ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

      Гермиона колебалась всего мгновение — ровно столько, чтобы холодные капли дождя успели упасть ей на ресницы, — прежде чем смиренным жестом согласиться и занять место в его карете. Стоило двери закрыться за её спиной, как небеса разверзлись окончательно, и на город обрушился сплошной поток ледяного дождя, застучавший по крыше словно град. Высунув руку в окно, Драко дважды ударил по стенке экипажа, и они плавно покатились вперёд, ловко встраиваясь в общий поток повозок, чьи огни теперь расплывались в водяной пелене. Внутри пахло кожей, воском и чем-то неуловимо чужим — его миром. Гермиона, стараясь не касаться спинки сиденья, осторожно сняла шляпку и, стряхнув с неё капли, положила на колени. — Простите мне моё любопытство, мисс Грейнджер, но что вы делаете в Лидсе? И, если не ошибаюсь, без должного сопровождения?       Он не смотрел на неё, устремив взгляд в залитое дождём окно. Гермиона ощутила, как подступает к горлу знакомый комок унижения. Признаться ему? Выложить всю свою бедность, все свои жалкие надежды? — Я выполняла поручения миссис Уизли, — ответила она, и голос её немного дрожал от невыплаканных слёз. — И у меня было сопровождение. Мистер Уизли ждёт меня в условленном месте. — Ах, Чарльз, — насмешливо произнёс Драко. — Конечно. Он, должно быть, очень озабочен, позволив вам бродить по трущобам в одиночестве.       Он, наконец, повернул к ней голову. В полутьме его лицо казалось почти нереальным. С жадным, почти хищным вниманием он посмотрел сначала на её лицо, задерживаясь на следах слёз или, быть может, дождя, а потом медленно перевёл взгляд на её пальцы, судорожно сжимавшие ручку торбы и поля шляпки. — Я благодарю вас за помощь, милорд, — проговорила Гермиона, заставляя себя встретить его взгляд. Её собственный голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Если вы доставите меня до портовых складов, я буду признательна. — Они украли все ваши сбережения?       Выпрямив спину ещё больше, Гермиона тяжело задышала, чувствуя, как жар стыда заливает её лицо, а подбородок начинает предательски дрожать. Она судорожно сжала пальцы, впиваясь ногтями в грубую ткань сумки, пытаясь физической болью заглушить охватившее её отчаяние. Ещё мгновение — и она разрыдается прямо здесь, на этом бархатном сиденье, перед этим человеком, чьё присутствие всегда вызывало в ней бурю противоречивых чувств, а теперь усугубляло унижение до невыносимой степени.       Она чувствовала себя полной дурой. И отчаянно пыталась понять, что приносило ей большую боль: унизительность положения, в котором он её застал, или горечь от потери всех тех жалких, но таких важных денег — и её собственных, копеечных сбережений, откладываемых по монетке, и тех, что доверила ей миссис Уизли для домашних нужд. Она не ответила, лишь кивнула, отведя взгляд. Этот кивок был красноречивее любых слов — признанием полного поражения. Драко наблюдал за ней с тем же невыносимо пристальным вниманием, отмечая, как сжаты её губы, как напряжены плечи под мокрой тканью платья. — Мне очень жаль, мисс Грейнджер, — его слова прозвучали с неожиданной мягкостью, и эта внезапная капля участия в море его привычной холодности оказалась последней каплей. Слёзы, которые она тщетно пыталась сдержать, хлынули из глаз, и она резко отвернулась к оконному стеклу, торопливо смахивая их тыльной стороной ладони. Он заметил это — конечно, заметил. Молча, без лишних слов, он протянул ей свой платок. Шёлковый, цвета тёмного изумруда, с тонким запахом сандала и дорогой древесины. — К сожалению, в городе сейчас множество подобных случаев. Беспризорники стали настоящим бичом. Вполне предсказуемое следствие забастовок и бездействия короны, которая, кажется, находит в этой неразберихе свои выгоды. Буквально на подходе к банку меня самого окружила стая юных попрошаек. Вы не одиноки в своём… невезении. Самое главное, что вы не пострадали физически. — Бездействие короны… — тихо, почти машинально, повторила она, принимая его платок, но не решаясь воспользоваться. — Они закрывают глаза на голодных детей, потому что это выгодно? Разве это не должно быть главной заботой — накормить тех, у кого нет ничего? — Идеализм — дорогая роскошь, мисс Грейнджер. Голодные дети — это следствие. Причина — неконтролируемая миграция в города, разорение мелких хозяйств, те самые «прогрессивные» реформы, о которых так пекутся в Лондоне. Голод — это… побочный эффект. Неудобный, но пока терпимый для тех, кто у власти. — Терпимый? — она резко повернулась к нему, и слёзы окончательно высохли, вытесненные вспыхнувшим гневом. — Вы говорите о людях, как о статистике! Эти «побочные эффекты» — мальчишка, который сегодня обобрал меня, у него, наверное, нет дома! А его сестра… — голос её сорвался, и она на мгновение замолчала, прежде чем выдохнуть с новой силой. — А его сестра, быть может, в двенадцать лет уже шьёт эти платья на фабрике по шестнадцать часов в день, потому что закон, который должен был защитить женщин и детей на производстве, так и остался пустой бумагой! Потому что мужчинам в Парламенте удобнее считать нас слишком хрупкими для политики, но достаточно выносливыми для каторжного труда!       Она говорила страстно, её глаза горели в полумраке кареты, а пальцы бессознательно комкали его дорогой платок. Все её собственное горе, вся ярость от бесправия и несправедливости, которые она видела вокруг, выплеснулись наружу, направленные на этого человека, олицетворявшего собой всю систему, которую она презирала. Драко не перебивал. Он сидел неподвижно, наблюдая за ней. Вскоре уголки его губ дрогнули, и он медленно, почти лениво произнес: — Отлично. Теперь я вас узнаю́. — Не делайте вид, что знаете меня, — всё с той же горячностью выпалила Гермиона. — Скажем так, я знаю ваш вид… — Вид? — она возмущённо зашипела, и прежде чем разум успел остановить её, тело уже рванулось к дверце. «Ну знаете…» — бросила она через плечо, уже представляя, как выпрыгнет на мокрую мостовую, лишь бы не слышать его высокомерных обобщений.       Но её порыв прервала стальная хватка. Драко обхватил её кисть своими длинными пальцами и сжал с такой неотвратимой силой, что любое сопротивление оказалось бессмысленным. Её собственная горячность столкнулась с его ледяной решимостью. — Прошу прощения, мисс Грейнджер. Я бываю… чересчур резок в своих высказываниях.       Он не отпускал её руку, и это касание, жгучее и неожиданное, парализовало её больше, чем сама сила его хватки. В его глазах, обычно полных насмешки, читалось нечто иное — раздражение на самого себя. Внезапное, хрупкое перемирие повисло в воздухе. — Что ж, милорд, вы «бываете» вполне терпимым. А вот резки вы — постоянно. — Болезненно, но вполне заслуженно, — неожиданно улыбнулся он, наконец отпуская её руку и откидываясь на спинку сиденья. — У меня к вам деловое предложение. Позвольте мне сопровождать вас. Вы завершите свои дела, а потом я доставлю вас в указанное вами место встречи. К сожалению или к счастью, мисс Грейнджер, я джентльмен. И я не могу позволить вам бродить после случившегося в одиночестве.       Это предложение звучало на удивление заманчиво. Мысль о том, чтобы блуждать под проливным дождем по бесконечным мрачным складам в поисках Чарли, вызывала у неё глухое сопротивление. Но, с другой стороны, самые важные поручения были выполнены, а всё, что оставалось — найти подарок для Фреда и Джорджа на деньги, которых у неё больше не было, да ещё и побаловать себя какой-нибудь безделушкой. Мечтала же она о новом блокноте, о коробке хорошего чая… А теперь? Всё, что ей оставалось — покорно следовать за лордом Малфоем, дожидаясь милостивого разрешения отвезти её к Чарли. — Если вопрос в деньгах, — его голос, ровный и проницательный, нарушил ход её мыслей, — то вам не о чем беспокоиться. Я куплю для вас всё… всё, что вы захотите.       Он сам нахмурился от своих слов, прозвучавших неожиданно тепло и уж точно слишком двусмысленно. — Вы очень щедры, милорд, — Гермиона потупила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Но я не могу принять подобное предложение. — Хорошо, — он не стал настаивать, к её удивлению. — Тогда куда вы планировали отправиться? — Если честно, я не уверена, — призналась она. — Мне нужно найти подарок для Джинни. Какой-нибудь сувенир.       На её лице на мгновение мелькнула такая искренняя, незащищенная растерянность, что Драко почувствовал незнакомый укол чего-то, отдаленно напоминающего жалость. — Я знаю одно место, здесь недалеко. Там довольно приличный выбор. Я как раз собирался подобрать кое-что для Астории, и вы могли бы мне помочь. А я, в свою очередь, оплачу ваше время и совет. Я считаю, это вполне справедливое предложение.       Он смотрел на неё, ожидая ответа. Это была не благотворительность. Это была сделка. И в своей рациональной справедливости она была куда более приемлемой, чем подачка. Гермиона медленно кивнула, чувствуя, как камень стыда и неловкости в груди понемногу начинает таять. — В таком случае… я согласна.       Карета свернула с шумной магистрали на более тихую, вымощенную гладким булыжником улицу и вскоре остановилась перед внушительным зданием из светлого песчаника. Высокие витрины, обрамленные позолотой, демонстрировали изысканные безделушки из фарфора, сверкающее серебро и стопки тончайшего батиста. — Я не уверена, что это место… для меня, — медленно проговорила Гермиона. Её скромное платье и простая шляпка казались здесь кричаще неуместными. — Пустяки, — отрезал Драко, уже выходя из кареты. — Они продают товар. Мы его покупаем. Вся остальная мишура не имеет значения.       Он подал ей руку, чтобы помочь сойти. Дверь перед ними распахнул ливрейный швейцар, придерживая над их головами зонт и склонивший голову в почтительном поклоне.       Внутри магазина пахло корицей, кожей и едва уловимыми духами. Гермиона замерла на пороге, ослепленная блеском хрустальных люстр и безупречным порядком. Притихшие продавцы в безукоризненных костюмах стояли за прилавками из полированного красного дерева.       К ним немедленно подошел один из них, мужчина с седыми висками и бесстрастным лицом. Его взгляд скользнул по Драко, оценив разрез его сюртука и уверенную осанку, и задержался на Гермионе. В его глазах не было грубого пренебрежения, лишь холодная, профессиональная оценка. Он видел её выцветшее платье, стоптанные башмаки и отсутствие драгоценностей. — Чем могу быть полезен, милорд? — обратился он к Драко, полностью игнорируя Гермиону. Затем, повернувшись к ней, он произнес с вежливым, но безразличным тоном, каким говорят с прислугой: — Ваша хозяйка, я полагаю, передала вам список покупок? Вы можете отдать его мне.       Гермиона растерянно и немного даже испуганно посмотрела сначала на Драко, а потом на продавца, всё ещё сдержанно ожидавшего от неё реакции, протягивая к ней руку в белой перчатке. Драко, тем временем, устало вздохнул и закатил глаза, подходя к ней и становясь позади. — На самом деле, это я сопровождаю миледи, — его голос был полон бархата и фальшивой почтительности. Он слегка склонился в коротком поклоне, обращаясь к ней. — Прошу прощения, миссис Малфой, за столь невоспитанного сотрудника.       Слова «миссис Малфой» повисли в воздухе, обжигая её сильнее, чем любая насмешка. Она почувствовала, как её шея и щёки заливаются густым румянцем. Грозно блеснув глазами на побледневшего продавца, чьи извинения теперь лились рекой, Драко взял её под локоть и решительно потащил вглубь магазина, в следующую залу, уютную и тихую, с роскошным зелёно-кремовым ковром и симпатичными сувенирами. — Миссис Малфой? — выдохнула она, когда они оказались в относительном уединении. — Это была маленькая игра, не более, — отмахнулся он, изучая полку с резными шкатулками. Его поза была непринужденной, но в уголках губ играла едва заметная улыбка. — Я хотел посмотреть, как резко изменится градус его превосходства и высокомерия на раболепие. Получилось даже эффектнее, чем я ожидал, хотя, признаю, я немного переборщил с титулом.       Он повернулся к ней, его взгляд стал практичным. — Итак, что мы ищем для вашего рыжего… семейного приобретения? — он ловко подменил грубое слово, которое, судя по искре в глазах, готов был сорваться с его языка.       Гермиона всё еще пыталась отдышаться. Его поступок был дерзким, эгоцентричным и абсолютно непростительным. И все же… она не могла отрицать крошечную, запретную вспышку удовлетворения, когда продавец чуть не проглотил собственный язык. Это была опасная, ядовитая солидарность, и она чувствовала, как почва под ногами снова становится зыбкой. — Хотела бы я поспевать за вашими настроением и мыслями, милорд, — прошептала она, становясь рядом и разглядывая симпатичные броши и запонки. — Вы столь же переменчивы, как и небо Йоркшира.       Её внимание вдруг остановилось на одном совсем неприметном, но безумно красивом украшении, выполненном из белоснежной камеи овальной формы, посреди которой был изображен маленький домик в окружении пыльно-розовых бутонов. — Мне кажется, мы можем найти что-то более… блестящее? — скептически проговорил Драко, заметив её взгляд. Он жестом пригласил продавца, который тут же засуетился рядом, готовый вскрыть витрину. — Нет, нет, — мягко, но твердо остановила его Гермиона. — Просто это напомнило мне мой дом. Что вы хотели бы найти для мисс Гринграсс?       Они двинулись дальше, их шаг замедлился, превратившись в бесцельное, почти интимное брожение меж витрин, уставленных изящными безделушками и практичными вещами — перчатками, шарфами, флаконами духов. Драко остановился перед стеллажом с резными шкатулками, его взгляд скользил по предметам, не задерживаясь. — Если честно, — произнес он наконец, и в его голосе впервые зазвучала нота смущения, — здесь я надеюсь, что вы мне поможете. — Я знаю!       Окрылённая внезапной догадкой, Гермиона подлетела к одной из вертикальных витрин, за прозрачной дверцей которой собрались совершенно лишённые всякой женственности предметы: пепельницы, трубки, сигары. Драко последовал за ней, хмуро уставившись на товары, толком не понимая, что она могла здесь найти. Но потом, когда девушка указала на маленький глобус с серебряной цепочкой, он замер. Тем временем, подозванный Гермионой продавец уже выкладывал его на небольшую белоснежную подушечку. — Отличный выбор, — почтительно произнес мужчина. — Это медальон-секрет, довольно удобная и симпатичная вещица. — Он ловким движением открыл крошечный замочек-шестерёнку, и половинки глобуса разошлись, обнажив бархатную сердцевину. — Внутри можно хранить миниатюрный портрет, прядь волос или даже… небольшое послание.       Гермиона смотрела на Драко с торжествующим блеском в глазах. — Она путешествует, не так ли? Говорит на нескольких языках и любит географию. Это не просто украшение. Это… намёк. На то, что вы цените её ум, а не только её внешность. И что вы помните о её интересах.       Драко медленно протянул руку и взял медальон. Крошечный земной шар лежал на его ладони, холодный и сложный, как загадка, которую он пытался разгадать в своей невесте. Он смотрел на едва заметные гравированные линии континентов. — Да, — тихо сказал он, больше себе, чем им. — Это… идеально.       Неожиданно для Гермионы мужчина притих, и она заметила, как на его бледных скулах выступили розовые пятна. Она прикусила губу, размышляя, не слишком ли переборщила с интимностью момента. Что, если он решит, что слишком уязвлён, и его привычная маска высокомерия сменится гневом? Вместо этого Драко, не глядя на неё, кивнул продавцу. — Заверните это.       Затем он повернулся к Гермионе, и его взгляд, хотя и всё ещё смущенный, был лишён раздражения. — За этот совет я должен вам не только помочь приобрести подарок, но и сопроводить вас на ужин в одно из моих любимых мест, мисс Грейнджер. Считайте это компенсацией за испорченное утро.

***

      Спустя ещё несколько залов и наступившую приятную усталость, они нашли для близнецов Уизли одинаковые кожаные перчатки с едва заметным тиснением и приобрели для Джинни и миссис Уизли два шелковых платочка — сиреневый и солнечно-жёлтый. Гермиона пообещала, что вернёт деньги, как только они вернутся в Йоркшир.       До встречи с Чарли оставался целый час, и девушка, не в силах сопротивляться внезапному ощущению лёгкости, с радостью приняла приглашение лорда Малфоя.       Обрадованная тем, что вторая половина дня выдалась на удивление сносной, а будущее уже не казалось таким мрачным, она даже дождю, не умолкавшему за окнами, нашла оправдание. А когда сквозь тяжелые тучи ненадолго пробилось солнце, нарисовав в небе бледную радугу, она загадала несколько сокровенных желаний.       Драко, однако, казался погруженным в себя. Стоило им вернуться в карету, он с мрачным видом уселся в самый угол, отгородившись невидимой стеной, и до конца поездки не проронил ни слова.       Тем временем карета свернула с шумной улицы в тихий переулок, заросший плющом, и остановилась перед невысоким белым домиком с тёмно-зелёными ставнями. Вывески не было вовсе — лишь кованая табличка у двери с выцветшей надписью: «Персефона». Драко вышел первым и, не глядя на неё, подал руку. — Здесь лучшие в графстве цыплёнок с чесночным картофелем и малиновый пудинг.       Дверь открылась с лёгким звоном колокольчика. Внутри пахло дымом, мясом и свежим хлебом. Низкие потолки с потемневшими от времени дубовыми балками, стены, украшенные вышитыми салфетками и засушенными травами. За стойкой стояла дородная женщина с седыми волосами, убранными в пучок, и, увидев Драко, её лицо озарила тёплая, непринуждённая улыбка. — Лорд Малфой, — кивнула она, словно он был её старым знакомым.       Она провела их через залу, где за несколькими столиками негромко переговаривались местные жители. В дальнем углу, в нише с низким сводчатым потолком, стоял маленький стол, освещённый огнём камина. Драко отодвинул стул для Гермионы.       Когда они остались одни, он уставился на пляшущие в очаге языки пламени. Молчание затягивалось, наполняясь лишь потрескиванием поленьев и отдалённым гулом голосов. Гермиона перебирала складки своего простого платья, понимая, что его молчание — признак глубокой внутренней бури. И эта буря, похоже, бушевала в нём с тех пор, как он взял в руки тот медальон. — Всё в порядке, милорд? — мягко спросила она, ощущая, как сжимается что-то внутри. Она и сама не любила, когда задавали подобные вопросы. — Я… — он посмотрел на неё рассеянно, словно только очнувшись ото сна. — Да, всё… На самом деле, нет. Не совсем. Некоторые вещи сегодня заставили меня вернуться к воспоминаниям, которые тяготят меня с тех пор, как я вернулся в Йоркшир, окончив университет. — В каком университете вы учились? — вырвалось у неё, пожираемой любопытством. А потом она ощутила жгучий стыд: — Прошу прощения, милорд. О каких воспоминаниях вы говорите?       Его губы расплылись в улыбке. — Не стоит извиняться, — произнёс он. — Я был бы удивлён, если бы вы не начали с этого вопроса. Оксфорд. Колледж Магдалины. Классическая филология. Я уехал туда, едва закончив Итон, с огромной библиотекой и тремя слугами. Отец считал, что образование — необходимая часть имиджа, но не более того. Я изучал латынь до того момента, когда мог цитировать Овидия во сне. Греческий… греческий был сложнее. Мой наставник, мистер Пейдж, был фанатиком античной поэзии. Он заставлял нас читать Сапфо в оригинале и писать эссе о политических аллегориях у Вергилия. — Он сделал паузу, когда им разливали вино и принесли хлеб. — А потом сел на корабль в Грецию. Провёл полтора года, путешествуя по Пелопоннесу, копируя надписи в разрушенных храмах и живя в деревнях, где никто не знал моего имени. — Его голос дрогнул. — А вы, мисс Грейнджер, всегда мечтали о работе компаньонкой?       Завороженная его рассказом, она не сразу осознала, что вопрос адресован ей. Этот человек открывался с новой, неожиданной стороны. Ей отчаянно хотелось расспросить его о путешествиях, но она сдержала себя, лишь мягко ответив: — Нет, не мечтала. — Она опустила взгляд на свои руки. — У меня есть образование — отец настаивал, чтобы я изучала историю и литературу. Они с матерью надеялись, что я стану… врачом, как и они. Но мне не хотелось посвящать себя медицине. Вам не кажется, что мир устроен несправедливо к женщинам? — вдруг вырвалось у неё. — Мне так сложно понять, чего я хочу на самом деле, потому что мне нравится слишком многое, но ни в чём нет ясного пути.       Драко приподнял бровь. — Например? — Например… политика, — она произнесла это почти шёпотом, как признаваясь в чём-то постыдном. — Или журналистика. Мне всегда было интересно, как слова могут менять сознание людей. Я иногда тайком читаю парламентские отчёты и веду дневник, где анализирую речи политиков.       Она сжала пальцы, ожидая насмешки, и вдруг с пронзительной ясностью осознала, насколько важно для неё его мнение. — Вы не похожи на других женщин, мисс Грейнджер, — сухо заметил Драко. — Интересно, — усмехнулась Гермиона, и в её глазах вспыхнул огонь, — почему некоторые мужчины считают, что это комплимент? Если вы не знали, милорд, многие женщины гораздо интереснее, начитаннее и многограннее, чем вы предполагаете. Общество загоняет нас в рамки, предвзято считая, что мы годимся лишь для того, чтобы томно вздыхать над вышивкой и любовными романами.       Им принесли ужин, но они даже не взглянули на него, их взгляды были скреплены в напряжённом поединке. — Вы что-то имеете против любовных романов? — Вовсе нет! Многие из них вполне достойны. Но, увы, большинство из них придумано мужчинами. Глупая бедная девушка томится от любви к мужчине, который считает её недостойной. Или же любовь в них предстает совершенно нереальной. Никто не влюбляется с первого взгляда. Как можно полюбить человека, которого ты совсем не знаешь? — Она чувствовала, что уже не может остановиться. — Разумеется, мы можем находить кого-то привлекательным, но стоит ему открыть рот… — Вы намекаете на кого-то конкретного? — Слишком часто мужчина кажется симпатичным, а затем говорит нечто глупое или оскорбительное, и весь интерес угасает. — Это работает и в обратную сторону, — парировал он. — Что ж, тогда ответьте, милорд, кого бы вы выбрали в жёны: глупую красавицу или умную дурнушку?       Он отпил вина, и вдруг тихий, хрипловатый смех вырвался из его груди. — Зачем же вы так о своих сверстницах, мисс Грейнджер? Конечно, я бы выбрал умную красавицу. — Вам очень повезло с леди Асторией, — начала она, но он резко перебил её. — Но сердцу не прикажешь. — Его голос понизился, стал интимным и опасным. — Бывает так, что смотришь на человека, и он кажется единственно верной формой жизни во всей Вселенной. Все его недостатки вдруг становятся милыми чёрточками. Неважно, что он говорит, как выглядит или даже как мыслит. Всё, о чем ты можешь думать, — это её глаза, губы, изгиб шеи… Ты ощущаешь её запах повсюду, а ночами просыпаешься от жажды, которую не можешь утолить. Ты пытаешься избавиться от этого чувства, вырвать его с корнем, но чем яростнее сопротивление, тем глубже оно врастает в тебя, пока однажды ты не понимаешь, что твое сердце бьётся в такт слогам её имени.       Он замолчал, и в наступившей тишине его слова вибрировали в воздухе, густые и сладкие, как мёд. Гермиона не дышала, загипнотизированная и испуганная. — Вот о какой любви пишут в книгах, — закончил он тихо. — Её нельзя объяснить с прагматичной точки зрения, как вы пытаетесь. В этом нет никакой логики. Если стоит предмету вашего обожания открыть рот, и интерес тут же улетучивается… это вовсе не любовь.       Смотря друг на друга, они оба тяжело дышали, ощущая внутри бурю эмоций. До побелевших костяшек Драко сжимал пальцами столовые приборы. Его светлые глаза, расширенные от напряжения, сейчас казались Гермионе почти чёрными, бездонными, как ночное небо над Йоркширом. — Вы вообще когда-нибудь любили, мисс Грейнджер? — хрипло, почти беззвучно выдохнул он.       Гермиона отпрянула, словно от удара. Горячая волна гнева захлестнула её. — Почему всем вдруг стало так интересно моё сердце? — выпалила она, и голос её дрогнул от обиды и уязвлённости. Ей вдруг отчаянно захотелось сбежать — от этого места, от этого разговора, от пронзительного взгляда, который видел её насквозь. Разве может человек чувствовать всё то, что бушевало сейчас в ней — этот хаос из гнева, любопытства и какой-то щемящей, незнакомой нежности? — Как только вы полюбите по-настоящему, — он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в самое сердце, — вы поймёте. И когда это случится… — его губы дрогнули в подобии улыбки, в которой было больше горечи, чем торжества, — я прошу вас об одном одолжении. Напишите мне. Всего одно короткое письмо. С одной-единственной фразой. Напишите: «Вы были правы».