ВОСЕМНАДЦАТАЯ ГЛАВА

      Майский сад Уайтхауса дышал прохладной, почти осязаемой сыростью. Он пах влажной землёй и терпкой горечью самшита. Строгая геометрия боскетов, задуманная каким-то давним Малфоем, с годами смягчилась, сдалась под натиском йоркширских ветров и дождей; розы, отцветая, роняли лепестки на гравий, словно бархатные слёзы. Они шли по аллее, разделённые расстоянием, достаточным, чтобы соблюсти приличия, и недостаточным, чтобы заглушить мучительное, обостренное ощущение друг друга. Голос Драко, когда он заговорил, прозвучал нарочито выверенно, будто он пересказывал статью из энциклопедии. — Уайтхаус построил мой прапрадед в 1720 году. Он был… человеком с размахом. — Драко указал на фасад в стиле палладио, видневшийся сквозь деревья. — Он хотел привезти сюда моду Лондона. Но Йоркшир, как вы видите, — его взгляд скользнул по заросшим клумбам, — всегда вносит свои коррективы. — Он прекрасен, — тихо сказала Гермиона. Она говорила о саде, но её взгляд был прикован к его профилю. — Он требует постоянного ухода. Как и всё, что имеет ценность. После смерти отца… многое пришло в упадок. Я пытаюсь вернуть ему былое величие. Иногда слишком грубыми методами.       Он говорил о железной дороге. О планах. О Хиггсе. О выстреле, разорвавшем утро. Обо всей той тяжести, что легла на них невысказанным грузом. Они вышли к старому фонтану. Тритон в его центре, покрытый изумрудной плесенью, безмолвно трубил в свою раковину; вода в чаше стояла неподвижной, чёрной и холодной. Драко остановился и упёрся ладонями в шершавый камень. — Я верю, — её голос прозвучал осторожно, но с той абсолютной, не требующей доказательств убеждённостью, что заставила его обернуться. — Но благими намерениями… — …вымощена дорога в ад, — он закончил за неё и горько усмехнулся. — Знаю. Мне часто это говорили.       Коротко улыбнувшись, Гермиона, шурша ботинками по гравию, прошла мимо него к небольшой свинцовой табличке, вмурованной в основание фонтана. Она склонилась, отодвинула ползущий по камню плющ кончиками пальцев. — Здесь что-то написано. Латынь?       Драко не двигался с места, наблюдая, как солнечный луч выхватывал из тени её склонённую шею и тёмные завитки у висков. — Amor vincit omnia. Любовь побеждает всё, — процитировал он. — Это была идея матери. Все эти фонтаны, слова… Центральный — работа итальянца. Этот — француза. Дальний пруд окружают несколько каменных русалок. Признаться, я уже забыл, что высечено на их постаменте. — Но всё — о любви?       Мужчина кивнул. — Как их звали? Ваших родителей?       Печальная маска на его лице дрогнула, исказилась внезапной, безмолвной гримасой боли. Горячий стыд обжёг Гермиону изнутри. Она переступила незримую черту. — Нарцисса и Люциус. — Уголки губ Драко дрогнули. — Но в детстве, когда думали, что я не слышу… — он внезапно рассмеялся, коротко и неожиданно искренне. — Она звала его Люс. Всего три буквы. А он в ответ — Сисси. Представляете? Величественный Люциус Малфой, которого боялся весь Йоркшир, как огня — и вдруг Сисси. — Джинни зовёт меня Мими, — вырвалось у Гермионы с лёгким, почти девичьим хихиканьем. — А вы… вы всегда были просто Драко? — Всегда Драко, — кивнул он. — Если не считать «идиот», «юноша», «наглец»… и прочих ласковых прозвищ, коими мой отец охотно награждал своё единственное чадо.       Внезапная, острая волна нежности захлестнула Гермиону к тому мальчику с золотыми волосами и, должно быть, слишком прямой спиной и бесконечной болью от унижений и грубости отцы. Жестокость этой картины сжала ей горло. — Это ужасно, — выдохнула она, и в голосе её звенело неподдельное возмущение. — Это воспитывало характер, мисс Грейнджер. Делало из меня мужчину. Я не знал его нежности, но он был… терпелив со мной. По-своему. — Нельзя быть терпеливым… — она выплюнула это слово, с силой выталкивая его из себя, — …по отношению к собственному ребёнку! Он любил вашу мать, это ясно как день, но как можно было столь жестоким к вам?       Драко молчал, его взгляд был устремлён сквозь неё, вглубь каких-то далёких, потаённых воспоминаний. Гермиона представила, как поднимает руку и касается его — кончиками пальцев проводит по вискам, сглаживая напряжение, проводит по щеке и спускается к шее, чувствуя под кожей пульс, который, она знала, бьётся в унисон с её собственным. Она представила, как все его защитные стены рушатся под этим простым прикосновением, как он позволяет себе, наконец, сдаться, уставший и безоружный. Как бы я называла его, если бы мы были вместе? И тогда это пришло к ней — давно назревавшее, неизбежное, как прилив. Воспоминание о его словах, произнесённых когда-то с вызовом и уязвимостью: Напишите мне всего одну строчку. Всего одну. Вы были правы. Он был прав. Прав в главном. И она больше не могла — и не хотела — отрицать этого. Гермиона была безумно, безоглядно, бездумно влюблена. И её любви было достаточно, чтобы смириться со всей его резкостью, высокомерием и суровостью. — Мисс Грейнджер, — наконец заговорил мужчина, — я долго хранил в себе вещи, о которых обычно не говорят вслух. О семье, о том, что случилось с родителями… Возможно, вы слышали кое-что. — Он глубоко вздохнул, подбородок его дрожал: — Моё детство было… сложным. Мать и отец… их любовь, их жизнь, она оборвалась трагически. Мой отец, в порыве ревности, убил мою мать. Я не могу сказать, что понимаю, почему. Я просто знаю, что случилось. А в тот же день он погиб сам — спрыгнул с утёса в море. Это оставило след на мне, который я ношу и сейчас. И, вероятно, будет со мной всегда.        — О, Драко…       Он чуть улыбнулся. — Вот поэтому, — сказал он, — я долгие годы боялся любить. Боялся стать таким же. Боялся того, что однажды… сорвусь.       Он поднял взгляд. Серебристые глаза были прозрачными, как зимнее небо — и одновременно полными смиренной, почти покорной муки. — Но с вами… — он замолчал на секунду, — …я впервые перестаю бояться. — Вы не ваш отец, — произнесла Гермиона так уверенно, будто это было не мнение, а аксиома мироздания. — Если бы я мог… — начал он, но остановился.       Она знала. Она уже знала. И от этого мир вдруг стал ослепительно ясным. — Скажите, — шепнула Гермиона. — Прошу вас, милорд, договорите.       Ответом ей стало движение. Он шагнул вперёд, его ладонь мягко легла на её затылок, и губы коснулись её губ. На этот раз в его прикосновении не было отчаяния — лишь безмолвное, трепетное признание. Это был поцелуй-обещание, нежный и робкий. Едва касаясь её талии, он отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. Гермиона смущённо улыбнулась, опуская подбородок, но он мягко поднял её лицо. — Как вы смотрите на то, — прошептал он, его дыхание смешивалось с её, — чтобы мы прямо сейчас вернулись в дом, растопили камин, и вы почитали мне вслух?       Его воспоминания ушли. Он, как и прежде, снова похоронил их внутри сердца. — Что? — удивлённо переспросила она. — Вы хотите, чтобы я читала вам? — Уизли будут искать вас?       Улыбка медленно сошла с её лица. Она вспомнила о Чарли, о Джинни, о своей поспешности и отсутствии объяснений. — Я попрошу миссис Потеску отправить лакея, — предложил он, следя за её реакцией. — Он предупредит их, что вы в безопасности, в тепле и под моим присмотром. — Нет, — тут же возразила она, слегка покраснев. — Лучше скажите, что вы… попросили меня о помощи. Например, пересмотреть план строительства. — Я попросил вас? — скептически приподнял он бровь.       Мисс Грейнджер возмущённо ахнула и шлёпнула его по предплечью. — Думаете, я не смогу разобраться в нём? Или недостаточно умна?       Драко не выдержал и засмеялся. Её возмущение показалось ему очаровательным. А Гермиона, насупившись ещё сильнее, принялась лупить его по руке, потом по мышцам живота, потом снова по руке. Он лишь уворачивался, не в силах сдержать смех. — Хорошо, хорошо! — сдался он, ловя её запястья своими большими, тёплыми ладонями. — Вы более чем умны. Вы невыносимо блестящи. И, — он притянул её чуть ближе, его смех стих, уступив место нежности, — я не могу дождаться момента, когда вы будете читать мне что-нибудь ужасно скучное, просто чтобы слушать ваш голос.

***

— Вы считаете, что победи Йорки, Англия была бы иной? — произнесла Гермиона, проводя пальцем по корешку тома Холла.       Драко, разбирающий бумаги на столе, замер. Вопрос явно застал его врасплох. — Вы задаёте вопросы, на которые нет ответа, мисс Грейнджер. История не знает сослагательного наклонения. — Но допускает размышления, — парировала она. — Ричард III был способным правителем, несмотря на чёрную легенду, которую создали Тюдоры. Возможно, без Генриха VII мы бы не получили тиранию Генриха VIII.       Он отложил перо и обернулся к ней, его взгляд стал внимательным, аналитическим. — Вы забываете о главном. Йорки проиграли не потому, что были хуже. Они проиграли потому, что не смогли удержать власть. А в политике, как и в бизнесе, результат — единственный критерий успеха. Легенды пишут победители, это да. Но побеждают — сильнейшие. — Сильнейшие или самые безжалостные? — в её голосе зазвучал вызов. — Генрих Тюдор выиграл при Босворте, но его право на престол было сомнительнее, чем у Ричарда. Он победил потому, что больше людей готовы были сражаться за того, кто обещал им мир после тридцати лет хаоса. — Мир, — Драко усмехнулся. — Самый дорогой товар, который можно купить за обещания. И да, иногда — за кровь. Вы осуждаете Тюдоров, но именно при них Англия стала империей. При Елизавете мы сокрушили Армаду. Йорки… они увязли бы в междоусобицах ещё на столетие. — Вы измеряете успех лишь территорией и мощью флота? — Гермиона встала, её глаза горели. — А что насчёт закона? Справедливости? При Тюдорах «кровавая Мэри» сжигала еретиков, а Елизавета казнила Марию Стюарт без должного суда. Ричард, между прочим, был известен как справедливый судья и покровитель торговли.       Драко тоже поднялся. Его взгляд пылал. — И при этом он, по общему мнению, приказал убить собственных племянников в Тауэре, — холодно заметил он. — Можно ли назвать справедливым правителя, который уничтожает детей ради короны? — Доказательств тому нет! — воскликнула девушка. — Только слухи, распущенные его врагами. Вы, с вашим юридическим образованием, должны понимать: нет тела — нет дела. Нет доказательств — нет вины.       Мужчина замер на мгновение, ошеломлённый этой внезапной вспышкой. Затем, резко развернувшись, он широкими шагами пересёк комнату к камину. Леность его движений была обманчива — каждый жест выдавал внутреннее напряжение. Он взял кочергу и бесцельно тронул горящее полено. Сноп искр, словно рассерженные феи, взметнулся в темноту дымохода.       Уже второй час тянулся их спор в его кабинете. Началось всё с невинного чаепития в малой гостиной, затем он, движимой непонятным ему самому порывом, повёл её в галерею на втором этаже. Там, в тишине, залитой закатным светом, висели работы его матери — Нарцисса писала почти исключительно портреты. И всё то время, пока Гермиона вглядывалась в лица незнакомых аристократов, он думал лишь об одном: как хотел бы увидеть её портрет, написанный рукой матери. Не один — множество. Чтобы её образ, запечатлённый в красках, встречал его в каждом уголке этого огромного, пустынного дома. — Мир меняется, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона. — И сегодня мы можем пересматривать старые приговоры. Искать правду. Возможно, Ричард был последним королём-рыцарем, а не чудовищем. И, возможно, — она посмотрела прямо на него, — иногда проигравшие заслуживают, чтобы их история была рассказана. — Возможно, — наконец произнёс он. — Но урок истории не в том, чтобы жалеть проигравших. Урок в том, чтобы понимать, почему они проиграли. И не повторять их ошибок.       Гермиона дёрнула плечом, балансируя между согласием и раздражением. Она подняла книгу, словно возводя крепостную стену, и за её корешком последовал яростный шелест перевёрнутой страницы. Драко почувствовал, как уголки его губ непроизвольно поползли вверх. Он бы отдал что угодно, чтобы каждый его день проходил именно так. — Вы смотрите, — пробурчала девушка, не отрываясь от текста. — О чём вы думаете? — О том, что с вами совершенно невозможно спорить. — Так не спорьте. Вы, надо заметить, первый человек в моей жизни, испытывающий столь непреодолимую потребность мне противоречить. Скажи я, к примеру: «Смотрите, ворона», — вы немедленно начнёте доказывать, что это сорока. Хотя любому ребёнку ясно, что это ворон.       Книга опустилась, открыв её раздражённое лицо. — Ворон и сорока — совершенно разные птицы, милорд, и внешне они не просто не похожи, а радикально различаются. — Боже мой, — он всплеснул руками. — Вы даже в гипотетическом примере умудряетесь меня поправить!       Он явно забавлялся. — Вы явно не выносите, когда человек умнее вас. — Умнее? — она была крайне, чертовски возмущена. — Я старше, опытнее и образованнее.       Шлёпнув томик на подушки, Гермиона снова вскочила. На этот раз она по-настоящему была зла. Её щёки пылали, подражая цвету юбок. Сузив глаза, она наставила на него указательный палец. — Ваше образование оплачено титулом и состоянием, милорд. Ваша единственная заслуга — удачное рождение. А я знаю достаточно выпускников Оксфорда, чья учёность не помешала им остаться совершенными глупцами! — Она уперла руки в бока, и этот непритворный, почти плебейский жест заставил его губы снова дрогнуть. — Что до вашего снобизма… — она хмыкнула, и в звуке смешались раздражение и невольное восхищение, — этот неизменный атрибут мужского пола… он каким-то чудовищным образом выводит меня из себя. — Хорошо, мисс Грейнджер, только вот я могу назвать вам по меньшей мере пятнадцать учёных мужчин и всего парочку женщин, с которыми близко знаком. — Потому что общество запирает нас в гостиных с вышивкой, вместо того чтобы открыть двери библиотек! — парировала Гермиона. — Наше образование ограничивается музыкой да французским — ровно настолько, чтобы мы могли украсить собой мужской разговор, но не оспорить его.       Драко изучающе склонил голову. — Вы утверждаете, что женщины умышленно скрывают свой интеллект? — Не умышленно — вынужденно! Мы притворяемся менее сообразительными, потому что мужская гордость — хрупкий сосуд. Слишком умная женщина пугает, милорд. Приходится играть в дурочку, пока мужчина блистает остроумием, которое зачастую не глубже блюдца.       Драко засмеялся, и Гермиона, удивлённая или даже уязвлённая реакцией, сначала открыла рот, чтобы возмутиться, но потом всё же сдержалась. Он явно говорил с ней несерьёзно, наслаждаясь её серьёзностью. — Уверен, я бы раскусил подобную игру, мисс.       Остаток дня плавно перетёк в неторопливую беседу о соседях. Драко, откинувшись в кресле, рассказывал о жизни в этих краях задолго до появления Гермионы. Его рассказы оживляли тени прошлого, смешивая их с настоящим. Между делом он упомянул, что Чарли Уизли когда-то обращался к нему за рекомендацией для перевода в Лондон. — В тот период я постоянно находился в Лидсе, — пояснил он, и в голосе прозвучала легкая, почти неуловимая нота сожаления. — Дела отнимали всё внимание.       Когда беседа иссякла, Драко бережно забрал у неё исторический том и подал вместо него сборник Гейне. Раскрыв его на знакомой странице, он начал читать «Лорелею» наизусть.       Позже, обнаружив набор для пелл-мелл, Гермиона попросила научить её правилам. Драко с внезапной живостью встал и оглядел кабинет. Вместо настоящих ворот он стал расставлять на паркете тяжелые книги из своей библиотеки — тома Блэкстона и Адама Смита, создавая прихотливую полосу препятствий. Мраморные пепельницы и бронзовые пресс-папье завершили импровизированное поле для игры. — Готово, — объявил он, с удовлетворением окидывая взглядом творение рук своих. — Правосудие и политэкономия никогда не служили более достойной цели.       Гермиона не могла сдержать улыбки, наблюдая, как этот обычно сдержанный аристократ с детским увлечением строил ворота из юридических фолиантов.       Ей так ни разу не удалось его победить. Шар раз за разом уходил в сторону, путался в импровизированных воротах, отскакивал от ножек мебели, будто насмехаясь над её усилиями. Она путала правила, сбивалась с ритма, и каждый её удар был воплощением неуклюжей старательности. Драко же, к его чести, проявлял поразительное терпение. Он лишь молча наблюдал, изредка поправляя сбившийся шар, его лицо оставалось невозмутимым, если не считать лёгкой искорки в глазах, мерцавшей в такт пламени камина.       Но когда в очередной раз деревянный шар, посланный её неловким движением, с грохотом врезался в полено у камина, подняв облачко пепла, его хладнокровие дрогнуло. С коротким, сдавленным звуком, похожим на рычание, он швырнул свой молоток на ковёр. Приблизившись к ней, он обошел её сзади, и она невольно ахнула, почувствовав его внезапную близость. Затем его руки легли поверх её, обхватывая её пальцы, всё ещё сжимавшие рукоять молотка. Её собственная рука показалась ей вдруг маленькой и беспомощной в его сдерживающей хватке. — Вот так, — его голос прозвучал прямо у её уха, низкий и напряженный, лишенный прежней отстраненности. Его дыхание коснулось её кожи, заставив волосы на затылке встать дыбом. — Сила ничто без контроля.       Он заставил её отвести молоток назад, его предплечья напряглись как стальные прутья, и девушка ощутила, как собственное сердце вырывается из груди диким, неистовым гулом. Горячая волна, стремительная и всепоглощающая, затопила её, сжимая горло и затуманивая зрение. Они застыли в этой мучительной близости.       В тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, она слышала его — слышала, как воздух с силой врывается в его лёгкие и вырывается обратно с приглушённым стоном. Он дышал ей. Каждый его вдох был поглощением её запаха. Драко сделал малейшее, почти непроизвольное движение — и тут же пожалел. Мягкие очертания её тела внезапно обрели болезненную, невыносимую конкретность. Бёдра, спина, изгиб талии — всё внезапно стало гиперреальным, отпечатавшись в его сознании через слои ткани. Но хуже всего было другое — низ живота, пах, где мгновенно вспыхнул тяжёлый, предательский жар, безжалостно обнаживший всю глубину его желания.       В тот миг, когда его губы уже готовы были коснуться раковины её уха, дверь бесшумно отворилась. Драко отпрянул, будто обожжённый, стремительным движением вернув между ними дистанцию приличий. Пальцы нервно поправили манжеты, взгляд беспокойно скользнул по фигуре экономки в дверном проёме. — Прошу прощения, милорд, — миссис Потеску окинула сцену оценивающим взором, на мгновение задержавшись на хаотичном нагромождении книг на полу. — Вы просили доложить о прибытии лорда Селвина и лорда Нотта. — Да… — он прочистил горло. — Да, прошу их сюда. У них наверняка есть вести о состоянии Хиггса.       Экономка склонила голову и исчезла. Прежде чем Драко успел найти слова, чтобы возобновить прерванный момент, Гермиона плавным, уверенным движением отправила шар вперёд. Тот бесшумно прокатился по ковру и безупречно миновал импровизированные ворота. — Блистательно, — на его губах появилась улыбка, в которой читалось и облегчение, и восхищение. — Позвольте предположить, что вы — прирождённая ученица. Или же я — исключительный наставник.       В его тоне сквозила нескрываемая самодовольная гордость. Уголки её губ дрогнули в ответ. — Скажите, милорд, — её голос прозвучал невинно, но глаза сверкали озорным огоньком, — вы всё ещё уверены, что способны раскусить игру? — Не вполне понимаю, о чём вы, мисс. — Видите ли, — она отложила молоток с изящной небрежностью, — игре меня обучил отец ещё в Котсуолде, а позже я оттачивала своё мастерство с Рональдом Уизли. Всё это время я лишь… потешала ваше самолюбие.       Гермиона наблюдала, как на его лице сменяются эмоции — сначала изумление, затем вспышка раздражения от осознания, что его переиграли, и наконец… наконец его глаза загорелись таким ясным, безудержным восторгом, что у неё перехватило дыхание. В этот миг он был невыразимо прекрасен. Опасной, ослепительной красотой. Его губы, эти надменные, столь часто изрекавшие колкости губы, теперь приоткрылись в безмолвном восхищении. Широкие плечи, расслабленные после минутного напряжения. Руки, чьё прикосновение она всё ещё чувствовала на своей коже — твёрдое, властное, обещающее нечто большее. Она хотела, чтобы эти руки вновь обняли её. Чтобы они скользили по её спине, касались шеи, бедер… Чтобы он стёр всё расстояние между ними, превратив его в тепло и дрожь. — Мисс Грейнджер, вы… вы… я… — он запнулся, а потом выдохнул: — Я люблю вас. Я сильно, бесконечно и по-настоящему люблю вас.