Волшебный ключик

Очнувшись, я увидел худший вид, который можно только встретить в подземельях: своё отражение. Я ужаснулся и принялся успокаивать душу: всё-таки это не орочьи пятки. И не носки сапог в секунде от того, чтоб повстречаться с моим лбом. Просто одно серебряное блюдо. Тут же к нему упало другое, на котором с трудом вырисовывались тонкие линии и едва-едва складывались в танцующую женщину. Как в одной легенде про Врага... Недолго рассуждая, я понял, что кто-то переложил меня к полировщику... что бы значила такая забота? — Не делали с тобой ничего противоестественного, — Ответил полировщик, как только я приподнялся на локти. Оказалось, от вида кухонь обе наших тушки загораживал холм из блюд, глубоких тарелок, графинов и кубков, который не рос и не убывал, словно заколдованный. Наверняка ещё один обряд. Я присел и схватился за голову – в ушах больно трезвонило, и растерянно спросил: – Что случилось? – Ты поймал крысу, — полировщик поймал тряпку таким движением, которое сложно было уловить без непосильной работы зрения и ума. — А потом? – Тебя напоили бруйтвиром. – Чем..? – Бруйтвиром. – А что это вообще такое? – Это — я. Полировщик оскалился и бросил в мою сторону какую-то супницу в виде дохлой рыбы. Я определённо не до конца собрался с мыслями, и потому продолжил расспрашивать: – Тебя назвали в честь напитка? – Нет, напиток назвали в честь меня. Я его изобрёл. Бруйтвир стал совсем не похож на себя прежнего: он не шипел, а говорил с достоинством и гордостью. Пожалуй, ему было чем гордиться – или гордыней он, как панцирем, защищался от собственного ничтожества. Я не мог сказать точно. Пока полировщик оставался сплошным чёрным колодцем. Но стоило насторожиться и прислушаться — Бруйтвир выглядел так, будто готовился рассказывать что-то долгое. – Не жди, — он поспешил прервать мысли. — Я, как видишь, слишком занят. И тебе бы пора становиться на ноги. – Вряд ли устою, — вздохнул я. Бруйтвир покосился на меня с странным презрением и бросил ещё один сосуд. Он приземлился с отвратным звуком, и я застонал: — Сжалься! Я сто лет не пробовал ничего крепче орочьих пинков. Ощущения после них, правда, такие же. Полировщик наконец очнулся и на секунду оставил труды. Он увидел всё жалкое, что оставалось от меня, и понял: дело совсем гиблое. – Тут ты бесполезен, — заключил он, возвращаясь к работе. — Мой труд — моё проклятие. Так что приходи в себя и слушай, как всё было! Я с давних лет служил на этих кухнях. Ещё когда тут водились крысоловы и один за другим исчезали, и больше не появлялись. Работали все не покладая рук, а крысоловы... эти противные кошки вовсе не давали никому покоя. Оттого, что они ловили вредителей и воров, им никто не мог возражать. Мы их боготворили, а об нас точили когти! И однажды я, совсем отчаявшись, стал варить орочью похлёбку, только перепутал свиную кровь с соком дрянных чёрных мхов... Это из него делается бодрящая жижа: из него, корня анероза и яда, который тревожит ум, яд достаётся из особенных семян... Но именно мох – сладкий. Понимаешь же, что я наделал? Я, поняв, как здорово ошибся, задумался: на стол это не подашь, другому не покажешь – достанется ещё за эксперименты... А избавляться жалко. Надо идти до конца! Так я отбежал и раздобыл пустой бочонок; пока никто не видел, перелил туда содержимое котла, закрыл покрепче и прокрался с ним на склады, чтоб упрятать там, где никто точно не приметит. И все, казалось, позабыли про эту историю – пока однажды кот-крысолов решил не приходить по наши души. Кто-то осмелился проведать его: оказалось, он разлёгся около той самой норы и спал крепким сном, а у головы его растеклась непонятная чёрная лужа. Только заслышав про это, я едва не расхохотался на все кухни! Я ринулся к складам и увидал, что какие-то любопытные твари прогрызли дыру в бочонке. Он стал течь, и часть содержимого вытекла наружу. Я попробовал – и понял, что с нынешней поры кухни не будут прежними. Тогда я растолковал товарищам, что стряслось, мы достали и вскрыли бочонок, и каждый отведал по глотку – должен сказать, чудеснее эликсира в подземельях не придумали! Коты, выпивая его, становились шёлковыми: отсюда и пошла традиция поить их после охоты. Но кухни потеряли рассудок! Втайне от стражи мы напивались, мы разводили чёрный мох под столами и оставляли чаны недоваренной похлёбки, наполняли пустые сосуды этой дрянью и прятали, где могли. В конце концов мы стали так пьяны, что это бросилось в глаза начальникам. Скажу – это надо постараться! С ними пришлось делиться(вернее сказать, нас очень грубо вынудили), а если что-то доходит до Них — это что-то расползается, как муравьи, по доброй половине подземелий, и доходит до самого Бауглира. Тогда Бауглир спросил – кто виновник безобразия? И, полагаю, имя назвали моё, потому что на меня, Бруйтвира, скоро упало проклятие. Меня разжаловали, оттащили в этот вот закоулок и высыпали из девяти мешков ужасающий сервиз. Враг сделал так, чтоб каждый, кто меня знал, позабыл моё имя. Я остался каким-то полировщиком, а бруйтвир – напитком, и теперь даже за его запах тут четвертуют. А я! Я с тех самых пор драю один сервиз, и это сводит с ума хуже любой пытки... Видел ты в чистой груде кубок с умирающим львом? Теперь он в грязной половине, хотя я отчётливо помню, что он единственный, и я полировал его десять блюд назад! Невыносимо..! И ведь теперь никто не посмотрит в мою сторону и не предложит помощь, потому что никто не поможет. Бруйтвир расцветал, когда говорил о былом и о своих открытиях. Его странно заботило и не заботило внимание: он вещал увлеченно, точно на публику, но этой публике – из меня, отражения и груды серебряной утвари, не уделял и крупицы участия. Его лицо преображалось: из гордого в гневное, из гневного в самое страдальческое. Он не дал перевести дух и собраться с мыслями, потому что продолжил повесть, которую мне совсем не хватало сил прервать: — А ведь когда-то я был придворным алхимиком..! Я всегда делал невероятные вещи, но мир — этот паршивый мир не понимал моего гения. Однажды – я гулял возле дома и увидел, что звёзды сияют необыкновенно ярко и близко к земле. Никогда раньше таких явлений я не встречал – и, не теряя ни секунды, побежал обратно домой, достал пробирку, и, носясь по полянам, собирал в неё чистейший звёздный свет. Белее белого, синее теней на чистом снегу и чище небес в дни весны мира он играл в узких склянках. Я собрал его столько — на всю жизнь хватило! И, разумеется, попробовал. От одной капли голова шла кругом! Тогда я решился на невероятное: замешал капли звёздной эссенции с королевским портвейном. Вкус был ядрёный, а вид – неповторимый. Напиток сиял! Только король его совсем не оценил и уволил меня за порчу казённой выпивки. Поставил сторожить конюшни. Я долго не думал – украл кобылу, послал короля к Бауглиру и был таков – оказалось, сам к Бауглиру и попал... Только стоило пересечь границу. И теперь..! Он швырнул тот самый львиный кубок – едва ли не в меня, и замолчал. Пожалуй, к лучшему, потому что рассказ его стал пронзительно похож на звон в ушах, как часто бы не повторял он про звёздный свет, портвейн, короля... Всё это мнилось диким и далёким. Сказкой, в которую верил только он – проклятый, забытый, несчастный Бруйтвир. — Вижу, ты был талантлив. – Был! Да, был. Я и сейчас талантливее многих. — Не спорю. Спасибо за историю, кажется, теперь я готов встать на ноги. Знаешь, Бруйтвир, сперва мне показалось, что быть бесполезным – одно блаженство, но теперь я передумал. Я поднялся кое-как и обогнул серебряный холм, а Бруйтвир ухмыльнулся: – Тогда работай, крысолов. – Хотелось бы пару глаз получше — чтоб видеть в треклятых норах. Тут полировщик снова странно оживился. Я приготовился бежать, но в последний момент подумал: вдруг он скажет что-то дельное? — Поймай летучую мышь, оторви её уши, — советовал Бруйтвир. — Поймай крота, и носи его лапы с собой. А лучше – найди кошку, и выколи ей пару глаз, и держи поближе к голове, например, на лбу или хотя бы на шее, но подальше от кротовьих лап, поскольку они не любят друг друга. Тогда всё в царстве тьмы тебе станет видно, слышно и осязаемо. – А можно ли сделать такое, но лишний раз не охотясь? Я понял, что ошибся. Но отчего-то хотелось достать из выдумок горе-алхимика хоть что-то полезное — стоило ждать. Он воскликнул: — Лодырь! Можно! Тебе нужен фонарь. – Волшебный феаноров фонарь? Как же я его достану, их и в руки никому не дают... – Да, племя фонарей держат под замком. Но для любого замка найдётся ключ. А у любого ключа должен быть ключник. Это законы логики. Впрочем, больше я не скажу, а не то Бауглир проклянёт меня ещё раз, и мне придётся чистить не серебро, а что похуже. Я порадовался, когда Бруйтвир наконец умолк, отблагодарил его ещё раз и поспешил куда-то подальше, чтоб всё хорошенько обдумать. Мысли по-прежнему давались с трудом, но хотя бы стали разборчивы. Смотря только под ноги, я не заметил, что забрёл почти к жаровне – меня одёрнул Димион. В одной руке он держал ступку, полную тараканов. Секунду мы глядели друг на друга, и секунду спустя он уже высыпал насекомых на сковороду и спешил за новыми. Я увязался за ним. – Как тебе полировщик? — спросил он, остановившись и набирая порцию. — Кажется, он тронулся умом. — Тут все больные. Димион произнёс это так просто и так живо, что я растерялся. Может, он был прав, но я заговорил о другом: – Он упоминал каких-то ключников. — Ключников не знаю, — Димион развернулся ко мне, — А вот что знаю — и о чём молчал, думая дать тебе ещё передохнуть, так это следующее: про тебя молва пошла дальше кухни. Первый крысолов за сто лет — это сильно. Особенно после того, что сталось с прежним. — А что с ним сталось? Не первый раз про него слышу, только яснее не становится. Димион помрачнел. Он порывался вернуться, но тут застыл на месте и наградил меня взглядом таким холодным, что даже здесь — в царстве зноя и шума — стало смертно тихо, как в катакомбах. – Об этом у нас не говорят. Тут же он побежал обратно к сковороде, и с прежним видом проговорил: — А мне придётся сказать... Тебя признали, и начальник кухни потребовал поймать к обеду не одну крысу, а десяток. Не знаю, как ты это сделаешь, но ты это сделаешь. Я встал перед сковородой как вкопанный. Пригоршни за пригоршнями тараканов сыпались в масло, и теперь казалось, будто скоро то же самое сделают со мной. Димион колотил по ступке и выгребал каждую лапку, каждый ус, и я ждал, пока она совсем опустеет, чтоб он повернулся и сказал: "Так чего ждёшь? Иди, делай, что приказано". Но как назло Димиона позвали к другой сковороде, а у этой незнакомый мне повар принялся мешать тараканью смесь лопаткой. Вот бы снова упасть — или вправду сдаться и лежать в казематах. Ничего не делать, только ждать кончины. Вместо этого я плюнул и поплёлся к норе, и рядом с ней вспомнил про обещанные карманы крыс, про товарищей-рудокопов, про бедного Фаэтона... И решил, что надумаюсь о них ещё много – по уши хватит. Охота предстояла долгая.