ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ГЛАВА

      Селвин вплыл в библиотеку первым, без церемоний заняв место на низком диванчике у окна. Сохраняя мрачное молчание, он кивнул обоим и, сложив руки на груди, уставился на свои собственные колени. Вслед за ним явился лорд Нотт — полная противоположность своему спутнику. На его лице играла беззаботная улыбка, и, пританцовывая на ходу, он сначала галантно кивнул Гермионе, а затем, шлёпнув Драко по плечу с фамильярностью старой дружбы, развалился рядом с Эдвардом. — Что это у вас тут? — он указал подбородком на импровизированные ворота. Лукавая улыбка расползлась по его лицу, когда он заметил молоток, всё ещё зажатый в руках Гермионы. — Вы исполнили моё поручение? — холодно спросил Драко, переводя тяжёлый, не допускающий возражений взгляд с одного джентльмена на другого.       Вся та мягкость, что секунду назад озаряла его черты, испарилась без следа, уступив место привычной, отполированной до блеска надменности. Даже не взглянув на Гермиону, он повернулся к друзьям, механическим жестом поправляя и без того безупречные манжеты и воротник. Не зная, куда деться, мисс Грейнджер оставалась на своём месте, стараясь быть как можно менее заметной, но каждым нервом прислушиваясь к разговору. Судьба Джонатана Хиггса волновала её не меньше, чем их. Но прежде чем кто-либо успел открыть рот, дверь снова распахнулась, впуская миссис Потеску. — Милорд, вернулась мисс Дафна Гринграсс. И с ней леди Забини.       Шелест множества сиреневых юбок, украшенных вышитыми бабочками, возвестил о появлении Арабеллы Забини. Она вошла в библиотеку, облачённая в траурный шёлк. Её рука опиралась на плечо Дафны, чьё юное лицо было бледно от тревоги. Мужчины поднялись. Вдова обвела комнату взглядом, полным бурлящего гнева и страха, и остановила его на Драко. — Мальчик мой, — её голос дрожал, — какие-то сумасшедшие слухи ползут по округе! Будто бы у твоих ворот стреляли! Мы с Дафни… мы сразу же… — она не договорила, сжав воротник манто. — Мы думали, ты ранен, — прошептала девушка, и в её глазах, таких похожих на глаза Астории, стояли слёзы.       Щёки Драко мгновенно порозовели. — Приношу извинения, что оставил вас в тревоге. Меня отвлекли… неотложные дела. Я цел.       Его непроизвольный взор метнулся в сторону Гермионы. И словно по незримой команде, оба женских взгляда — один испепеляюще-пытливый, другой, юный и полный недоумения, — устремились к ней. Она оказалась в центре внезапно вспыхнувшего внимания. Гермиона инстинктивно сделала шаг назад. Затем, собравшись, она исполнила короткий, безупречный реверанс, в данной ситуации казавшийся и нелепым, и вымученно-правильным. — Мисс Грейнджер? — голос Арабеллы взметнулся тонким, пронзительным диссонансом. Её безупречно выщипанные брови поползли к линии волос. — Кажется, не мы одни беспокоились о нашем дорогом лорде, — с лёгкой, язвительной усмешкой вступил Теодор. — Мисс Гермиона Грейнджер, если не ошибаюсь? Вы, кажется, состоите при мисс Уизли. — Замолчи, Нотт, — голос Драко прозвучал резко. — Мисс Грейнджер любезно доставила мне новый план строительства, разработанный Чарльзом Уизли. Вы застали нас в разгаре его обсуждения. — Ты обсуждаешь дела… со слугами? — Дафна произнесла это слово с лёгкой гримасой, её юное лицо выражало лёгкое презрение, унаследованное вместе с голубою кровью.       Драко на мгновение закрыл глаза, пальцы сжали переносицу в жесте усталого раздражения, и он тяжело вздохнул. Почему они явились именно сейчас, когда он наконец был готов объясниться с Гермионой? Он собирался вспылить, выпроводить всех, но помощь пришла с совершенно неожиданной стороны. — Оставьте мисс Грейнджер в покое, — мрачно пробасил Селвин. — И, к твоему сведению, мисс Гринграсс, — он поднял тяжёлый взгляд на юную девушку, — Гермиона обладает достаточным умом и сообразительностью. С кем ему ещё советоваться? С вами?       В комнате воцарилась тишина. Дафна, словно получив пощёчину, резко задышала. Её глаза, полные обиды и недоверия, устремились на Драко, ища защиты. — Ауч, Эдди, — фыркнул Нотт, легко шлёпнув друга по плечу сложенными перчатками. — Прошу прощения за моего угрюмого приятеля. Вина, впрочем, лежит на мне. — Он бросил лукавый взгляд на собравшихся. — Лорд Селвин только что проиграл мне в пикет. Свой дом в Цюрихе.       Новость была настолько нелепой и неподобающей моменту, что на мгновение все замерли в изумлении. Первой вышла из ступора Гермиона. Её сдавленный смешок прозвучал негромко, но в тишине показался почти кощунственным. Абсурдность ситуации переполнила чашу её терпения. Драко, в отличие от неё, не находил в происходящем ничего забавного. Его лицо оставалось каменным. Такой же холодной невозмутимостью ответила и леди Забини. Она лишь поджала губы, выразив безмолвное презрение к подобной легкомысленности, и повернулась к экономке, застывшей в тени. — Сесилия, дорогая, я бы выпила чаю. С двумя ложками бренди. Будь добра, накрыть в малой столовой. — Она плавно развернулась к Драко. — Надеюсь, ты не возражаешь, если я останусь перевести дух? — Мой дом — твой дом, Белла, — автоматически ответил он, но взгляд его был прикован к Гермионе. — Гермиона? Проводишь меня? — протянула леди Забини.       Девушка, всё ещё пытаясь справиться с шоком, кивнула и уже подставила локоть, когда голос Драко, резкий и не допускающий возражений, разрезал воздух: — Мисс Грейнджер уже уходит. У неё… назначенные дела в Уизли-хаусе. Дафна проводит тебя, Арабелла. А мы, — он едва кивнул в сторону друзей, — присоединимся к вам позже. —Последние слова, произнесённые с лёгким ударением, ясно давали понять: здесь им больше не место. Он повернулся к экономке, ожидавшей его распоряжений: — Проводите, пожалуйста, мисс Грейнджер к главным воротам. И позаботьтесь, чтобы её проводили до деревни. — Не стоит, милорд… — Это не обсуждается, мисс Грейнджер. — Я прекрасно доберусь… — Бесспорно. Но я настоятельно рекомендую принять сопровождение.       Их голоса, нарочито вежливые и приглушённые для посторонних ушей, вибрировали скрытым напряжением. Казалось, никто в комнате не улавливал ток, пронизывающий воздух между ними. — Милорд… — Мисс Грейнджер…       Они замолчали. Их взгляды встретились — её, полный возмущённой гордости и немого вопроса, и его, непроницаемый и твёрдый, как сталь. Гермиона опустила глаза первой. Медленно, с преувеличенной, почти церемонной чёткостью, она сделала два безупречных реверанса — сначала в сторону лордов, затем в сторону дам.       Сопровождаемая бесшумной тенью миссис Потеску, она уже почти скрылась в сумраке коридора, когда голос Драко, сорвавшийся с непривычной резкостью, настиг её: — Мисс Грейнджер! — Он почти выкрикнул это, и звук, неприлично громкий, заставил её обернуться на пороге. Он сделал несколько стремительных шагов вперёд, нарушая собственную изящно выстроенную дистанцию. — Я… я провожу вас до двери, — произнёс он уже тише. — Миссис Потеску, займитесь, пожалуйста, распоряжениями наверху. Я справлюсь.       Проходя мимо леди Забини, он сделал лёгкий, формальный поклон, намереваясь проследовать дальше, но вдруг почувствовал, как цепкие пальцы в кружевных перчатках впиваются в его рукав. Он остановился, нахмурившись. — На пару слов, мой мальчик. — Я… — Сейчас, Драко, — повторила женщина.       Она отвела его в сторону, к дальним стеллажам, скрытым в тени от основного света канделябров. Лёгким движением руки она дала понять остальным, чтобы те продолжали свои дела. Дафна, почувствовав себя внезапно лишней и смущённой, поспешно ретировалась в свою комнату наверху. Едва пространство вокруг них опустело, маска светской любезности спала с лица Арабеллы Забини. — Ты морочишь этой девочке голову, — прошипела она. Он открыл рот, чтобы возразить, но она перебила его: — И не вздумай притворяться, что между вами ничего нет. Молодая, неопытная девушка, одна, с тобой, в такой час… — В том-то и дело, Арабелла, что ровным счётом ничего предосудительного не произошло. Мы обсуждали деловые вопросы. — Я прожила достаточно долго, Драко, — она ткнула пальцем ему в грудь. — Я вижу твой взгляд, тот взгляд, который бывает только у мужчины, потерявшего голову. И она смотрит на тебя так, будто ты высек для неё луну из неба. Ты даёшь ей надежды, которые никогда не сможешь оправдать. — Но почему? — в его голосе впервые прорвалось отчаяние. — Неужели этот мир настолько жесток, что… — Мир всегда был жесток, ребёнок. Но жестокость эта кодифицирована. Вспомни условия завещания твоего отца. — Она произнесла это так тихо, что слова почти потонули в шелесте её платья. — Я понимаю, эти беспорядки… У тебя не было времени. Но помимо содержания поместья, сохранения садов и фонтанов, — она махнула рукой, будто отмахиваясь от всего этого как от несущественного, — там есть главный пункт. Ты должен жениться на девушке из рода, равного твоему по положению. А ещё лучше — превосходящего его. Твой брак, Драко, — это не союз сердец. Это стратегический альянс. Последний шанс укрепить то, что осталось от имени Малфоев после всех этих… потрясений. Гермиона… Гермиона, без сомнения, умна. И, должно быть, прекрасна в своей искренности. Она вполне достойна твоей привязанности. Но, Драко, — она посмотрела на него с безжалостной, материнской прямотой, — она не достойна имени Малфоев. — Бэлла…       В звуке его голоса было всё: страх, сожаление, ужас. Он только что признался ей в любви. Что значит, отпустить? — Я знаю, что говорю, — она положила руку ему на плечо. — Иногда любить — значит отпустить. Прежде чем ты погубишь её репутацию, а она погубит твоё будущее.

***

      Драко проводил её до самых ворот, и всё это время мужчина был чрезвычайно задумчив и тих. Гермиона пыталась разрядить обстановку, говоря о контрасте между серьёзным Селвином и легкомысленным Ноттом, но в ответ получала лишь сдержанное мычание. Что могла сказать ему леди Забини, чтобы так его изменить?       А в её собственной голове, вопреки всему, продолжало звучать его признание, как набат. Она ждала момента, чтобы ответить ему тем же — сказать, что любит его. Может, эта правда что-то изменит, смягчит суровую реальность, в которой он существовал. Ведь история знавала примеры! В конце концов, разве не лорд Нельсон, национальный герой, всем сердцем любил леди Гамильтон, женщину, чьё происхождение было далеко не безупречным? Или, если копнуть глубже… ну, пусть Генрих VIII и не женился на простушке, но Анна Болейн не была принцессой по крови, а лишь дочерью придворного, и всё же… и всё же она стала королевой. Правда, ненадолго, — неприятная мысль тут же омрачила её порыв.       Она сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как её уверенность тает. Эти примеры казались одновременно и обнадёживающими, и пугающе несостоятельными перед лицом холодного, незыблемого закона света и железной воли отцовского завещания, о котором она, конечно, не знала, но чью тяжесть сейчас так явственно ощущала в его сгорбленных плечах. Её признание, такое желанное мгновение назад, вдруг застряло в горле, став не ключом к счастью, а возможным оружием, которое ранит их обоих. Может, любви действительно недостаточно? — Милорд, — начала она, едва они остановились у ворот.       Её голос был поглощён глубоким, протяжным раскатом грома. Звук шёл, будто из самой земли, заставляя воздух содрогнуться. Они оба непроизвольно подняли глаза. Небо было великолепно и страшно. Синие, почти чернильные тучи ползли с моря, тяжёлые и неумолимые, поглощая последние островки ясного неба, ещё купавшиеся в призрачном, золотом свете заходящего солнца. Этот свет, пробивавшийся по краям туч, казался неестественным, зловещим, окрашивая стволы деревьев и каменные стены в болезненно-медный оттенок. Воздух, ещё недавно напоенный запахом травы, стал густым, тяжёлым, пахнущим пылью и далёкой солёной водой. Ветер завывал в ветвях старых вязов, заставляя их крениться с глухим стоном. Он рванул платок Гермионы и прижал тонкую ткань её платья к ногам, а полы сюртука Драко забились, как чёрные крылья. Ещё один удар грома, ближе и резче. Первая крупная капля упала ей на щеку, холодная, как слеза. Потом вторая — на его руку, лежавшую на дубовом столбе ворот. Он вздрогнул, и его взгляд наконец встретился с её. — Нам стоит спрятаться, — только сказал он. Прежде чем она успела ответить, его пальцы сомкнулись на её руке. Он рванул вперёд, увлекая её за собой, прямо навстречу стене дождя.       Ледяной шквал обрушился им на спины, вырвав у Гермионы короткий, отчаянный вскрик. Мир растворился в серой, хлёсткой пелене. Платье прилипло к ногам, мокрые пряди волос хлестали по лицу. Следующая секунда — и они уже сворачивали с дороги, ныряя под низкие, раскачивающиеся ветви старого леса. Ветви били по рукам и щекам. Одной рукой она безумно цеплялась за него, другой — подбирала тяжёлые, промокшие насквозь подолы, и в этой нелепой, отчаянной гонке сквозь стихию рождалось что-то вроде безумной, захлёбывающейся радости. Страшно и смешно. Смертельно страшно и до слёз смешно.       И тогда сквозь водяную пелену выплыли очертания заброшенной часовни. Убежище, знакомое им обоим. Они ворвались внутрь. Грохот ливня сменился глухим, гулким тиканьем капель с прохудившейся кровли. Воздух пах сырым камнем и землёй. Они стояли, тяжело дыша, вода стекала с них ручьями, образуя на каменном полу тёмные лужицы. Звук их прерывистых вдохов гулко отдавался под сводами.       Не выпуская её руки, Драко повёл её вглубь, к дальней стене, где когда-то был алтарь. И там, в полумраке, где их фигуры вырисовывались силуэтами на фоне слабого света из арочного проёма, он резко развернул её к себе. Его лицо было бледным, глаза — тёмными безднами, в которых бушевало всё, что он не смел высказать. Его губы, холодные от дождя, нашли её губы со стремительной, ненасытной силой. Медленно, лениво отпустив её, он прижался к её лбу своим. — Что ты делаешь со мной, Гермиона, — прошептал он, закрыв глаза. Он глубоко вдохнул, и его ноздри расширились, ловя запах её кожи, цветочно-медовый, ставший таким явным и пьянящим. — Гер-ми-о-на.       Он произносил её имя нараспев, как заклинание, как молитву, положив её пальцы на своё сердце. — Гер-ми-о-на, — выстукивал он ритм их руками.       Поцелуй, последовавший после этого, лишённый всякой нежности, перешёл во что-то более страстное, всепоглощающее. Всё удерживающее растаяло, смытое новой, более тёмной волной. Его рука, крепко обхватившая талию, прижала её к холодному камню, в то время как другая, стремительная и нетерпеливая, рванула складки мокрого платья выше, к пояснице. Ткань, тяжёлая от воды, поддалась с глухим шорохом. — Боже, — его стон, горячий и прерывистый, влился в её рот вместе с дыханием. — Останови меня. Останови…       Она не остановила его. Её сознание утонуло, захлебываясь в сладком, запретном хаосе. Разум, всегда такой острый и требовательный, сдался, отступив к краям восприятия, превратившись в смутные, цветные вспышки — словно далекие молнии за витражными окнами. Существовало только тело. Удивительная, почти пугающая мягкость его пальцев, скользящих по внутренней стороне бедра, контрастировала с железной напряженностью его мускулов. Он был как натянутый лук, а она — дрожащая стрела, готовая сорваться. Щекотливая, горячая дрожь внизу живота, сначала робкая точка, разрослась в целое море трепета, захлестнувшее все берега приличия и разума.       Его губы сорвались с её рта — влажного, чуть опухшего от поцелуев — и устремились вниз. По мокрой от дождя и пота коже шеи, к хрупким ключицам, будто выточенным из слоновой кости. Каждое прикосновение обжигало, оставляя невидимые, но пылающие следы, будто он метил её раскаленным семейным перстнем, которого на его пальце не было. Она сама, с тихим стоном, откинула голову, подставляя горло, грудную клетку — уязвимые, жизненно важные артерии. Берите, говорил этот жест. Всё, что есть. Всё, что я могу дать, не будучи вашей женой. Её пальцы вцепились в его мокрые, шелковистые волосы, не столько направляя, сколько ища опоры в этом водовороте.       Он внезапно отпрянул, будто ударившись о невидимую преграду. Его глаза, обычно холодные, как йоркширский сланец, потемнели до цвета грозового неба, в них плескалась буря — страсть, боль, безумие. Щёки и рот порозовели. — Я умер сегодня, — прохрипел он.       Медленно, не отрывая пронзительного взгляда, он опустился перед ней на колени. Его руки вновь обхватили её дрожащие бёдра. Он осторожно, с непривычной бережностью, принялся стягивать с неё чулки. Гермиону сотрясала мелкая, предательская дрожь. Это был не просто физический экстаз. Это была агония выбора, который они уже сделали, не произнеся ни слова.       Его ладони вернулись к её бедрам, теперь уже к голой коже, горячей и трепещущей. Сила его хватки изменилась — нежность уступила место требовательности, скрытому отчаянию, с которым он впивался в неё, как в единственную надежду на спасение. — Гермиона. Мы должны остановиться.       Это был последний бастион. Последняя возможность отступить к правилам, к условностям, к разуму. Но разум утонул. Она не ответила словами. Вместо этого её пальцы мягко потянули его к себе. Это было разрешение. Это было приглашение. Он поднялся с колен, и теперь они стояли лицом к лицу, дыхание сплеталось в облако на холодном воздухе. Он одной рукой обвил её талию, прижимая к себе так плотно, что через слои одежды она чувствовала каждый жёсткий мускул, каждое биение его сердца. Другой рукой он отыскал застежки и банты её платья, и под его пальцами ткань, послушная и предательская, расступилась. Он позволил тяжёлому материалу сползти с её плеч, упасть к её ногам тёмным, увядшим цветком.       Лёгкая полупрозрачная сорочка открывала перед ним всё. Невольно Гермиона закрыла себя руками. Усмехнувшись, он покачала головой, настойчиво потянув её кисти вниз. Не сводя с неё глаз, он другой рукой стремительно расстегнул пуговицы своей вымокшей блузы, одну за другой. Мокрая ткань с шипящим шелестом соскользнула с его плеч и упала на пол рядом с её платьем. Она не могла не смотреть.       Его тело было не просто безупречным — оно было памятником дисциплине и происхождению. Широкие плечи, чёткие линии ключиц, плоский живот с обозначенными мускулами — всё говорило о фехтовании, верховой езде, о поколениях. Но сейчас это совершенство было живым, реальным, затронутым страстью: кожа отливала золотом в свете уходящего солнца, на груди вздымалось учащённое дыхание, а на левом плече виднелся бледный, едва заметный шрам — маленький изъян, делающий его человечным. — Я сделаю тебе больно, Гермиона. — Я знаю.       Всё, что было дальше, она помнила смутно. Придерживая её и позволив ей остаться в сорочке, он снова приник к ней губами. Его ладонь, влажная и горячая, скользнула с её талии вниз, под края одежды, ища преграду из грубого холста, ожидая нащупать шов или тесёмку. Но там не было ничего. Только шелковистый вздох её кожи.       Драко замер, и его дыхание оборвалось, словно его грудь сжали стальные тиски. Он оторвался от её губ, его глаза, расширенные от изумления, впились в её лицо. В них читался шок, смешанный с какой-то почти священной ужасностью. — Ты… — его голос сорвался. Он не мог подобрать слов. Этот простой, бытовой факт — отсутствие тонкой прослойки ткани — оказался откровением сильнее любой наготы. Это была нагота иного порядка: полная, абсолютная, лишённая даже тени условности. В ней не было ни кокетства, ни расчёта. Только правда. Женщина из плоти и крови, доверившаяся ему в спешке и отчаянии, не успевшая или не имевшая возможности создать последний рубеж.       Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается огненный румянец. Она хотела снова закрыться, но его взгляд удерживал её, парализуя стыд. — Прости, — бессмысленно прошептала она.       Но он покачал головой, и в его глазах что-то переломилось. Грубость желания растаяла, сменившись чем-то невыносимо острым и бережным. — Нет, — проговорил он хрипло. — Не извиняйся. Никогда.       Осторожно, он коснулся пальцами внутренней стороны её бедра и медленно, следя за реакцией, повёл руку вверх. Её щёки вспыхнули с новой силой, и она буквально задрожала под его прикосновениями. Драко едва сдерживался. Каждый нерв в нём требовал грубой, стремительной ясности, желание пожирало изнутри. Но поверх этого звериного инстинкта лежал тонкий, хрупкий слой чего-то иного. Уважения. Он должен был быть достоин этого. Почти доведя руку до её промежности, он остановился. Продлил томление. Его собственное дыхание стало рваным, а в груди будто раскалили докрасна железный прут. Он видел, как её зрачки расширились ещё больше, как губы приоткрылись в беззвучном стоне, как всё её существо замерло в мучительном, сладком ожидании. И тогда, когда напряжение достигло пика, она вдруг издала короткий, высокий, совершенно неконтролируемый писк. Драко рассмеялся. И, больше не в силах терпеть, он наконец коснулся её, и томление сменилось всепоглощающим, яростным, благословенным свершением. Её следующий звук был уже не писком, а глубоким, рвущимся из самой грудной клетки стоном. Вторя ему, прямо над их головами раздался раскатистый громогласный плач непогоды. — Постой, — шепнула девушка, хватая ртом воздух, — постой, я должна сказать… — Гермиона, — предостерегающе простонал Драко. — Я тоже люблю вас, — быстро проговорила она. — С той самой минуты, что мы… с того самого… Что?       Сперва мужчина замер, а потом вдруг отпрянул от неё, словно от огня. Стремительным, почти судорожным движением, он натянул на её плечи сползшую сорочку, грубо поправил ткань, словно заделывая брешь в крепостной стене. Поднял с земли её платье, его блузу — всё это бесформенной грудой мокрой ткани. Смахнув со лба слипшиеся волосы, Драко начал торопливо застёгивать пуговицы на своей одежде. Но пальцы дрожали, ткань была влажной и неподатливой, пуговицы выскальзывали из петель. С резким, сдавленным звуком, похожим на рычание раненого зверя, он сдался. — Я не понимаю? — Гермиона удивлённо, с нарастающей тревогой наблюдала за его хаотичными метаниями. Её тело, ещё секунду назад пылавшее, начало леденеть от холода и внезапной пустоты. Стыд, острый и жгучий, начал подниматься по горлу.       Его руки бессильно упали вдоль тела. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к грязному полу. — Это чудовищно с моей стороны, — прошипел он, и голос его был низким, полным самоотвращения. — Вы не должны были этого говорить. Я не должен был этого допустить. Ничего из этого. — Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, которая внезапно стала пропастью. — Это моя вина. Только моя. Вы… вы просто воспользовались моментом слабости. А я… я воспользовался вами.       В его словах была утончённая жестокость, от которой у Гермионы защипало в глазах. — Воспользовались? Вы сказали… вы сказали, что любите меня? — Дрожа, она закрыла тело руками. — Вы и не собирались… всё это было ложью? Я не понимаю. — Я сказал, что люблю вас, и вы тут же решили, что готовы отдаться мне? Это заставляет задуматься, мисс Грейнджер. Скольким другим джентльменам, что, возможно, тоже бросали в вашу сторону подобные слова, вы позволяли… дотрагиваться? — Он произнёс это слово с нарочитой, грязной медлительностью. — Или я просто оказался первым, кто решился зайти так далеко? В таком случае, моя вина удваивается. Я совратил невинность. Но, признаться, ваша стремительность не оставляет в этом уверенности.       Она ударила его. Сначала шлепок пришёлся на шею и ухо, а потом попал точно по щеке. — Как вы смеете, — её голос дрожал.       Не обращая внимания на расползающийся отпечаток её ладони, Драко сделал несколько шагов назад, возвращая внимание пуговицам. Кое-как он заправил торчащий подол в бриджи. Его подбородок дрожал. — Как вы смеете? — выкрикнула Гермиона. По щекам текли слёзы. — Я должен вернуться, мисс Грейнджер. — Скажите мне, милорд, скажите. Что было бы дальше, если бы мы дошли до конца? Будучи джентльменом, вы попросили бы моей руки?       Он молчал, продолжая бороться с одеждой. — Вы сказали, что любите меня! — последние слова она прокричала. — Я не могу любить вас, — наконец сдался он, поднимая на неё глаза. — Я не могу жениться на вас, не могу желать вас, не могу видеть вас… Всё это время я старательно боролся сам с собой, но сегодня… сегодня у меня не хватило на это сил…       Прижав мокрое платье к груди, она растерянно смотрела на него. Что она видела в его глазах? — Что сказала вам леди Забини? — Напомнила мне о том, где моё место… и ваше. — Моё место?       Гермиона уже не могла остановить свои слёзы, они обжигали её, душили. В животе и груди крутился комок боли. Она хотела домой, к маме. Как же сильно она скучала по маме. — Я уйду, мисс Грейнджер, сожалея о каждой минуте, что произошла здесь… — Нет, — её голос сорвался на хриплое рычание. — Не смейте. Не смейте жалеть. Не смейте делать вид, будто это была ошибка, недоразумение, минутная слабость. Вы — чудовище. Вы жестоки, трусливы и до глубины души ничтожны. Вы так боялись стать похожим на своего отца? — её губы искривила горькая, невесёлая усмешка. — Напрасно. Вы хуже. Вы играете в лорда, когда это выгодно, и прячетесь за маской показного благородства, когда сталкиваетесь с чем-то настоящим. Вы трус. Вы боитесь собственных чувств больше, чем любых сплетен. — Она жадно вздохнула, всхлипывая. — Мне всё осточертело. Эта роль. Эта деревня. Вы. Ваше высокомерие, с которым вы смотрите свысока на тех, кто не родился в шёлке. Ваше равнодушие, с которым вы готовы проложить свои рельсы через чужие жизни. И эта… эта жалкая попытка быть благородным страдальцем после всего, что вы только что сделали. Вы не страдалец. Вы палач. Я сожалею о дне, когда встретила вас. Но больше всего на свете… мне жаль ваших родителей. И мне бесконечно жаль Асторию. Мир был бы справедливее и чище, если бы судьбы поменялись местами. Лучше бы это вы умерли тогда от холеры. Чтобы я никогда, никогда не узнала, на какую низость способно ваше благородное сердце.       Она закончила. Закончила и осознала, что только что сказала. Его глаза были полны слёз. Он смотрел на неё исподлобья, тяжело дыша. Свет молнии вспыхнул над куполом, проникая через разбитые стены мёртвым сиянием. Дождь усилился, словно само небо рыдало, создавая эхо внутри часовни. Но Гермиона слышала только стук собственного сердца. Дра-ко. Дра-ко. Дра-ко.