ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

Лондон — Благословите меня, Отче, ибо я согрешил. Я желаю исповедаться. — Приблизься к Господу, сын мой. Его милосердие безгранично. Что тяготит твою душу? — Я думаю о девушке. Не так, как подобает джентльмену. Я пробуждаюсь от образов, что позорят меня. Я помню изгиб её бедра под тонким шёлком, очертания которых мои пальцы представляют с мучительной чёткостью. Я чувствую на губах призрак тепла её кожи, вспоминаю, как пульс бьётся в ямочке у ключицы. Её запах преследует меня, стоит лишь закрыть глаза. Её голос звучит в моей голове днём и ночью. — И что же ты видишь греховного в красоте творения Господня, сын мой? Быть может, то, что ты ощущаешь, и есть та самая любовь, что движет солнце и светила, ниспосланная тебе свыше? — Мои мысли — не любовь. Они — похоть. Они — одержимость. Они — грех, который я лелею в своём сердце, вместо того чтобы изгнать его. Моя невеста… моя невеста, данная мне перед Богом, умирает от лихорадки в миле отсюда. А я… я сижу здесь, и всё, о чём я могу думать, — это о другой. Я чувствую себя ничтожеством. Прокля́тым ничтожеством.       Вечерние лучи солнца, густые и тяжёлые, как расплавленное золото, пробивались сквозь высокие витражи Собора Святого Павла. Они разрезали сумрак нефов длинными, косыми столпами, в которых медленно кружилась пыль веков. Воздух был холодным и густым, пропахшим воском, ладаном и влажным камнем. Где-то в вышине, в подкупольном пространстве, терялся отзвук случайного шага, и этот вечный, приглушённый гул давил на плечи, как тяжёлая, незримая мантия.       Они сидели в исповедальне — тёмной, дубовой, уходящей резными спиралями в полутьму. Драко стоял на коленях на твёрдой деревянной скамье. Лоб он прижал к прохладной, отполированной временем решётке, за которой царила непроглядная темнота.       Пальцы, сжимавшие край исповедальни, были белы от напряжения. Каждый его вздох отдавался глухим эхом в этом замкнутом пространстве, смешиваясь с тихим, ровным дыханием по ту сторону решётки. Там, в своей части кельи, сидел священник. Его фигура была не более чем тёмным, неясным силуэтом, смутно угадывающимся за ажурной перегородкой. Свет от далёкой алтарной свечи, пробиваясь сквозь резные прорези, отбрасывал на лицо Драко причудливые узоры — полосы света и тени, которые ложились на его черты, подчёркивая бледность кожи. — Господь видит не только грех, сын мой, но и раскаяние, что жжёт тебя изнутри очищающим огнём. Ты назвал свои мысли одержимостью. Но не одержимость ли — твоя вина?       Драко сжал веки, пытаясь прогнать навязчивый образ. — Она… повсюду. Я пытаюсь молиться, а вижу её взгляд. Я читаю деловые бумаги, а в цифрах читаю изгиб её улыбки. — А твоя невеста? Ты говорил, она больна. Твои мысли были с ней в эти дни?       Молчание Драко было красноречивее любых слов. Оно было горьким, постыдным признанием. — Ты страдаешь от разрыва меж долгом и желанием, — продолжал священник. — Это мука многих. Но грех — не в самом чувстве, а в том, куда ты его направишь. Предашь ли ты данное слово? Или же обратишь эту страсть в силу, чтобы исполнить свой долг с ещё большей верностью? — Как? Как можно обратить этот… этот хаос во что-то доброе? — Служением, сын мой. Самой твоей невесте. Ей нужен сейчас не жених, разрывающийся между двумя женщинами, а опора и защита. Иди к ней. Ухаживай за ней. Дай ей всё своё внимание, всю свою силу. Вложи в это всю ту страсть, что терзает тебя. И тогда, быть может, Господь обратит остаток твоего смятения в милосердие, а твою боль — в сострадание. Помолимся же о ней.       Слова священника ещё висели в прохладном воздухе собора, когда Драко вышел из полутьмы нефов на паперть. И его, словно физической волной, окатило удушающей реальностью. Лондон изменился. Воздух, обычно пропахший угольной гарью и речной сыростью, был теперь густым и едким — пахло уксусом, дымом горящих ароматических трав и чем-то сладковато-отвратительным, первобытным страхом. Город лихорадочно суетился: повозки неслись с тревожной скоростью, люди с закутанными лицами шарахались друг от друга. На дверях некоторых домов алели зловещие меловые кресты.       «Астория больна». Слова мистера Гринграсса, которые лорд Малфой тщетно пытался задавить яростью и страстью, обрушились на него сейчас с леденящей, окончательной силой. Холера. Не абстрактная угроза, а болезнь, не щадящая ни титулов, ни состояний, способная за часы превратить жизнь в смерть. Резким жестом он подозвал свою карету, стоявшую в отдалении. Кучер, с испуганным и осунувшимся лицом, полузакрытым тряпицей, уже ждал его. — В дом Гринграссов, — выдохнул мужчина, едва запрыгнув внутрь и с силой захлопнув дверцу.       Карета рванула с места, и он откинулся на спинку сиденья, грудь вздымалась от прерывистого дыхания. Весь его внутренний конфликт, все терзания о долге и запретной страсти, показались вдруг жалкими, ничтожными играми в песочнице на краю пропасти. Пока он мучился своими «греховными» мыслями о Гермионе, его невеста, женщина, с которой он был связан словом и долгом, возможно, умирала.       Он смотрел в окно на мелькающие улицы — на запертые лавки, на группы людей, что-то испуганно обсуждавших, на одинокую детскую игрушку, валявшуюся в сточной канаве. В ушах стоял навязчивый, тревожный звон — больна, больна. Он был растерян, унизительно слаб. Карета, подскакивая на булыжнике, отбрасывала его к кожаной спинке сиденья, но он не ощущал толчков — лишь оглушительную тишину в ушах, прерываемую стуком собственного сердца.       Он прижал пальцы к векам, силой надавив на глаза, пытаясь физически выдавить из себя хоть что-то — слезу, крик, хоть малейшее проявление чувств, которое доказало бы, что он ещё жив, что он человек. Но за веками была лишь сухая, жгучая пустота. Его губы и подбородок предательски дрожали, но слёзы не приходили. Они не приходили никогда.       Драко не плакал даже тогда, когда умерла Нарцисса. Помнил, как стоял у её постели, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он лишь смотрел, окаменевший, чувствуя, как что-то в нём навсегда застывает, превращается в лёд. Слёзы были роскошью, которую Малфои не могли себе позволить. Признаком слабости. Позором. И сейчас, когда страх сжимал горло ледяной рукой, а в груди выла настоящая, животная паника, его тело отказывалось подчиниться. Оно продолжало держать оборону, как годами обученный солдат. Это было хуже, чем плач. Это была немая агония, пытка сухого колодца, из которого невозможно излить даже горечь. И самое страшное заключалось в том, что в этой пустоте, среди страха за Асторию и стыда за себя, проступал ещё и горький стыд за эту самую пустоту. За то, что он, как и его отец, оказался неспособен на простую, человеческую боль.       Ему показалось, что экипаж затормозил буквально через мгновение, будто время спрессовалось в тугой комок тревоги. Едва кучер, бледный как полотно, распахнул дверцу, Драко почти вывалился наружу, под низкое, свинцовое лондонское небо. Это был худший апрель в его жизни.       К небольшой, выкрашенной в тёмно-зелёный цвет двери симпатичного коттеджа, робко прятавшегося за стеной молодых клёнов с едва распустившимися липкими листьями, вела узкая, извилистая дорожка из потёртого камня. Он прошёл по ней, не видя ничего вокруг, будто это была дорога на эшафот. Два удара дверным молотком — тяжёлыми, отрывистыми — прозвучали как выстрелы в звенящей тишине.       Ему открыла сухая, словно сложенная из пергамента и теней, старушка. Миссис Хиггс. Она служила у Гринграссов ещё тогда, когда Астория была младенцем. Сегодня её лицо, обычно строгое и невозмутимое, было опухшим и беззащитным от слёз, а в глазах стояла такая бездонная скорбь, что у Драко похолодело внутри. Она безмолвно отступила, пропуская его в гробовую тишину прихожей. И в тот же миг в него с размаху врезалось чьё-то тёплое, трепещущее тело, безумно запутавшееся в складках его дорожного плаща. — Драко! — голос Дафны сорвался на визгливый, истеричный шёпот. Она вцепилась в него так, будто он был единственной скалой в бушующем море, а её пальцы, цепкие и дрожащие, сжимали ткань его сюртука с отчаянной силой. — Драко, она… она не просыпается! Она вся горит, а они говорят, нужно пить уксус… Это ужасно! — Её слова тонули в рыданиях.       Он стоял, ошеломлённый, не в силах поднять руки, чтобы обнять её. Следом за Дафной, из бокового проёма, ведущего в гостиную, выплыла, словно тень, леди Гринграсс. Она была облачена в чёрное бархатное платье, усеянное крошечными бисеринами, что мерцали, как слёзы в тусклом свете прихожей. Высокий, глухой воротник обрамлял её бледное, исполненное достоинства лицо — лицо, удивительно и жестоко похожее на Асторию. — Вы наконец прибыли, милорд, — её голос был ровным, отполированным, как галька, но в его глубине слышался ледяной укор. В нём читался весь долгий путь от Скарборо, все часы, проведённые не у постели её дочери. — Я был в соборе, — выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим. — Молился о её… — он запнулся, не в силах выговорить «выздоровлении», ибо это звучало бы как насмешка над реальностью, — о её здоровье. И просил назначить службу. — Спасибо. — Она протянула изящную, бледную руку в чёрной кружевной перчатке: — Дафна, помоги мне       Девушка с тихим всхлипом буквально отлипла от него. Она, смиренно опустив голову, подошла к матери. Та мягко обхватила её лицо руками, ласково чмокнула в лоб и, не глядя больше на Драко, увела её за собой в полумрак гостиной, позволив ему остаться наедине со своей тягостной неловкостью и виной.       Экономка забрала его плащ и дорожную сумку. Растерянный, он ещё какое-то время стоял посреди прихожей на узорчатом полу, прислушиваясь к звукам этого замершего дома. Откуда-то сверху, сквозь потолок, доносился приглушённый, монотонный женский голос — должно быть, сиделка читала молитвы.       Он почувствовал себя чужим, незваным гостем на собственном жизненном рубеже. Его пальцы бессознательно сжались, и он сделал шаг вперёд, к лестнице, чувствуя, как каждый мускул в его теле сопротивляется этому восхождению, этому свиданию с тем, от чего он бежал всю свою жизнь — с беспомощностью и тлением.       Драко поднялся по лестнице, и запах ударил в ноздри с новой, отвратительной силой. Здесь витал тяжёлый, сладковато-гнилостный миазм, смешанный с едкой вонью рвоты и человеческих испражнений. Из-за одной из дверей доносился слабый, прерывистый стон. Дверь в спальню Астории была приоткрыта. Мужчина оттолкнул её, и картина, открывшаяся ему, врезалась в сознание с чёткостью кошмара.       Комната была залита тусклым светом. На кровати, с которой сняли всё лишнее, оставив лишь простыни и клеёнку, лежала Астория. Скорее, это была её тень, её измученная копия. Лицо, когда-то цветущее и нежное, было серым, восковым, заострившимся. Глаза были запавшими и блестели нездоровым, лихорадочным блеском. Её прекрасные светлые волосы, всегда уложенные с безупречной элегантностью, были сбиты в мокрый, безжизненный комок на подушке. Рядом, в тазу, плавало что-то жидкое и белёсое — вода с примесью риса. Воздух над ним колыхался от зловония. Сиделка, утомлённая женщина в простом платье и фартуке, с тряпичной повязкой на лице, подняла на него усталый взгляд. Она выжимала в миску с водой губку, которой, видимо, обтирала тело больной. На полу, рядом с кроватью, стоял ночной горшок. Он был полон. — Милорд, вам не следовало бы здесь быть.       Драко не мог отвести взгляд. Он смотрел, как грудь девушки судорожно вздымается в попытке вдохнуть, как её пальцы, тонкие и бледные, как когти птицы, бессильно царапают мокрую простыню. Слышал булькающий, хриплый звук, вырывающийся из её горла при каждом выдохе. Это была холера. Не романтичная чахотка из романов, уносящая героинь в бледной и прекрасной дымке. Это была грязная, унизительная, стремительная смерть. Она высасывала из тела всю жизнь, всю влагу, превращая человека в сморщенную, испражняющуюся оболочку за считанные часы.       Он думал, что готов. Но он не был. Не был готов к этому животному ужасу, к этому физиологическому отвращению, смешанному с леденящей душу жалостью. — Врач? — выдавил он. — Был, — коротко ответила сиделка, снова наклоняясь к Астории, чтобы промокнуть её потный лоб. — Сделал, что мог. Кровопускание. Опиум, чтобы унять спазмы. Теперь только ждать и молиться.       Кровопускание. От этой варварской практики, от мысли, что они истощили её и без того обескровленное тело, у Драко сжалось сердце. Он стоял, беспомощный и ошеломлённый, в нескольких шагах от девушки, которая должна была стать его женой, и ничто не могло остановить то, что происходило на этой кровати. Сиделка, видя его бледность и оторопевший, полный неподдельного ужаса взгляд, молча, с выражением глубокого неодобрения, прикрыла дверь.       Сдерживая рвотный позыв, Драко судорожно прижал ладонь ко рту и носу, зажмурился и пошатнулся, опираясь плечом о стену, чувствуя, как по спине растекается ледяной пот. В ушах зазвенело. Он думал, что приедет рыцарем, опорой. А вместо этого его первым побуждением было бежать. Бежать прочь из этого дома, из этого города, и дышать, пока его собственные лёгкие не очистятся от этого жуткого запаха смерти.       Одурманенный, Драко спустился вниз, вошёл в гостиную, где недавно исчезли женщины, и на негнущихся ногах рухнул в ближайшее кресло, закрыв лицо ладонями. В комнате царил полумрак. Тяжёлые портьеры были задернуты, а свечи, видимо, недавно потушенные, испускали ленивый, полупрозрачный дымок, который висел в зябком воздухе призрачными спиралями. Камин был пуст и тёмен, словно чёрная провалившаяся глотка. — Судьба удивительно жестока к нам, мой мальчик, — раздался тихий, разбитый голос рядом, заставивший Драко вздрогнуть. — Моя девочка… моя славная, милая доченька. Почему именно она?       В соседнем кресле, утопая в его глубоких объятиях, сидел мистер Гринграсс. Он облокотился на высокие подлокотники, и его пальцы бесцельно вертели пустой хрустальный бокал, на дне которого болтались жалкие остатки коньяка. Он смотрел на бледные отсветы в хрустале опухшими, покрасневшими глазами, в которых не осталось ничего, кроме невыносимой боли. — Вероятно, это мы виноваты, Драко, — лихорадочно продолжал он. — Мы решили отнять у людей их дома, их жизнь… и теперь расплачиваемся подобным образом. Господь карает нас за чудовищные деяния. — Не думаю, что причина в этом, сэр. У болезней удивительное свойство — им плевать на добро и зло. Они приходят без разбора. — Разве моя Астория заслужила подобное? — голос старика дрогнул. — Никто не заслужил. — Нет! — мистер Гринграсс резко поднял на него взгляд, и в его глазах вспыхнула отчаянная, иррациональная ярость. — Нет, нет, ответь мне, разве моя доченька сделала что-то плохое? Разве она не была самым добрым, самым светлым ангелом?       Прежде чем Драко смог найти что сказать, раздался тяжёлый, отмеряющий шаги стук каблуков по паркету. Миссис Гринграсс, похожая на измождённый призрак в своём чёрном бархате, остановилась у сервировочного столика. Её движения были резкими, угловатыми. Она схватила тяжёлый хрустальный графин и с силой налила себе полный стакан тёмного, почти чёрного вина. Её тонкие руки с полупрозрачной кожей были исполосованы выступившими венами и глубокими морщинами. Казалось, за эти часы она постарела на двадцать лет. — Ты спрашиваешь не у того человека, — вдруг зашипела она, поворачиваясь к ним. — Вероятно, что-то всё же в нашей дочери было такое… что лорд Малфой даже не захотел брать её в жёны. Кормил обещаниями. Унижал своим безразличием. — Она сделала глоток вина и совсем без манерно вытерла каплю с подбородка дрожащими пальцами. — Она плакала, когда вернулась сюда. Каждую ночь. — Прекрати, Ала́ния, — голос мистера Гринграсса прозвучал устало. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя и горе, и это унизительное выяснение отношений. — Я уверен, у Драко были свои на то причины. Верно? Мы хотели сначала завершить строительство железной дороги. Придать всему прочную основу.       Миссис Гринграсс фыркнула, резко отвернувшись к окну, и почти залпом допила вино, содрогаясь от его горечи. — Или же, — её голос был пропитан желчью, — лорду Малфою просто нужны были наши деньги. — Мои деньги, если уж на то пошло, дорогая! — старик Гринграсс внезапно вскипел, его горе на секунду уступило место старой, как мир, супружеской обиде. — Если ты забыла, твоя семейка не оставила тебе и гроша за душой! — Прекратите! — Голос Дафны, звонкий и надтреснутый от слёз, отразился от хрусталя и взлетел к потолку, украшенному лепниной. Она стояла в дверях, бледная, в своём безупречном тёмно-бордовом платье, сжав кулаки. — Прекратите ссориться! Вы вечно делаете это, стоит произойти чему-то плохому! Мы должны держаться друг за друга сейчас. — Её взгляд, полный детской веры и отчаяния, упал на Малфоя. — И Драко — джентльмен. Он никогда бы не стал порочить имя моей сестры или пользоваться нашей семьёй! Он любит её!       Все взгляды устремились к нему, и под их тяжестью он ещё больше сполз в своём кресле, горбясь и до боли сжимая челюсти. В висках стучало: «Неужели они могут сомневаться?». Конечно, он любил Асторию. Так же, как любил Эдварда, и Теодора, и Пэнси — всех, с кем рос, к кому привык, с чьими семьями был переплетён невидимыми нитями. Она была частью его пейзажа, его мира. Возможно, он не любил её так, как она того заслуживала и жаждала. В этом он перед ней и перед собой никогда не был честен. Но он испытывал к ней тёплую, постоянную нежность, благодарность за её неизменность и уважение к её безупречности.       Она была одной из тех, в ком он никогда не сомневался — в её манерах, чистоте, уме. Всю свою жизнь он знал, что их судьбы связаны. Так хотела его мать, и поэтому он сделал предложение. И он сам хотел этого. С той лишь разницей, что… он боялся. Боялся той тёмной одержимости, что погубила его отца. И этого он так и не рассказал ей. Они были знакомы целую вечность, а он ни разу не открылся ей по-настоящему, как вывалил душу другой после нескольких недель знакомства. Да. Он предал Асторию. Этим позорным, грешным облегчением, что теперь ему не нужно будет притворяться. Он поднял голову и встретился взглядом с миссис Гринграсс. Его глаза были сухи и пусты. — Я буду здесь, рядом с ней, миледи, — сказал он сухо. — Хотите вы этого или нет. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы она знала, что я здесь. Всё остальное — не ваше дело.       Не удостоив лорда Малфоя и взглядом, Алания выплыла из гостиной, и мистер Гринграсс, видимо, терзаемый виной, безропотно последовал за женой. Дафна осталась с Драко. Опустившись на подлокотник его кресла, она обхватила его предплечье своими тонкими, почти детскими руками и положила голову ему на плечо. Он почувствовал слабый, горьковато-цветочный аромат духов, явно принадлежавших Астории, и его губы сами собой дрогнули в усталой, печальной улыбке. Они вечно ссорились из-за этого — Астория любила эти насыщенные, зрелые парфюмы, а он в шутку уверял, что она пахнет, как его бабушка. — Мне страшно, — прошептала девушка. — Мне тоже.

***

      После той встречи в заброшенной часовне мысли Гермионы превратились в хаотичный вихрь, где кружились обрывки фраз, вспышки его взгляда, память о его прикосновении. Она просыпалась с его именем на губах и засыпала, пытаясь разобраться в хаосе собственных чувств. Она корила себя за это наваждение, за постоянное, навязчивое томление, но была бессильна перед ним. И делиться этими смутными, тревожными догадками ей было не с кем. Неужели это и есть та самая любовь, о которой она читала в романах, — всепоглощающая и безрассудная?       Сегодня, как и всю предыдущую неделю, небо над Йоркширом было ясным и бездонным. Они с Джинни, следуя новой привычке, чаще отправились к морю. Наблюдая за чайками и играя в нелепые игры, придуманными Джинни, можно было на время забыть о тревогах. Закончив с утренними хлопотами, они прихватили из сада плетёные кресла и, укутавшись в уютные пледы, устроились у самой кромки прибоя. Подолы их платьев уже промокли от солёных брызг, а в ушах стоял оглушительный гул накатывающих волн, но они не спешили уходить, наслаждаясь долгожданным теплом. Рыжеволосая девушка вскоре задремала, уронив голову на сложенные на ручке зонта руки. И Гермиона, воспользовавшись минутой уединения, как делала и в предыдущие дни, бережно вынула из своей вязаной сумочки — подарка миссис Уизли в благодарность за платок из Лидса — маленький лакированный глобус.       Повесив тонкую цепочку на пальцы, она отпустила шар. Тот, покачиваясь, застыл в воздухе и медленно закрутился, словно юла, ловя и дробя солнечные лучи в тысячи крошечных бликов. Подняв его на уровень глаз, Гермиона принялась изучать изящно выведенные континенты и изгибы морей. Она воображала, в каких из этих мест довелось побывать лорду Малфою в его юности — на парижских бульварах, под жарким солнцем Италии или в туманных высокогорьях Шотландии. Но куда важнее географии был другой вопрос: каким человеком он был тогда? И что с ним случилось?       В часовне, охваченный порывом, он обмолвился, что боится стать чудовищем, как его отец. Эти слова въелись в её сознание глубже всех других. Она пыталась осторожно расспросить мистера и миссис Уизли, но они лишь разводили руками. История эта, по их словам, была полна тёмных слухов, и никто не знал доподлинно, что же произошло на самом деле. Все знали лишь, что Нарцисса умерла, а вскоре за ней последовал и Люциус.       Но одна деталь не давала ей покоя и настораживала больше всего. Как однажды, мимоходом, обмолвился мистер Уизли, у матери Драко был фамильный склеп, а вот отец… отец был похоронен в ином, неприметном месте. Эта мысль будто заноза засела в сознании Гермионы. Почему? Что означала эта разлука даже после смерти? Её снедало жгучее, почти болезненное любопытство, смешанное с содроганием. Она вглядывалась во вращающийся глобус, будто в хрустальный шар, надеясь разглядеть в его блеске тени прошлого, сформировавшие того самого человека, чей образ она не в силах была изгнать из сердца. — Что это? — внезапно прозвучал прямо над ухом голос Джинни.       Гермиона испуганно вздрогнула, и пальцы инстинктивно сомкнулись вокруг глобуса, пытаясь спрятать его. — Мими! — рассмеялась девушка, выхватывая ларец из её сжатой руки. — Не прячь! Какая прелесть! — Это просто безделушка, — сдалась Гермиона, чувствуя, как жар разливается по щекам. Она смотрела, как подруга вертит шар в руках. — Нашла… в одной лавке. Отдали почти даром. — Вау! — воскликнула Уизли, и её глаза загорелись азартом. — Это же тайник! Смотри!       Проворные пальцы Джинни нащупали почти невидимый шов, провернули половинки глобуса друг относительно друга — и раздался тихий, но отчётливый щелчок.       Гермиона невольно затаила дыхание. Она сама ещё ни разу не открывала его, не решаясь нарушить хрупкую границу между его миром и своим. Внутри, в бархатной полости, лежало, сверкая холодным, сдержанным огнём, кольцо. Не броское, но безупречное в своей элегантности. Тонкий ободок из белого золота держал единственный, но крупный и чистый сапфир тёмно-синего, почти ночного цвета. Камень был окружён крошечными бриллиантами, похожими на россыпь звёзд вокруг глубокого неба. Сердце Гермионы будто остановилось, а потом рванулось с такой силой, что перехватило дыхание. — О, Господи… — прошептала Джинни, её глаза стали круглыми. — Мими, оно же… обручальное!       Гермиона не могла оторвать взгляд. Он был прав. Он и впрямь был безумен. Он отдал ей это. Символ обещания. Символ долга, от которого он бежал. Забыл ли он его в кармане в час смятения? Или… или в последний момент, стоя с ней в часовне, он осознал, что хочет предложить его ей, и отдал единственное, что у него было, — как сумасшедший, неуместный залог своих чувств? Она медленно, почти с благоговением, забрала у Джинни шар и захлопнула его, навсегда скрыв от глаз сияющий камень. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Вероятно, кто-то случайно положил его туда, — выдохнула Гермиона, сама не веря собственным словам. Эта ложь повисла в воздухе звенящей, прозрачной плёнкой. — Случайно? — Джинни фыркнула, но в её глазах читалось не столько недоверие, сколько азарт охотницы, учуявшей дичь. — Оно же очень дорогое, Мими. Стоит вернуть его в тот магазин и найти владельца. — Она прищурилась, пристально глядя на подругу. — Ты же точно его купила, и оно не принадлежит, например, одному высокомерному чудовищу из Уайтхауса?       Сердце Гермионы ёкнуло, уходя в пятки. — Что за глупости, Джин-Джин. — Конечно, глупости, — легко согласилась та, откидывая рыжую прядь. — Просто он первый, кто пришёл мне в голову. Кстати, вчера утром в церкви я подслушала, что он уехал в Лондон и не вернётся до конца весны. Хотя, поговаривают, что не вернётся вообще, — она понизила голос до доверительного шёпота, — так как его невеста предпочитает столичную жизнь нашей провинции.       Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она изо всех сил сдерживала себя, чтобы не расспросить подробности. Вместо этого она лишь кивнула, делая вид, что её это мало интересует, и отвела взгляд на линию горизонта, где небо сливалось с морем.       Это кольцо — всего лишь случайная ошибка, нелепое стечение обстоятельств. Острое, щемящее желание расплакаться подкатило к горлу, сдавив его. Она до боли прикусила язык, чувствуя солёный вкус крови, и заставила себя улыбнуться, ощущая на своём профиле тяжёлый, подозрительный взгляд Джинни. Даже в своё отсутствии Драко Малфой продолжал сводить её с ума.