядами на строительство. Правительство хочет быть уверенным, что каждый фунт стерлингов потрачен с умом. И что интересы… отдельных лиц не превалируют над интересами короны. — Он сделал паузу, глядя прямо на Драко. — Лондон — интересный город. Там все друг друга знают. И все долги, финансовые и иные, рано или поздно всплывают. — Как увлекательно. Поздравляю с должностью, требующей такой скрупулезной честности. Утешительно знать, что казна в столь бдительных руках. — Бдительность, — парировал Чарли, — это именно то, что отделяет порядок от хаоса. Как я убеждаюсь с каждым днём. — Зачем же вы вернулись в Йоркшир? — Я давно не видел семью, милорд, и соскучился. И, ко всему прочему, здесь требуется моя помощь… в некоторых вопросах, требующих деликатного подхода.       В этот момент тарелка Драко чудесным образом исчезла, и на её месте возникла небольшая фарфоровая чашка со светлым чаем, пахнущим мятой. — А ещё, — звонко встряла в разговор Джинни, подходя к столу с подносом, — я давно хотела познакомить своего дорогого братца с Гермионой. — Да, половина твоих писем была посвящена «любимой, доброй и самой лучшей Мими», — с тёплой усмешкой процитировал Чарли.       Мими. Драко непроизвольно посмотрел на Гермиону. Та, стоя у буфета, со смущённой и одновременно счастливой улыбкой разрезала кекс. Её щёки залились уже знакомым ему румянцем. — Если вы поженитесь, — с драматическим вздохом провозгласила Джинни, расставляя чашки, — я до конца жизни буду самым счастливым человеком на свете!       Воздух в комнате застыл. Гермиона замерла с ножом в руке, её улыбка погасла. Чарли покачал головой, но в уголках его глаз заплясали весёлые морщинки. Драко почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое сжалось у него в груди. — Вы ещё не женаты? — Драко сделал утрированно-изумлённое лицо, намеренно окидывая Чарли оценивающим взглядом. Рыжая борода и загорелое, твёрдое лицо действительно прибавляли Уизли лет, делая его старше Драко и уж тем более — Гермионы. — Простите моё любопытство. Вы выглядите человеком, который давно должен бы обзавестись наследником.       Чарли спокойно выдержал его взгляд. В его глазах мелькнула тень усталой усмешки. — К сожалению, до недавнего времени служба оставляла мало места для устройства личной жизни, милорд. Армия — требовательная супруга. — Он отпил из кружки. — Но теперь обстоятельства изменились. Появилось больше свободы. Так что, теперь я, пожалуй, готов отдаться в руки моей сестры-сводницы.       Джинни фыркнула, но её глаза заблестели от воодушевления. Девушка хитро и открыто посмотрела на Драко. — Думаю, совсем скоро вы получите приглашение на свадьбу. Искренне надеюсь, оно застанет вас в добром здравии. — Джинни, довольно, — прервала её миссис Уизли, шлёпнув полотенцем по её плечу. — Не думаю, что лорду Малфою это интересно. Как только мы отведаем десерт, Гермиона, дорогая, поможешь ему подняться обратно в комнату. Ему нужен покой. — Я бесконечно благодарен за гостеприимство и… проявленную заботу, — Драко с оттенком торопливости отодвинул от себя чашку, делая вид, что собирается подняться. Внутренне он напряг каждую мышцу, готовясь преодолеть боль. — Но мне действительно необходимо возвращаться. Уверен, моя экономка уже подняла на ноги весь дом в тревоге. — О, на этот счёт можете не беспокоиться, милорд, — произнесла хозяйка дома с добродушной, но не допускающей возражений улыбкой. — Наша Гермиона проявила инициативу и вчера вечером отправила вашей экономке письмо. Мы сообщили, что вы остаётесь у нас, получив легкое недомогание после бала, и что о вас заботятся. — Как… предусмотрительно, — выдавил он сквозь зубы, чувствуя, как жажда свободы уступает место осознанию полного поражения. Он откинулся на спинку стула, побеждённый.

***

      Драко провёл в доме Уизли ещё несколько часов под бдительным и заботливым надзором миссис Уизли, и когда она наконец удовлетворилась цветом его лица и ровностью дыхания, его отпустили на свободу, словно выхоженную птицу. Спустя несколько дней, вопреки всем доводам гордости, Гермиона отправила короткое, сухое письмо, вежливо осведомившись о его здоровье. Ответа не последовало. Это молчание было таким же предсказуемым, как восход солнца, и девушка горько осознавала собственную наивность. Обида стала её панцирем, и за его твёрдой скорлупой она с почти болезненным предвкушением ждала поездки в Лидс.       Когда Чарли, собиравшийся в город по делам портовых складов, предложил ей сопровождение, она согласилась с поспешностью, выдававшей её отчаянную потребность в перемене обстановки. Этот день стал бы глотком свободы в удушливом море её тревог. В списке дел значились почта, покупки для дома и подарок для братьев-близнецов от Джинни. Лишь в самом конце списка, скромной припиской, значились «собственные нужды» — призрачная надежда на то, что от скудных заработков что-то да останется.       «Если останется». Именно эта мысль грызла её ночами. Суровая правда заключалась в том, что Уизли платили ей гроши, а последнюю выплату и вовсе урезали вдвое. Жестокая ирония судьбы: она чувствовала себя обузой в доме, который сама же боялась потерять. Мысль о том, что она съедает их последний хлеб, пока над их домом сгущаются тучи, была невыносима. Если ферму продадут, не будет ни дома, ни семьи, распавшейся, как рассыпанные бусины.       И от этого осознания по коже бежали мурашки. За недолгое время, проведённое здесь, она успела привязаться к ним всей душой — к их шумным спорам, бескорыстной доброте, теплу, которое исходило от каждого камня в стене этого дома. Они стали ей по-настоящему родными. И тихая, незаметная жертва — уйти, чтобы облегчить их ношу, — начинала казаться ей не просто возможностью, а суровой необходимостью. Но чем больше она думала об этом, чем яснее становилась эта мрачная перспектива, тем сильнее в ней вспыхивало новое, яростное чувство. Оно поднималось из самой глубины души, сметая покорность судьбе. Это было несправедливо. По отношению к ним, подарившим ей дом, и по отношению к ней самой.       Мысль о бегстве стала казаться не благородной жертвой, а проявлением слабости. Трусостью. Разве её любовь к этой семье ограничивалась лишь комфортом, который они могли ей предоставить? Нет. Она была не обузой. Она была частью этого дома. И если дому угрожает опасность, разве её долг — бежать? Или бороться? Её желание что-либо сделать обрело чёткую, твердую форму. Может, она могла бы давать уроки детям в соседних поместьях? Или переписывать бумаги для сквайра?       Резкий толчок дилижанса, заставивший её чуть не удариться о деревянную стойку, возвестил об остановке. Гермиона с трудом вернулась из глубин своих мрачных мыслей в реальность, которая обрушилась на неё оглушительной какофонией звуков и запахов. — Гермиона? Наша остановка.       Она кивнула, слишком ошеломлённая, чтобы говорить, и позволила Чарли помочь себе спуститься на закопченный булыжник тротуара. Воздух Лидса ударил в нос — едкая смесь угольной гари, химикатов с красильных фабрик и запаха мокрой шерсти. Глухой, монотонный гул десятков станков, доносившийся из-за кирпичных стен, сливался с лязгом железа, криками извозчиков и свистками паровозов где-то вдали. После тишины йоркширских полей этот грохот был физически ощутим. — Выглядишь бледной, — заметил мужчина, его лицо, привыкшее к этой обстановке, выражало легкую озабоченность. Он не отпускал её локоть, пока она не обрела устойчивость. — Уверена, что справишься одна? В городе всё ещё неспокойно.       Гермиона сделала глубокий вдох, тут же пожалев об этом — воздух обжег легкие. Она сжала в кармане список покупок, чувствуя, как бумага впивается в ладонь. Этот город был воплощением всех угроз, нависших над Уизли: безжалостный прогресс, социальная несправедливость, незнакомая и опасная сила. — Я справлюсь, Чарли, — сказала она, и её голос прозвучал тверже, чем она ожидала. Она встретила его взгляд. — Обещаю быть осторожной. Три часа у фонтана, я помню.       Он ещё мгновение изучал её лицо, словно проверяя её решимость, а затем кивнул. — Хорошо. Не сворачивай с главных улиц. И если что… спроси дорогу у полисмена, а не у первого встречного. — Я буду похожа на скромную провинциалку, которая боится собственной тени, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Именно так и надо, — с лёгкой усмешкой ответил Уизли. Наконец он отпустил её, сделал шаг назад и растворился в потоке людей, его высокая фигура быстро скрылась из виду. Гермиона осталась одна на тротуаре, чувствуя, как гул города обволакивает её со всех сторон.       Первый пункт её маршрута — крошечная лавка ткача — оказался тесной каморкой, заваленной рулонами сукна и бумажными коробками с нитками. Хозяйка, женщина с огрубевшими от работы руками, при виде клиента растянула губы в искусственной, уставшей улыбке. Гермиона, чувствуя себя не в своей тарелке, быстро выбрала прочную ткань для фартуков, мотки шерсти и скромные ленты, за которые торговаться не решилась. Сложив покупки в большую холщовую торбу, отданную Молли, она с облегчением вышла на улицу.       Следующей целью была почта. Она свернула на более оживлённую улицу, где толчея стала плотнее. Инстинктивно, будто пытаясь создать хоть какую-то защиту от чужих взглядов и городского хаоса, она поправила высокий воротник своего тёплого платья из темно-синей шерсти. В отражении пыльной витрины галантерейной лавки мелькнула её фигура: строгая, не по-городски скромная, волосы, собранные под простой фетровой шляпкой, казались еще темнее на фоне бледного, немного испуганного лица. Она поймала этот взгляд и быстро отвела глаза, словно застигнутая на чём-то постыдном.       На почте, в очереди, пахнущей потом и дешёвым табаком, она с замиранием сердца опустила в ящик конверт с письмом к родителям — весточку, полную недомолвок.       Чувство выполненного долга ненадолго согрело её. Выйдя на тротуар, она уже чувствовала себя увереннее и решила пройти по центральной улице, чтобы найти подарок для близнецов. Она шла, стараясь не замечать назойливых взглядов, погруженная в мысли о том, что могло бы порадовать Фреда и Джорджа. Именно в этот момент, когда она на мгновение отвлеклась, из толпы резко вынырнула высокая фигура. Её сильно толкнули в плечо. От неожиданности она ахнула, и маленький кошелёчек, который она сжимала в руке, выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на мостовую. — Ой, простите, мисс! — кто-то бросил на ходу, не останавливаясь.       Но было уже поздно. Прежде чем Гермиона успела наклониться, из-за угла, словно стая воробьёв, высыпала четверо мальчишек в рваной одежде. Один из них, самый проворный, молниеносно схватил кошелёк с земли. — Эй! — крикнула Гермиона.       Мальчишка, сжимая в руке её сбережения, скривился в победной ухмылке, и вся стая с гиканьем умчалась в переулок, растворившись в лабиринте задворок так же быстро, как и появилась.       Гермиона застыла на месте, с пустыми руками, глядя вслед ворам. В ушах стояла оглушительная тишина, контрастирующая с грохотом города. Пропали не просто деньги. Пропала её хрупкая уверенность, её крошечная доля самостоятельности. Холодное чувство беспомощности и гнева сковало её. Проходившие мимо люди, спешащие по своим делам, не обращали на её маленькую драму ни малейшего внимания. Её толкали в спину и плечи и выкрикивали грубые ругательства. Она беспомощно крутилась на месте, словно попав в водоворот, судорожно соображая, что делать дальше. Слезы подступили к глазам, и она отчаянно заморгала, пытаясь их сдержать. Что теперь делать? Идти к Чарли и признаваться, что она так легкомысленно позволила обокрасть себя?       На проезжей части, у самого тротуара, плавно остановилась тёмная карета, запряженная парой отличных гнедых лошадей. Гермиона машинально отвела взгляд, не желая привлекать внимание. Но её сердце неожиданно дрогнуло, когда оттуда донёсся хорошо знакомый голос. Дверца приоткрылась, и в проёме показалось лицо с острыми чертами и насмешливыми серыми глазами. Драко Малфой смотрел на неё с тем же выражением скучающего превосходства. — Кажется, нам суждено сталкиваться при самых… пикантных обстоятельствах, мисс Грейнджер, — произнес он. — Вы словно магнит для неприятностей. Или они — для вас. Вам нужна помощь?