Часть 2

***

Прошло несколько дней. Они не виделись. Их лесной лагерь, скрытый в чаще, где кроны деревьев сплетались в зелёный купол, был покинут. Каждый пошёл своей дорогой, но незримая нить между ними теперь была натянута не из ярости, а из обоюдного, тревожного любопытства. Скарамучча нашёл себе новое временное пристанище — полуразрушенную башню на самом краю глухого, ветрами продуваемого ущелья. От древнего сооружения остались лишь три стены, груды битого камня под ногами и разрушенный потолок, сквозь который были видны клубящиеся свинцовые тучи. Он не скрывался, но и не искал ничьего общества. Её слова звенели в его голове навязчивым, неумолкающим эхом, заглушая даже завывание ветра в расщелинах скал. «Твою историю ещё пишут». «Ты — живое отрицание судьбы». «Ты верил, что они определяли твою жизнь». С яростью, от которой сжались кулаки, он швырнул в стену острый обломок камня. Глухой удар эхом разнёсся по пустому помещению. Он ненавидел её за эти слова. Ненавидел за то, что она вскрыла его самым точным, самым болезненным образом. Вся его жизнь, вся его месть, весь его гнев были построены на идее борьбы с предопределённой несправедливостью. А она пришла и заявила, что никакого предопределения для него и не было. Что его бунт — не против системы, а против пустоты. Что он сражался с несуществующим. Это лишало его опоры. Лишало смысла. И это было невыносимо. В порыве бессильной ярости он поднял руку, и сгусток электроэнергии рванулся к остаткам каменного потолка, оставляя на потёртом временем камне чёрный, дымящийся подпалённый след. Он делал это снова и снова, неистово, без цели, лишь бы заглушить этот голос в голове грохотом грома и запахом озона. Внезапно он замер. Его рука опустилась. Тишина, воцарившаяся после бури, была оглушительной. «Каждым своим действием. Каждым выбором». Он медленно разжал ладонь и посмотрел на неё. На руку, что убивала, разрушала, пыталась уничтожить весь мир. Лёгкий ветерок с остудил кожу. А что, если она права? Что если всё это был не бунт раба против хозяина, а… творение? Уродливое, искажённое, полное боли — но его творение? Его собственный, никем не предопределённый путь в никуда? Эта мысль была столь же чудовищна, сколько и ослепительна.

***

В это же время Мона сидела в своей скромной комнатке под самыми скатами крыш Мондштадта. Узкое окно было распахнуто, впуская внутрь прохладный ночной воздух, напоённый свежеиспечённого хлеба с ближайших улиц. Перед ней на столе, заваленном астрологическими картами и потрёпанными фолиантами, лежали чистые листы бумаги, а её чаша была наполнена свежей, кристально чистой водой. Но она не составляла гороскопов. Она чертила схемы. Безумные, хаотичные схемы, которые нарушали все известные ей законы астрологии. Кончиком пера она разрывала привычные окружности небесных сфер, проводя линии, которые пересекали всё и вся. Она пыталась не предсказать, а... Предположить. Она вводила в уравнения не постоянные величины судьбы, а переменные. Фактор воли. Фактор хаоса. Фактор «Скарамуччи». Она ворчала себе под нос, зачёркивала целые столбцы вычислений, и скомканные листки летели на пол, присоединяясь к растущей груде прежних попыток. — Нелепость… Это противоречит всем канонам… — Но Мона продолжала писать. Свеча на столе отбрасывала на стену гигантские, танцующие тени от её стремительных движений. Её глаза горели. Она была одержима. Она больше не пыталась найти его звезду на знакомом небосводе. Она пыталась создать для него новую, отдельную систему координат. Такую, где его свобода была бы не ошибкой, а данностью. Где его поступки не были бы грехом против судьбы, а были бы просто… его поступками. Это было ересью. И это было самым захватывающим интеллектуальным вызовом в её жизни.

***

Их следующая встреча была неизбежна. Он нашёл её. Не чтобы напасть. Не чтобы унизить. А чтобы… проверить. Скарамучча появился на пороге её дома в Мондштадте поздним вечером, когда улочки города уже погрузились в сон, и лишь одинокие фонари отбрасывали дрожащие блики на дороге. Он выглядел не яростным, а измождённым, почти потерянным, и тень от него, упавшая на порог, была длинной и искажённой. Его театральность куда-то испарилась, осталась лишь голая, неприкрытая усталость. Мона открыла дверь. Она не удивилась. В её взгляде, озарённом светом из комнаты, не было страха. Была лишь та самая учёная напряжённость, готовность к анализу. — Ну что, — его голос был хриплым, лишённым привычных ядовитых ноток. — Написала что-нибудь новое в своей книжке? О моей «свободной воле»? Она внимательно посмотрела на него, изучая каждую черту его лица, освещённую мягким светом её жилища. — Нет, — ответила она просто. — Но я начала новую главу. В ней есть… переменные. Он молча вошёл внутрь, не спрашивая разрешения. Его взгляд упал на её исписанные формулами листы, разбросанные по столу, на стуле, даже на полу. На эти безумные схемы, пытающиеся описать хаос, которым он был. — И что же твои новые… переменные… говорят тебе обо мне сейчас? — в его голосе прозвучал вызов, но уже не злой, а… нуждающийся. Ему был важен её ответ. Скарамучче нужно было знать, видит ли она это до сих пор. Мона сложила руки на груди, окинув взглядом свою маленькую вселенную из бумаг и чернил, а затем снова посмотрев на него. — Они говорят, что ты стоишь на пороге. Что ты сделал свой главный выбор — перестать сражаться с ветром — и теперь не знаешь, куда идти дальше. Ты как комета, сорвавшаяся с орбиты. Ты свободна, но не знаешь, что делать со своей свободой, кроме как лететь в никуда и сгорать. Он закрыл глаза. Её слова снова били точно в цель. Она не читала его судьбу. Она читала его. И это было в тысячу раз страшнее и… ценнее. — И что же ты предлагаешь, о великий звездочёт? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала не насмешка, а искренняя, уставшая растерянность. — Я не предлагаю ничего, — сказала Мона. — Это твой путь. Ты его пишешь. Моя задача — лишь наблюдать и… пытаться понять новые правила. — Она сделала паузу, её взгляд скользнул по открытому окну в ночной Мондштадт. — Но если тебе нужен совет… может, для начала просто перестать ломать вещи. И начать что-нибудь строить. Хотя бы просто для эксперимента. Он смотрел на неё, на эту гордую, умную, безумную девушку, которая увидела в нём не монстра, а уникальный феномен, освещённый тёплым светом её комнаты. Объект изучения. Равного. И впервые за долгие века в его душе, вместо ярости и боли, возникло новое, странное чувство. Не покой. Не счастье. А… интерес. Интерес к следующей странице. К тому, что он напишет на ней. И к тому, что прочитает в её глазах, когда покажет ей это. — Что же, — тихо сказал он, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, — Возможно, я останусь. На время. Чтобы понаблюдать за твоим… экспериментом. — Чтобы принять в нём участие, — поправила она его, в её глазах блеснула искра. Их война была далека от завершения. Но теперь у неё появились новые, куда более интересные правила.

***

Та самая комната Моны в Мондштадте. На столе царит творческий хаос: груды исписанных формулами листов, несколько чашек с давно остывшим чаем, астрологические инструменты, лежащие поверх чертежей с непонятными схемами. Скарамучча сидит на подоконнике, отвернувшись к ночному городу, будто изучая узоры на мостовой. Но его взгляд рассеян — он прислушивается к скрипу её пера. Прошла неделя. Его «временное» пребывание затянулось. Он приходил и уходил, когда хотел, всегда с язвительным комментарием, но всё чаще — с молчаливым наблюдением. Он стал частью пейзажа её жизни, как непредсказуемая гроза за окном. Мона отложила перо с глубоким вздохом. —Не сходится. Опять не сходится. Я ввожу твой коэффициент хаоса в уравнение сезонных изменений в долине Тинглу, и получается, что в следующем месяце там должен пойти… шоколадный дождь. Этого не может быть. Он не обернулся, но его плечи слегка вздрогнули — почти неслышный смешок. —Разочарована? Мечтала о ливне из мороженого? —Это не смешно, — огрызнулась она, но без прежней огневушки. — Твоя природа искажает всё. Ты как… математическая ошибка, которая заставляет пересматривать всю теорию. Наконец он повернулся к ней. В его глазах светилась странная, отстранённая усмешка. —И что же великий ум намерен делать с этой «ошибкой»? Стереть ластиком? Она посмотрела на него поверх стопки бумаг, её взгляд был серьёзен. —Нет. Её нужно… интегрировать. Принять как данность и найти способ работать с ней. — Она провела рукой по испещрённым формулами листам. — Это сложно. Раздражает. И… безумно интересно. Никто ещё не пытался создать астрологию для того, у кого нет судьбы. Он спрыгнул с подоконника и медленно подошёл к столу. Он не смотрел на её расчёты. Он смотрел на неё. —Ты всё ещё ищешь на небесах ответы, — констатировал он. — Просто теперь ты пытаешься заставить их говорить на моём языке. Это обречено на провал. — А где же ещё мне их искать? — в её голосе снова прозвучало знакомое упрямство. — В твоих воспоминаниях? Ты же их ненавидишь. В твоих планах на будущее? У тебя их нет. Остаются только звёзды. Даже если они молчат, их молчание — это тоже ответ. Он замолчал. Его пальцы медленно провели по краю стола, смахивая невидимую пыль. —А что, если я дам тебе другой источник данных? — произнёс он неожиданно тихо. Мона замерла. Перо в её руке застыло в воздухе. —Что ты имеешь в виду? — Ты строишь свои расчёты на обломках, — сказал он. — На том, что видела сама, на обрывках из тех жалких записей, что остались в Доме Даэны. Что, если я покажу тебе… исходный код? Не всё. Не сразу. Но… нечто. Чтобы твои уравнения не были полностью слепы. Он сам, казалось, был удивлён своим предложением. Это было страшнее, чем любая битва. Это было добровольное вскрытие собственной боли. Но её метод — холодный, научный, лишённый жалости — был, как это ни парадоксально, единственным, который он мог вынести. Ей не нужно было его жалеть. Ей нужно было понять. И это было куда ценнее. Мона отложила перо. Её выражение лица стало сосредоточенным, профессиональным. —Ты уверен? — спросила она просто. Без дрожи в голосе, без подобострастия. Как коллега, проверяющая готовность партнёра к опасному эксперименту. — Нет, — честно ответил он. — Но твои теории о шоколадном дожде зашли в тупик. Нужно вносить новые данные. Он сделал паузу и добавил уже с привычной едкой ухмылкой: —Просто не возьми и не сойди с ума от того, что узнаешь, астролог. В ответ она лишь достала новый, чистый лист бумаги и окунула перо в чернила. —Предупреждение записано. — Она посмотрела на него. — Начинай, когда будешь готов. И… постарайся быть точным. Мне нужны даты, места, имена. Мои звёзды не терпят неточностей.

***

Прошла неделя. Стены в комнате были увешаны схемами, временными линиями и звёздными картами, на которые были наложены сухие, ужасающие факты из уст самого Скарамучи. Это уже не была астрология в её классическом понимании. Это было нечто новое — хаос-теория, применённая к судьбе одного существа. Их ритуал повторялся. Он приходил с наступлением темноты, часто принося с собой какое-нибудь яблоко или книгу, которую брал бог весть где — молчаливое, неуклюжее подношение, которое тут же сопровождалось колкостью: «Чтобы твой мозг не засох от всех этих вычислений». Она брала подношение с таким же деловым видом, каким делала пометки в своих записях. Он говорил. Она записывала. Иногда он замолкал на середине фразы, и тогда в комнате повисала тяжёлая, колючая тишина. Мона не давила. Она просто ждала, глядя на него поверх листа бумаги своим ясным, безжалостно-внимательным взглядом. И этот взгляд, лишённый жалости, но полный концентрации, странным образом помогал ему продолжить. Однажды ночью он рассказывал о моменте, когда впервые осознал свою «несостоятельность». О том, как услышал приговор. Он говорил об этом с ледяным, отстранённым спокойствием, но его пальцы бессознательно сжимали край стола так, что дерево трещало. Мона, не поднимая головы, протянула ему свою чашку с остывшим чаем. —Держи. Прерви на минуту. Мне нужно проверить кое-что по карте расположения светил в тот год. Он машинально взял чашку, смотря, как она быстро набрасывает формулы на полях. Он ждал насмешки, вопроса, чего-то. Но она лишь пробормотала: —Интересно… атмосферное давление в тот день должно было быть крайне низким. Это объясняет твоё субъективное ощущение «сдавленности». Это не метафора. Это физиология. Он застыл с чашкой в руках. Она… объяснила его боль. Свела её к атмосферному давлению и положению планет. И это было не обесцениванием. Это было самым странным признанием его переживаний. Она принимала его боль как факт, как данные, и искала им рациональное обоснование в законах вселенной, которые он так ненавидел. В его душе что-то перевернулось. — Зачем ты это делаешь? — спросил он хрипло, ставя чашку на стол с глухим стуком. — Зачем ты пытаешься втиснуть мой хаос в свои рамки? Тебе мало того, что ты видишь? Ты хочешь всё систематизировать, разложить по полочкам и подписать? Сдать в архив? Мона подняла на него глаза. —Нет, — ответила она просто. — Я пытаюсь найти закономерность. Не для того, чтобы ограничить тебя. А для того, чтобы… предсказать тебя. Он замер. —Что? — Я же говорила. Ты — переменная. Самая сложная и интересная переменная из всех, что я встречала. И если я смогу понять закономерности твоего хаоса… — в её глазах вспыхнул тот самый огонь учёного, одержимого идеей, — …я смогу предсказать не твою судьбу. Я смогу предсказать тебя. Твои решения. Твои вспышки гнева. Твои… периоды спокойствия. Я смогу создать модель твоего поведения. Он смотрел на неё, и по его лицу пробегали тени — ярость, недоверие, и снова это жуткое, неукротимое любопытство. —Ты хочешь меня… предсказать. Как погоду. —Нет, — она покачала головой. — Погода предсказуема. Ты — нет. Это вызов. Высший вызов для астролога. Предсказать непредсказуемое. Впервые за долгое время он по-настоящему рассмеялся. Это был не тот его театральный, ядовитый смех. Это был настоящий, глухой, почти человеческий смех. —И ты веришь, что у тебя получится? Узреть узоры в моём безумии? — Я верю в данные, — парировала она, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — А твоё безумие, как выясняется, очень даже структурировано. Оно следует определённым… волнам. Как приливы и отливы. Только вместо луны — травмы прошлого. Он перестал смеяться. Он смотрел на неё, на невероятно упрямую и умную девушку, которая с помощью формул и звёздных карт копалась в самых тёмных уголках его души. — Хорошо, — сказал он тихо. — Продолжай свои вычисления, астролог. Посмотрим, сможешь ли ты предугадать мой следующий шаг. Он повернулся и направился к выходу, но на пороге остановился. —И… — он произнёс это так тихо, что она едва расслышала, — …чай был отвратителен. В следующий раз сделай покрепче. Дверь закрылась. Мона осталась одна в комнате. Она посмотрела на ту самую чашку, которую он держал. Затем на свои расчёты. На листе, где она свела воедино атмосферное давление, гравитационное влияние далёкой планеты и его слова о «сдавленности», теперь стояла галочка. Она была права. И это было самой большой победой в её жизни. Не над ним. А над хаосом. И это была победа, которой она с ним… поделилась. Они не стали друзьями. Они стали соучастниками. Соучастниками эксперимента под названием «Скарамучча».