ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

      Уайтхаус оставался пустым до конца апреля. Неоднократно, движимая чувством, коему она сама не могла дать имени, Гермиона совершала прогулки в окрестностях поместья. Особняк встречал её глухими, занавешенными тяжёлым штофом окнами, чья слепота казалась куда красноречивее всяких слов — он не вернётся.       Между тем из Лондона, а затем и из других городов, включая Лидс, стали доходить тревожные, хотя и смутные, вести о болезни, постигшей столицу. Сперва им не придавали особой веры, считая обыкновенной городской молвой, однако вскоре слухи обрели пугающую осязаемость: недуг поразил сперва местную молочницу, затем всю её семью, а после, с неумолимой последовательностью, распространился по всему Йоркширу. Угроза оказалась столь всеобъемлющей, что на время совершенно отвлекла умы от прежде занимавших всех волнений по поводу строительства железной дороги; теперь заботы и опасения общества обратились к куда более насущным проблемам.       С приходом мая холера начала отступать, оставляя после себя выжженную землю. Необъяснимая милость судьбы или простое везение уберегли дома Уизли, Грейнджер и Поттеров, но беда не пощадила многих их соседей и друзей. Скорбь приходила чужими письмами, запечатанными чёрной сургучной печалью, и тихими разговорами на пороге. Среди тех, кого забрала болезнь, оказался и Тристан Локсли. Он боролся несколько недель — время, растянувшееся в вечность для его отца, что в бессилии наблюдал, как угасает его мальчик. Гермиона узнала об этом на утренней службе и провела оставшиеся дни в слезах.       А затем, в середине мая, словно сама природа решила дать им передышку, весенние грозы уступили место безоблачному небу. Воздух наполнился теплом и запахом цветущего боярышника. С болезнью было покончено. И словно по негласному сигналу, едва спала волна скорби, Йоркшир с грохотом вернулся к своей прошлой жизни. С новой силой, отравленные горечью утрат, вспыхнули разговоры о железной дороге. Теперь протесты были жёстче, а глаза фермеров — твёрже. Потеряв так много, они яростнее цеплялись за то, что у них оставалось.       Мистер Уизли и Чарли предприняли несколько отчаянных попыток спасти родовое гнездо. Они ездили в Лидс, обивали пороги казённых палат, пытаясь заложить ферму государству, выпросить отсрочку или хоть какую-то льготу. Но их униженные просьбы разбивались о каменные лица чиновников и неповоротливые механизмы закона. И Гермиона всё чаще стала задумываться о своём возвращении в Котсуолд. — О чём ты думаешь, Джин-Джин?       Шестнадцатого мая, закончив с утренними хлопотами, они устроились на своём привычном месте — на белоснежном, прогретом солнцем песке, под защитой широких зонтиков. Джинни с торжествующим видом принесла старинный фарфоровый сервиз, и теперь они неспешно допивали уже третью чашку ароматного чая, вдыхая солёный воздух и слушая мерный шум прибоя. — Я хочу выйти замуж. — Джинни! — Гермиона фыркнула, легонько шлёпнув подругу полями своей соломенной шляпы. — Тебе всего шестнадцать. Это несерьёзно. — В августе мне исполнится семнадцать, Мими, — парировала та, накалывая на вилку кусочек засахаренного лимона и поднимая его к солнцу, словно совершая какой-то тайный ритуал. — К тому же, Гарри уже готов. А юноши, подобные ему, — она многозначительно посмотрела на Гермиону, — в наше время большая редкость. — Подобные ему? — переспросила Гермиона, откладывая книгу.       Джинни опустила вилку, и её лицо внезапно стало серьёзным, почти взрослым. — Он любит меня. — А ты? — мягко спросила Гермиона. — Кажется, и я тоже. — Джинни вздохнула, её взгляд устремился к горизонту. — Не знаю, Гермиона. Я — не ты. У меня никогда не хватит смелости провести жизнь в одиночестве, в погоне за какой-то… неведомой величиной. Моя мама прожила всю жизнь с отцом, вырастила нас. И я, возможно, хочу того же. Это не так уж и плохо. — Но, Джин… — Прекрати, Мими! — щёки Джинни, усыпанные веснушками, залились ярким румянцем. — Мне нравится, что Гарри любит меня. Мне нравится сама любовь, и ты не сможешь меня в этом разубедить. — Я и не пытаюсь, — покачала головой Гермиона. — Я лишь говорю, что сейчас у девушек может быть… иной путь. — Какой? Как твой? — Джинни повернулась к ней, и в её глазах вспыхнул внезапный вызов. — Вечно мечтать о карьере, о будущем, которого тебе никогда не достичь?       Лёгкая дрожь пробежала по спине Гермионы. Она открыла рот, чтобы ответить уклончивой шуткой, но в этот момент Джинни резко вскрикнула: — О, Боже!       Испуганная её тоном, Гермиона повернулась. Вдоль кромки прибоя, держа за поводья вороного жеребца, шёл Драко Малфой. На нём не было сюртука — лишь простая льняная рубашка, насквозь мокрая от солёных брызг и налипшего на ткань песка. Свои сапоги он нёс в свободно опущенной руке, и босые его ступни оставляли чёткие следы на влажном песке. Солнце золотило его волосы, и он был так ослепителен в этой небрежной, почти дикой простоте, что у Гермионы перехватило дыхание. А потом её взгляд скользнул дальше.       Едва поспевая за ним, по песку, увязая в нём каблучками, бежала девушка в роскошном платье нежно-розового цвета. Одной рукой она придерживала изящную шляпку, украшенную шёлковыми розами, а другой пыталась ухватиться за его рукав. Её звонкий, беззаботный смех нёсся по ветру, достигая их зонта. Гермиона не видела её лица, но сердце её сжалось от внезапной, острой боли. Незнакомка — стройная, светловолосая, с изящной линией плеч — была удивительно похожа на Асторию.       Драко шёл, устремив взгляд на влажный песок у своих босых ног, и на его губах играла улыбка — непривычно мягкая, нежная и до краёв наполненная безмятежным спокойствием. Гермиона, застыв, наблюдала за ним, и в её груди произошла странная, болезненная алхимия: два удара сердца — один от ревности, острой и едкой, другой — от опьяняющей, иррациональной радости от того, что он вернулся. — Милорд! — вдруг крикнула Джинни, взмахнув рукой.       Сначала он не понял, откуда донёсся голос, унесённый ветром. Но потом его взгляд нашёл их. Он встретился глазами с Гермионой — и замер. Улыбка сползла с его лица, словно её смыла внезапно нахлынувшая волна. Его черты снова застыли в привычной, мрачной маске, и он уставился на неё, будто пытаясь разглядеть каждую деталь.       Она сидела, прислонившись спиной к каменному выступу, обхватив колени руками. Её лицо было почти скрыто в тени зонта, но Драко ясно видел её широко распахнутые глаза, мягкие губы и упрямо вздёрнутый нос. Она напоминала испуганную птицу, застывшую в момент опасности. Ветер играл её распущенными волосами — он никогда не видел их такими. Они были цвета осенней листвы, цвета старого дерева, цвета горького шоколада и выдержанного виски — цвета всего, что он бессознательно любил в этой жизни. — Кто это?       Дафна дёрнула его за рукав, и только тогда он очнулся. — Уизли, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я рассказывал тебе о них. — А та девушка? Тоже Уизли? — Дафна нахмурилась. — Нет, — голос Драко прозвучал резко, и он окончательно отвернулся, разрывая зрительную связь с Гермионой. — Нет, это всего лишь… служанка. — Тем не менее, они нас заметили. Будет вежливо подойти и поздороваться, Драко. — Нет, прошу тебя, Даф… — Пожалуйста, Драко! — она надула губы. — Если уж я должна провести в Йоркшире всё лето, я хочу познакомиться с кем-то своего возраста. — Джиневра Уизли — не тот человек, с кем тебе стоит водиться. — Позволь мне самой решать, — отрезала Дафна.       И, не дожидаясь его согласия, она подобрала полы своего роскошного платья и решительно зашагала по песку в сторону двух девушек. Прокляв про себя её упрямство и собственную слабость, Драко позволил себе мгновение, чтобы собраться с мыслями, и тяжко зашагал следом. Каждый шаг по рыхлому песку давался ему с неожиданным трудом, будто невидимая сила пыталась удержать его на месте. И с каждым сокращающимся расстоянием сердце в его груди начинало биться с такой неистовой силой, что звон стоял в ушах, заглушая даже шум прибоя.       Он провёл долгие недели вдали, в душном, пропитанном смертью Лондоне, пытаясь убедить себя, что всё кончено. Что образ этой девушки с умными глазами — не более чем наваждение, порождённое одиночеством и скукой йоркширской глуши. Но стоило вернуться в Скарборо всего неделю назад, как призраки прошлого ожили с мучительной яркостью. Знакомый запах полыни и солёного ветра, крики чаек над утёсами, даже скрип половиц в Уайтхаусе — всё напоминало о ней. О том, как она спорила с ним, сверкая глазами, как стояла, промокшая до нитки, в заброшенной часовне, как смотрела на него с такой смесью страха и понимания, от которой сжималось всё внутри.       И вот она, сидит в нескольких шагах, настоящая. Он чувствовал, как стальные прутья, которыми он сковал своё сердце, с треском ломаются один за другим. И от этого осознания ему стало одновременно страшно и до головокружения легко. Все его попытки забыть, отрешиться, оказались жалкой ложью, которую он рассказывал самому себе. Он не просто помнил о ней. Он по-прежнему жаждал её присутствия с той же силой, с какой изголодавшийся человек жаждет глотка воды. — Прошу прощения, если мы нарушили ваш покой, — заговорил он прежде, чем открыла рот Дафна. — Мы хотели пожелать вам доброго утра.       Гермиона встала и присела в лёгком реверансе, всё ещё не сводя с него глаз. Джинни осталась лежать на одеялах, подперев голову руками. — Мистер Малфой! — весело фыркнула Уизли. — И миссис… — Лорд Малфой. И позвольте представить вам мисс Гринграсс. — Дафна. — Я Джинни, а это — Мими. Мы из Уизли-хауса. Вы надолго… в Йоркшире? — О, — Дафна мельком взглянула на Драко, а потом продолжила: — До конца августа. В сентябре начинается учёба, и я буду вынуждена уехать в Париж. — Париж! Как здорово. Будем рады, если вы придёте к нам на чай. Мистер Малфой уже бывал в нашем доме…       Щебетание юных леди растворилось в шуме прибоя, стоило Драко перевести взгляд на Гермиону. Ветер продолжал играть её распущенными волосами, развевал полы простого ситцевого платья, которое упрямо обвивало её ноги, одетые в простые полупрозрачные белые гольфы. Её стопы были босы, а туфли скромно стояли поодаль. Его взгляд, скользнув по изгибу ступни, плавно поднялся выше, задержавшись на полоске обнажённой кожи у бедра, видневшейся в разрезе платья — фасона, определённо предназначенного для скачек. Она ездит верхом? Мысль эта поразила его своей внезапной интимностью. — Приятно видеть вас в добром здравии, милорд. — Взаимно, мисс Грейнджер. Ваша семья… перенесла эпидемию без потерь? — О, да, благодарю вас. Мы все целы.       Неловкая пауза повисла между ними, наполненная всем невысказанным за месяцы разлуки. Смех Джинни и Дафны лишь подчёркивал напряжённость, сгустившуюся в их молчании. — Вы… останетесь в Скарборо до конца лета? — наконец выдохнула Гермиона. — Признаюсь, я не до конца уверен в своих планах. Сейчас мне необходимо часто бывать в Лондоне из-за предстоящего строительства. Здесь я… скорее, по причине мисс Гринграсс. Астория… — имя прозвучало тихо и безжизненно. Драко на мгновение опустил взгляд. — Астория скончалась ещё в апреле. От холеры. — О, Господи… — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. — Милорд… мне… мне так жаль. Это ужасно.       Импульсивно, повинуясь порыву сострадания, пересилившему все условности, она сделала шаг вперёд и на мгновение сжала его пальцы. Его рука была удивительно холодной, будто высеченной из того же мрамора, что и его лицо. И в тот же миг её охватило новое, леденящее душу осознание. Пока она стояла с ним в той часовне, пока он признавался ей в своём безумии, его невеста уже была мертва. Или умирала в тот самый момент. Волна стыда и ужаса накатила на неё, такая сильная, что у неё перехватило дыхание. Она почувствовала себя сообщницей в каком-то чудовищном преступлении. Её сердце, которое всего минуту назад трепетало от его близости, теперь сжималось от отвращения к самой себе. Она посмела думать о нём, желать его, в то время как он хоронил свою невесту. Разве её мысли, её тайные надежды не делали её в какой-то мере причастной к этой трагедии? Она резко отняла руку, будто обожглась. — Простите, — прошептала она, отступая на шаг, её лицо побелело. — Мне… мне действительно очень жаль. — Вам не за что извиняться, мисс Грейнджер. Вина за случившееся лежит исключительно на мне. Это я не уберёг её. — Он замолчал, глядя куда-то поверх её плеча. — Возвращаться в Лондон, когда уже ходили слухи, было верхом безрассудства. Но я был… — его взгляд на мгновение метнулся к её лицу, — я был несколько отвлечён. — Железной дороге всё же быть?       Драко горько усмехнулся, опустив голову. Позади него Ладон нервно фыркнул и дёрнул поводья, устав от неподвижного стояния под палящим солнцем. Мужчина на мгновение отвлёкся, проводя ладонью по шее коня. — Осталось завершить кое-какие формальности… — начал он, но был прерван. — Мими, ты слышала? — внезапно воскликнула Джинни. Оба вздрогнули, вырванные из своего тягостного уединения. — Миссис Забини устраивает в своём доме бал! Только для избранных. И Дафна пригласила нас! — Не думаю… — начала Гермиона, но её слова потонули в голосе Драко. — Я вынужден просить прощения, мисс Уизли, — произнёс он холодно. — Не уверен, что мисс Гринграсс имела право раздавать приглашения от имени миссис Забини. — Миссис Забини не будет против, Драко! — воскликнула Дафна, растерянная его строгостью. — Пожалуйста, не будь таким букой! Это всего лишь бал. Я просто умру от скуки, если там не будет ни одной леди моего возраста! — Мисс Уизли — не леди, Дафна, — произнёс он с убийственной, отстранённой вежливостью. — Она не принадлежит к нашему кругу. Её присутствие на таком мероприятии будет неуместно.       Слова прозвучали как пощёчина. Лицо Джинни залилось густым румянцем, стоило Дафне испуганно посмотреть на неё. Гермиона почувствовала, как горячая волна гнева поднимается у неё в груди. — Однако мы, в свою очередь, имеем полное право выбирать, куда нам ходить, — её голос дрожал от возмущения. — В отличие от людей вашего круга, милорд, вынужденных следовать утомительным условностям и проводить вечера в обществе, которое, я подозреваю, часто бывает невыносимым. — Верно, мисс Грейнджер, условностям, — парировал он с ледяной вежливостью. — Именно тому, что в принципе чуждо людям вашего… положения. — О, вероятно, вы забыли, что именно Уизли оказали вам помощь после того самого нападения? — Нападения? — он презрительно усмехнулся. — Это была жалкая попытка добиться своего низменным способом. Большинство семей в Йоркшире — необразованное стадо, требующее твёрдой руки. Или вы уже забыли, как чуть не погибли в том пожаре, устроенными теми же простаками? — Простаками? — голос Гермионы сорвался на высокую, гневную ноту. — Так вот как вы нас называете? — Вас, мисс Грейнджер, я называю иначе.       Разгорячённые спором, они невольно сделали шаг навстречу друг другу. Гермиона, чтобы встретиться с его взглядом, была вынуждена запрокинуть голову. Её сердце яростно стучало где-то в горле. — И как же, позвольте узнать? — Боюсь, — его взгляд на мгновение соскользнул на её губы, — подобные слова не произносят в приличном обществе. У мисс Дафны ещё не окрепший ум. — Он сделал последний шаг, сократив расстояние между ними. Его пальцы, быстрые и уверенные, отбросили непослушную прядь её волос за ухо. Его шёпот был таким тихим, что лишь одна она могла его услышать: — Я скучал по нашим… разговорам, мисс Грейнджер.       По её коже мгновенно побежали мурашки. Она застыла, едва дыша, её лицо оказалось так близко к его щеке, что она почти чувствовала исходящее от него тепло. Дикое, примитивное желание ударить его сплелось с ещё более безумным, непреодолимым желанием ощутить вкус его кожи. Жар стремительно разлился по всему её телу. Но в этот миг с утёса донёсся громкий крик, заставивший их резко, почти болезненно, отпрянуть друг от друга. — Джинни! Гермиона! — Наверху, прикрывая ладонью глаза от солнца, стоял Чарли и вглядывался в их фигуры. — Мама велела возвращаться!

***

— Самоуверенный, высокомерный… — Гермиона нервно вышагивала по комнате, её платье вздымалось с каждым резким поворотом. — Самовлюблённый идиот! Хам! Как он посмел? «Простаки»? Кто дал ему право так отзываться? Лорд! Да вы никакой не лорд…       Джинни, утомлённая солнцем и ветром, полулежала на подушках и следила за подругой поверх раскрытого французского романа. С момента их возвращения прошёл уже час, и она давно забыла обидные слова Малфоя. Гермиона же, едва переступив порог, принялась яростно спорить с призраком мужчины, что, сперва забавляло, теперь же начинало действовать Джинни на нервы. — Надеюсь, ты в курсе, что он тебя не слышит, Мими? — Я в курсе, Джин. — Гермиона швырнула перчатки на прикроватный столик и плюхнулась в шаткое трёхногое кресло в углу. — Я просто не понимаю, почему ты не возмущена? — Потому что мне плевать, что думает о нас какой-то Малфой. Сейчас на кону куда более важные вещи. — Например? — Моё замужество, Мими! — Джинни отложила книгу, и её лицо стало серьёзным. — Если Гарри не поторопится, а ферму продадут, маме с папой придётся продать и дом. Я должна выйти замуж, чтобы у меня было хоть какое-то будущее. Иначе мы уедем в Лидс к Рону, и я буду работать на какой-нибудь льняной фабрике, пока не умру от чахотки.       Она с силой захлопнула книгу и швырнула её в угол комнаты. Гермиона невольно вздрогнула. По загорелым щекам Джинни потекли слёзы. — Я ненавижу его! Только за то, что он так спокойно отнимает у нас дом. Я готова разорвать его на части, Гермиона. — О, Джинни! — Та подошла к кровати и присела на край; Джинни тут же уткнулась лицом в её плечо. — Может быть, ещё можно что-то сделать? — Чарли сказал, что сделал всё возможное. Бумаги чисты, они действуют по закону. И это, якобы, поможет Йоркширу «развиваться». — Джинни горько усмехнулась, её голос дрожал. — Лорд Малфой предусмотрел все лазейки.       Она замолчала, всхлипывая. Жизнь до всех этих событий казалась такой простой, светлой и беззаботной. Да, она переживала, что братья навещают их нечасто, но теперь это казалось сущей безделицей по сравнению с угрозой потерять землю, которую их семья обрабатывала поколениями. Ничего, кроме горя, эта проклятая железная дорога им не принесла. Джинни в очередной раз подумала, как хотела бы родиться в благородной богатой семье, вроде Гринграссов, и беспокоиться лишь о том, модная ли на ней шляпка и сколько детей она хочет завести. Она, пожалуй, была бы даже готова выйти замуж за какого-нибудь высокомерного идиота вроде Драко Малфоя. — Как только он тогда появился в нашем доме, я сразу почувствовала, что он перевернёт нашу жизнь. — Это точно, — задумчиво произнесла Гермиона, думая о своём. — Зато ты успела назвать его «очкастой свиньёй».       Джинни хихикнула, вытирая слёзы. — Я бы и сейчас не задумываясь повторила. — О, миссис Уизли сошла бы с ума. — Плевать! Сейчас бы она меня точно поддержала. — Внезапно Джинни села ровно и лукаво посмотрела на Гермиону, смахивая последние капли слёз. — А что, если мы ему отомстим? Явимся на этот его бал и покажем, чего на самом деле стоят «простаки»? — Что ты имеешь в виду? — Давай заставим его влюбиться в тебя, Мими! — Джинни… — Гермиона приложила тыльную сторону ладони ко лбу подруги. — У тебя жар? Это звучит безумно. Лорд Малфой никогда… никогда не влюбится в меня. Ты же слышала, что он сказал о нас? И чем это поможет? — Ты — красавица и умница. И я же вижу, как он на тебя смотрит. Да, он никогда на тебе не женится, но он же типичный избалованный аристократ. Ему льстит внимание любой симпатичной девушки. Крутись вокруг него, воркуй, заставь его поверить, что ты сходишь по нему с ума. А когда он признается… ты просто рассмеёшься ему в лицо. — Как бы потом над нами не посмеялись, Джин. — Это просто шалость, Мими! Я же не заставляю тебя по-настоящему влюбляться. Это было бы… мерзко. Мы просто заставим его отказаться от железной дороги. — С чего ты взяла, что он уже не влюблён в кого-то? — Гермиона запнулась, внезапно вспомнив об Астории.       В памяти всплыл её образ на ужине — ослепительная, грациозная, невероятно спокойная. Если бы у них было время узнать друг друга получше, Гермиона была уверена, они бы непременно поладили. От леди Гринграсс исходила такая умиротворяющая, женственная энергия; она совсем не казалась высокомерной. Разве что в самом начале — но, вероятно, это был лишь защитный механизм, привитый всем женщинам её круга.       Дафна, должно быть её сестра, была полной противоположностью — живой, непосредственной, больше похожей на Джинни. И между ней и лордом Малфоем явно существовала какая-то особая связь. Он явно позволял ей гораздо больше, чем кому бы то ни было. Возможно, они бы даже могли подружиться. В Дафне, как и в миссис Забини, не чувствовалось той ядовитой предвзятости, которую они так часто встречали в высшем обществе. — Я не могу быть настолько жестока ни к кому, Джинни. Я попробую просто поговорить с ним. Убедить. — И ты думаешь, он станет тебя слушать? — Джинни покачала головой. — Нет, не думаю, — честно призналась Гермиона. — Но то, что ты предлагаешь… это неправильно. — Иногда, Мими, твоё благородство бывает чрезмерным, — вздохнула Джинни, откидываясь на подушки.       Обе замолчали, каждая погружённая в свои мысли. Гермиона в очередной раз ощутила себя заложницей своего положения, заложницей собственного сердца. Она была готова признаться себе — окончательно и бесповоротно — что влюблена в лорда Малфоя. Глупо было продолжать обманывать себя. Но признаться в этом Джинни, а уж тем более ему самому, она не могла. Если бы младшая Уизли знала, о чём она на самом деле думает, и насколько её собственный план был ей близок! Не то чтобы она верила, что Малфой влюблён — он никогда не говорил этого прямо. Но в часовне… в часовне он признался, что думает о ней.       Стоит попытаться поговорить с ним, — упрямо подумала она. Она сказала Джинни правду — он вряд ли её послушает. Но по крайней мере, она попытается. Она приложит все силы, всю свою страсть и весь свой ум, чтобы достучаться до него. Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как решимость наполняет её. Ей так же невыносимо больно было думать о потере Уизли-хауса, как и самой семье. Этот дом стал для неё убежищем, а эти люди — семьёй. И если её чувства к Драко были её личной битвой, то спасение их дома было битвой, в которой она была обязана принять участие. Честно.