Фаэтон

Внимания достойна наша клеть, от других клетей в Ангбанде не сильно отличная. Несчастные бездомные повара спят на кухнях: под столами, у печей. Те, что не боятся ещё сотни тараканьих укусов – на складских мешках. Нам, шахтёрам, повезло иметь камеру. Это – длинная, но не очень глубокая пещерка, прорубленная или сотворённая Вражьей прихотью. Потолок в ней, как и везде, невысок. От коридора с дюжиной таких же камер её отделяет решетка, серая от пыли и красноватая у основания. Здесь, на нижнем ярусе – полумрак. Единственный фонарь висит под сводами галереи – должно быть, тем, кто выше, видно больше. В полумраке этом ютится пара десятков эльдар и общие пожитки: черпаки и прочий скудный скарб. Кому-то достается постель из мешковины, кому-то хватает камня. Соседствуют с нами мокрицы и изредка – тараканы, но ни те, ни другие не так приветливы, как их кухонные сородичи: убегают из-под рук. Делать тут решительно нечего – только обменяться парой слов и в тревожном забытии ждать, когда снова выдворят на работы. Сидел в нашей клети Фаэтон. Не он так назвался – он вовсе ничего не говорил и держал разум закрытым с тех пор как попал сюда. Здесь он очутился немногим позже меня, измученным и пугливым. Тогда же взросли слухи, разные в деталях, но единые общей сутью: он был одним из Гондолиндрим, оторвался от строя, и, попав в руки врагам, лишился языка – либо сам отрезал его последним решением воли, либо добился того от пленителей. Враг, как ни пытался, не смог вырвать из его разума нужного ответа, и бросил гнить к нам. Правда ли Фаэтон из Гондолина – никто и не узнает, но языка у него точно нет. Фаэтон сторонился сородичей, забивался подальше в углы, отказывался есть, пока кто-то любопытно глядел на него. Порой его губы шевелились, точно он пытался говорить – с собой, потому что никого другого Фаэтон не признавал. Но я давно заметил, что в его глазах, кроме обыкновенной враждебности, жила потаённая мысль. Проще говоря – он что-то знал, и я давненько хотел разведать, что именно. Ни сил, ни времени на долгие беседы и попытки растолковать кивки с жестами у меня не было. Я действовал иначе. Стража его недолюбливала – я вступался за него. Выдавали пайку на мертвую душу(случалось и такое. Редко, но метко) – спешил стащить и делился с ним. В бригаде старался быть поближе к нему и, чуть что, именно его просил подсобить – Фаэтон для меня сделал бы всё на свете. Теперь — я принёс ему лоскуты и уголь. Хороший ангбандский уголь, марает любую вещь. Показалось или нет – но на долю секунды отрешённое фаэтоново лицо преобразилось в благодарности. Тогда и я не мог нарадоваться – есть же чьё-то, даже мимолётное, счастье в подземельях. Фаэтон взялся за уголь и застыл, наверняка думая, как распорядиться с пустотой холста. Едва не отчаявшись, он наконец нарисовал что-то похожее на лаву у обрыва. Это место в рудниках помнили многие: там пропадало немало душ, пока каменный мост, соединявший залежи руды и штрек, не обвалился совсем. Я присел рядом, чтоб получше рассмотреть рисунок – Фаэтон дал наглядеться вдоволь. Но только стоило моргнуть – как он перевернул лоскут, написал что-то мелкими феаноровскими буквами и сунул мне, почти дрожа. Я так давно не видел этих знаков, что непростительно долго вспоминал некоторые из них, но с горем пополам разобрал послание: "Мне довелось работать на Смертельном Перешейке, и мне известна тайна пропажи наших товарищей. Я узнал правду случайно, но с тех пор помнил и не имел возможности ни с кем поделиться. Мне было страшно, и сомнения до сих пор держат в плену мою измождённую дущу. Но вам стоит знать: через те ходы должен лежать путь на Волю. Предлагаю на следующей смене повстречаться у обрыва." Я глядел на выступы фаэтоновых костей, на записку, на пол между нами – и молча гадал. Мне как никогда хотелось верить другу, даже если он написал нелепейшую басню. Как кто-то мог знать о таком чуде? Он или слышал, или чувствовал – но не более того. – Что ты вздумал, — шепнул я, придвинувшись ближе. — Нам не перебраться на тот край, если мы не научимся летать или делать гарпуны из грязи. Фаэтон ответил выражением настолько уверенным, что я больше не спорил и улёгся на бок, решив – будь что будет. Когда нас подняли на работы, я наврал страже, будто рядом с Смертельным Перешейком на самом деле – проклятые алмазные прииски, и вместе с Фаэтоном отправился доказывать эту чушь. В половине смены им наскучило глядеть на усилия двух недоумков, и они оставили нас в покое – на выходе из штрека их ждала болтовня с товарищами и, может, доля горячей похлёбки. Может, она была много гуще нашей. Пока я думал, Фаэтон дёрнул меня за обрывки рукава и указал на лаву по ту сторону обрыва. Я долго глядел на неё, потом – на него, и повторил сказанное перед работами. Фаэтон помотал головой и, с трудом поднявшись на ноги, проковылял ближе к краю. Стало страшно. – Дурак, поворачивай! — это был первый раз, когда я называл Фаэтона дураком. Когда я на него разозлился. Я вскочил, надеясь тут же схватить его за руку и оттащить от обрыва, и он начал драться. Вцепившись друг в друга, мы – сперва один, потом другой, потеряли опору и рухнули наземь, но даже там и тогда Фаэтон продолжил биться. Изворотливый, как гад, он без усилий вырвался. Только я моргнул, а он уже висел над бездной, удерживаемый одной моей рукой. – Ты что творишь! — я почти кричал. Злоба во мне командовала отпустить его – решил помирать, так помирай. Но какое-то другое чувство заставляло тянуть его выше. Пытаться тянуть. И тут слепота ярости сошла: я посмотрел в глаза Фаэтону. И он ответил. Никогда прежде, ни перед кем он не открывал разума, боялся открыть. Сейчас, видел я, он настолько отчаялся, что без слов сказал: отпускай. – Чёрта с два я тебя отпущу! Я сказал прежде, чем прислушался снова: им и сейчас правил страх, страх и нечто куда более чёрное и ужасное – настоящее отчаяние. Теперь ему казалось, будто в этой земле не осталось ничего дорогого. Спрашивать "почему" я не мог, и потерял силы возражать, и зажмурился. Мне это показалось невыносимо глупым: зная, как выбраться на Волю, перед нею же сводить счёты с жизнью. Чтож, прощай, Фаэтон. Мучить тебя больше не будут. Когда стража подоспела, я сидел рядом с инструментами и не мог поднять ни одного. Орки спросили, где "второй", и я только кивнул в сторону обрыва. Мол, сорвался. Знали же, что посылаете к Смертельному Перешейку. Никаких алмазов я им не показал, и били меня за двоих – но их сапог я почти не чувствовал. За враньё меня вновь прицепили к штрафной жиле, и это было, пожалуй, лучшим событием за смену: возвращаться к товарищам мне совсем не хотелось. Никогда бы не помыслил, что стану Гвиндором-крысоловом, но ещё меньше я верил, что придется стать Гвиндором-братоубийцей. Колотя породу под звон цепочки, я без устали корил себя, гадая, поступил ли правильно, и с горечью думал, что вроде привык к смерти. Оказалось, не привык.