Крыса

Упал я в шахту. Так, как обычно в Подземельях не падал никто: случайно и в компании. Я всего-навсего решил похоронить родича, который давно лежал у соседней выработки и отдыхал в блаженной смерти. Трижды пытался взвалить его на плечи и дважды бросал. Удивительно, но раб, едва державший кирку, никак не ожидал, что худое и ничтожное тело – не лучше его самого – окажется таким тяжёлым. Только преуспев, я услыхал за спиной окрик надзирателя, оступился от испуга, потерял равновесие и покатился кубарем незнамо куда. Мертвецу оставалось только позавидовать, ведь он не чувствовал ни ушибов, ни боли. Позавидовать и закрыть на ощупь глаза в темноте, наверняка красивые и спокойные, какие только могут быть у эльда, только что сбежавшего из ада. Напоследок я нащупал край его затёртого рубища и оторвал пару лоскутов – для друга. И для всего непредвиденного, что могло случиться в темноте и неизвестности брошенных катакомб. Теперь можно было радоваться и любопытствовать – замечательно, что я вообще выжил, мог пошевелиться и, будто отличных событий в жизни не хватало, сбежал с работ. Вот бы еще перекусить, ибо я, как приличный рудокоп, помирал от голода. За удачу, впрочем, стоило благодарить судьбу и ползти дальше во мрак. К счастью, путь увенчался более просторной пещерой, где возможно стало подняться на ноги , да ещё иобнаружилась тропа дальше. К несчастью – не нашлось тут даже самой крохотной идейки о том, где что может находиться и куда следует направиться. "Чтож, — подумал я, — Или потеряюсь навеки, или попаду на пир к самому Бауглиру, или выберусь на Волю". Я знал, что надежда — самый злой и горький предатель, и, отшвырнув её, углубился в кромешный лабиринт. Под ногами стало мокро, в воздухе – сыро. Что-то цапнуло меня за ногу. Плеск от крохотных лап мгновенно прояснил, что́ за существо застало меня врасплох, и я тотчас бросился за ним. Невиданная удача – найти целую крысу! Рванувшись с усилием, стоившим спокойствия в груди, я почувствовал мокрую и жёсткую шерсть, и сжал крепче. Пещерный житель успел исцарапать и искусать мне руки, и я сам был в шаге от того, чтоб перекусить его глотку – это не потребовалось. Крыса скоро испустила дух, и я уткнул её за пояс – вдруг пригодится. Тогда же я решил: коли придется возвращаться, неплохо делать отметины, и прикоснулся к камню. Сперва я сказал себе: "Дурак! Чем ты собираешься их рисовать?", и, в секундах от того, чтобы наклониться и обшарить дно, ища хоть что-то заострённое, почувствовал: что-то неладно. Там, где прежде лежала ладонь – ровнёхонько, одна за другой, тянулись вниз три неглубокие борозды. Это заставило меня хмыкнуть и пройти дальше: проход ветвился, и, уже наученный вечной тревогой, я изучил стены обоих путей. Один, левый, отмечали точь в точь такие же царапины. Правому досталась другая метка – горизонтальная. Смысл этих знаков оставался неизвестен, но выяснилось одно: кто-то здесь был, или есть – и этому кому-то потребовалось знать пути лабиринта. Там, где свод резко опускался, пришлось встать на четвереньки. Воздух тоже переменился. Издалека, из такого хода, который скрывала мгла, веяло чем-то отвратным. Хвала Валар! Теперь я знал, куда лезу. Там или выгребная яма, или кухни. Заметив вдали отсвет – рыжий, жареный, – и ощутив, как ловко по каменному проходу снуют насекомые, я сжался и попытался побороть тошноту: "Точно кухни!". Сперва показалось, что я ненароком угодил в тупик: там, где должна была кончаться нора и начинаться кухня, чернел камень и глядели небольшие прорехи. Иной бы разочаровался и повернул обратно. Но, оказалось, кухню прятала перегородка, сделанная давным-давно и наспех из мусора и какого-то раствора. Захотелось толкнуть её – я толкнул – она тотчас поддалась, рассыпалась и обнажила выход. С усилием выкарабшись на свет – я увидел, что не ошибся. Вал из всякой снеди, кишащей тараканами, муравьями и прочей живностью, преграждал путь. Столько полезного! Из-за угла складов виднелись столы, на которых рубили и освежевывали всякую всячину, котлы, кипящие и пожиравшие пригоршни лишаев с насекомыми ("Вот как наша похлёбка делается!" — подумал я в ужасе), печи, дымящие и изрыгающие какую-то чёрную массу под резаки(наш хлеб, не иначе!), чаны, принимавшие гремящие посудины.. и десятки, дюжины тонких и закопченных фигур, орудующих страшным оркестром в том нервном увлечении, на которое способны отчаявшиеся души. Ни надзирателя, ни другой твари не стояло рядом, и потому мне хватило смелости показаться из-за укрытия. – Ты ещё откуда!? — Послышался голос. Это стоял эльда, стриженный коротко и голый по пояс, весь в поту и сале. Сконфуженно я ответил, едва возвращая ему пытливый взгляд: – Шахтёр.. я, кажется, не туда копал. — Видно, что не местный. Но низковат для западного племени, — продолжил эльф на родном языке, только с странной интонацией: рубленной и прикрикивающей. Так в рудниках не разговаривали. Он задумался и вздрогнул, должно быть, поняв, как чужак смог здесь очутиться. — Хорошо ты копал! Распустил швы на ране. – Плохо вы её заделывали, всё рассыпалось. Чем вы её клеили? – Клеем, — эльф плюнул, — Обычным. Мешаем его в похлёбку, чтоб гуще была. Я неловко поднялся, пока новый знакомый стряхивал тараканов с мешка и ловил их в ступку, чтоб тотчас посильнее огреть камнем – "Правильно, иначе сбегут. Как же хорошо тут всё устроено!" – только и мог думать я, и тут вспомнил про добычу: – Я в честь дружбы народов принёс вам... Эльда уставился на крысу, и в его глазах мелькнула искра. Дорого стоят искры жизни в этих пропастях! Значит, подарок непрост. – Вот те на-а, — протянул он, — Я их сто лет не видел... Мёртвыми. Ты пришиб? – Пришлось. Тут кто-то грубо окликнул собирателя тараканов, и он поспешил на зов с полной ступкой. Стоящим у котлов он разболтал про крысу, а я осмелел настолько, что прошёл дальше и застыл лишь там, где не помешал бы работникам. Повара с поварятами недоверчиво оглянулись, посудомойки бросили дело и в пару прыжков очутились передо мной. Все горели любопытством и тревогой. – А, в общем, велика ли заслуга? — спросил я, — Неужто у вас нет крысолова? – Ты шутишь, Шахтёр! — вернулся эльда со ступкой. — Я говорил тебе, что не видел дохлую крысу сто лет! Никто не видел! Ну, по глазам твоим видно, что ты не понимаешь, в чьё гнездо наступил. В этом эльда не ошибался. Он говорил то простейшие, то совсем непонятные вещи, и акцент, и манеры его сбивали с толку. На крысу здесь глядели с таким увлечением, о каком простой рудокоп только слышал. "Какие у неё глаза, какая она жирная!" — вздыхали кухонные эльфы. Крыса и вправду была жирной для тех, кто не видал, какими порой вырастают ангбандские твари. Возможно, единственные, кто тут жил свободно и сыто. Совершенно счастливый, я отдал тушку на разделочный стол и, пристроившись рядом, вновь огляделся. Стало ясно, отчего язык кухонных невольников звучал громче и раздражённее нашего, отчего изобиловал иноязычной бранью, которой то и дело старшие повара награждали младших. Работа досталась им нервная: они колдовали над зельями, которыми потом кормилась вся крепость. Внимание моё приковал один несчастный раб у кипы серебряной посуды. Он брал одно блюдо за другим и полировал его, пока блюдо не превращалось в зеркало, с видом ужаснейшей и глубочайшей скорби. – Что с ним? — спросил я, исполнившись жалости. — Это полировщик, — ответил новый знакомый. — Драит бауглировы посудины. Больше я не расспрашивал, но подошёл к полировщику и спросил, нужна ли ему помощь. Он вздрогнул, едва не уронив блюдо, зашипел и сипло запротестовал: – Ты что! Если кто-то из Них увидит, что ты мне помогаешь, нам обоим несдобровать! — Да хоть один кубок, — настоял я, — Никто не заметит. Полировщик ответил непонятными словами, но, полагаю, он хотел отослать меня подальше. Я извинился и, пожелав ему сохранить силу духа, вернулся к прежнему месту. Крысу успели выпотрошить и лишить шкуры с глазами, бросить в шипящее масло сковороды. Теперь я наблюдал, как её нутро мешали с чернеющими грибами и заливали каким-то тёмным пойлом – и совсем рядом готовили содержимое котлов и печей к подаче. Только успел я задуматься о твердости здешней дисциплины, как из глубин палат донёсся рёв. Это распоряжался местный начальник: сам полураздетый, жирный и вооруженный плетью в семь хвостов. "Начальник не скупой" — подумал я, глядя на спины товарищей по несчастью. Повара, возившиеся с крысой, застыли и переглянулись, гадая, как теперь быть. Мне захотелось шмыгнуть под стол или за какую-нибудь кастрюлю — но от беды бежать нельзя. Я подобрался к поварам и, когда на нас упал густой, кровавый взор тирана, на вопрос "Кто это?!" я ответил: — Крысолов. Эльфы расступились и показали ему зажаренную крысу. Начальник потянул ноздрями воздух, размял шею и вцепился в меня мыслью. Казалось, он размышлял так, будто не спал последние несколько лет. – Эльф-крысолов, — проговорил он и зевнул. — Кто тебя назначил? Тут я растерялся: я понятия не имел, кто назначает крысоловов и почему моё происхождение так удивительно. Но отвечать пришлось быстро: – Пока что я сам себя назначил, но вы можете назначить меня. – А имя? — Восемь-одиннадцать. Никаких номеров нам не давали – надо выдумывать любую чушь, только б не молчать. – За кого ты меня держишь! — заорал начальник. — Называй нормальное! — Зачем? Вы всё равно не запомните. Можно подумать, я сморозил глупость. Потерял голову. Сперва и мне так казалось. Но никто не спорил, и даже эта грозная махина отступила, чтоб ей под нос сунули сковороду с готовым зверем. Печально было наблюдать, как чей-то труд уплетает, исподлобья оценивая невольников, это громкое и противное существо. Как жуёт жилы и лижет косточки... Но он остался доволен – только дал оплеух за наглость и помянул "прошлого крысолова". С ним стряслось что-то до ужаса дурное. Я же лишился ужина, но сохранил жизнь – обмен вполне выгодный. Когда кухня снова всполошилась, не успев и выдохнуть, я спешно прокрался к складу и, захватив что-то, что попалось под руку, бежал через норы обратно к шахтам – они молчали. У одной развилки я остановился, гадая: надо ли возвращаться? Не лучше ли скрыться совсем, чтоб меня посчитали пропавшим — нет, тогда вся авантюра рано или поздно завершится моей кончиной. Слишком много бесценного осталось там, на Воле. Эта одна крохотная правда — утешала, наверное, всех в подземелье. Меня точно утешала всякий раз, когда снова приходилось завидовать трупу. По возвращении я с видом самым жалким объяснялся и уверял конвойных, что по неловкости упал в старые шахты – затхлый пещерный дух перебивал смрад из кухни, и потому, в милосердии судеб, вместо расспросов орки подарили рогатку на шею и цепь на пояс у штрафной жилы. Меня даже не обыскали, и скромная добыча со складов осталась невредимой. Проштрафиться – не страшно. Потому, отбыв наказание и вернувшись в камеру к своим — я полушепотом поведал обо всём приключении и протянул им доказательство: пригоршню непонятных корней. Мы жевали их втихаря, чувствуя только остроту и сухость пищи, и соседи приговаривали: "Сволочь же ты. Мало взял!". – Будет вам. Полные карманы крыс притащу, — так я сокамерникам обещал. Только карманов на робе не было. Гвиндор-крысолов — прозвали меня в шутку, и прозвище, признаюсь, отличнейшее. "Как бы не осталось жирных пятен..." — Говорил я себе, упираясь взглядом в потолок и мечтая о следующей вылазке. Давно так хорошо не мечталось!