Принц

Димион говорил, что не видел мёртвых крыс сто лет. Неужели никто на кухнях не придумал ставить ловушки? Я этому не поверил и наскоро перерыл весь склад: в дальнем углу под мешками оказались каменные створки, сомкнутые так плотно, что ни одно существо туда бы не пробралось. Их надолго оставили и не трогали с давних пор, даже не заперев. Я попытался поднять хотя бы одну: потянул за кольцо сперва рукой, потом двумя, створа едва поднялась и чуть не рухнула наземь — вовремя поймал. И уложил, весь дрожа. В тайнике лежала груда небольших клеток. Одну я достал и повертел перед глазами: ловушка! Она покраснела и почти пришла в негодность, но ещё заводилась. Должно быть, когда последний крысолов приказал долго жить, кухонная братия оборонялась при помощи этих устройств, но совсем недолго. Крысы, с другой стороны, наверняка позабыли про них. Тут-то и придумал я, как достать ужасное их число – десять. Десять увесистых, длиной в локоть, ангбандских крыс. Я мог таскать только по две-три клетки – но этого хватало. Из лоскута на робе, который норовил оторваться, я соорудил кулёк и запихнул туда приманку: пресловутый корень анероза. Ловушки расставил в самых тёмных коридорах, часть из них вовсе не исследованных, без видного начала и конца – но запах корней и моего присутствия был бы достаточной наводкой к кухням. Только одну клетку я на всякий случай бросил на главной тропе, и вернулся обратно. Подготовка не кончилась. Разыскав в поварах Димиона, я расспросил его про клей. Димион как раз открывал бадью этой смеси, подавал ковши и умудрялся отшучиваться: – Что, уже проголодался? – До смерти, — отвечал я мертвенно серьёзно. — Только бы клей и жевал. Долго он, кстати, сохнет? – Да лет пятьдесят. Но вязкая эта дрянь, не отдерёшь потом. Я пробормотал "Превосходно...", присел, зачерпнул полную миску клея и, взглянув наверх, заметил, как Димион плюёт себе под ноги. Показалось, он ворчал вполголоса: "Опять жертвую шкурой ради дурака…". С виноватым видом я поднялся. — Ну ничего, ещё отыграюсь, — он улыбнулся и уставился прямо мне в глаза. Тёмно, но беззлобно. Пришлось воскликнуть: – Валинорским светом клянусь, ты – самый лучший эльф в подземельях! — Э, клянись чем-нибудь полезным, — Димион махнул рукой и отвернулся. Нужно было оружие. Теперь только я приметил, что все ножи на кухнях держали на цепи: у каждого стола. Глупо и странно — решил я, — ведь заколоть можно и так, и вилкой, можно за минуту прекратить весь ход этой масляной и дымящей машины, а маслом облить надзирателей, поджечь и – умереть, конечно умереть, обеспечив преемников страданиями ещё горшими. Никто не решится. Стащив чудесную однозубую вилку, я вернулся к норе и прислушался: позади гул, ругань, щёлк — кого-то потчуют кнутом. Начальник вернулся, пора скрываться. Спереди тишина. Ни шага, ни писка, ни шёпота. Я прокрался дальше: первая клетка пустела. Остальные – тоже. Один коридор очень удобно и резко поворачивал, за углом хорошо думалось: во-первых, что это за срок — "до обеда"? Как там, где не виден ход суток, разграничивают "обед" и другие понятия? Значит ли это, что есть у них для сравнения хотя бы завтрак или ужин? Почему назвали такое странное число – десять, а не какое-то другое? Тут я представил, как вилку всаживаю в жирную шею какого-нибудь орка, она въедается глубоко, сочится кровь – а дальше? Я ужаснулся: "Неужели здесь появилось время Думать? Неужели на это остаются силы?", но настоящий страх меня захватить не успел. Вдалеке шагала пара крыс – теперь они, уже пуганные, стали ходить парами. Или совпадение, или слухи в их крысином обществе расползались быстро. Я уже приноровился подслушивать разговоры. Подходя ближе к западне, одна уверяла другую: — Помню, отсюда можно добраться. В главном-то коридоре наверняка он ходит... — Крысолов? — Да..! Стой, принюхайся. Говорю же, нам сюда! — Тут эльфийским духом пахнет, — крыса приостановилась. Её спутница зашла дальше, тише. Я едва её слышал из-за поворота. Вдруг – звякнуло старое железо, захлопнулась дверца! Сперва обе воровки не понимали, что происходит, потом клетка задребезжала и зашаталась – крыса забилась в ловушке, не понимая, что судьба её теперь решена. Сердце у меня заколотилось, мысли понеслись наперегонки: что теперь делать? Я заставил себя ждать. Вторая, более осторожная крыса, подбежала и стала пытаться открыть клетку – без толку, они не понимали механизма. Тогда и они затихли, и задумались. — Подожди, — вздохнула наконец осторожная крыса. — Я сбегаю за приятелями. Это совсем недолго, мы вместе перегрызём прутья. — А если..? — пойманная задрожала. По крайней мере, голос её дрожал. — Тьфу, Бауглир, правда. Ну, коли крысолов появится, тогда ведь ты сможешь сбежать? Кусай его, что есть сил! Так они условились и распрощались на время. Прелестна чужая глупость — наверное, со мной сделалось что-то непоправимое, раз я стал так считать. Показавшись из-за угла, я разлил этот клей, который высыхает пятьдесят лет, перед клеткой, и долго, раздражённо соскребал его остатки то вилкой, то пальцами, боясь издать лишний звук. Крыса молчала. Снова спрятавшись, я дождался её дружков: пришли трое и стали гадать, как подступиться к ловушке. Соратница их уверяла: "Вы зря пришли, он здесь, я видела!", но никто убегать не собирался. Я ждал, пока их махинации не заставят их увязнуть: тогда и выпрыгнул. Заколол одну, другие не успели выбраться: тщетно крутились, щёлкали зубами. Скоро я расправился и с той, что сидела в клетке. От клея я отрезал добычу с трудом и потащил всех за поясом, чтоб схоронить у выхода на кухню. Осталось добыть ещё шестерых. Двух других я прикончил скоро: ещё одна угодила в ловушку, другой не повезло остаться рядом. О чём могли болтать эти, не слыхал. Зато услышал, как где-то рядом топает другая компания, только не к кухням. Что-то в норах оживилось, привело их в общее движение, и стало до смерти интересно, что это было. Неизлечимая блажь моего народа — лезть туда, где ждёт только расправа. Я и полез, прокрался, ощупывая стены, пока не пришлось пробираться ползком. Лабиринты уходили глубже под землю — и где-то там, в глубине, точно лежало крысиное царство. Странная припрятанная галерея попалась по дороге: чтоб в неё проникнуть, необходимо было пролезть боком через совсем неприметную щель. Изнутри стену помечали семь полос, сложенные в какие-то символы. Таких знаков я прежде не встречал. Кто её вырыл – загадка, но для чего – тотчас выяснилось: нора заканчивалась тупиком и дырой достаточно широкой, чтоб в неё можно было просунуть костлявую руку. Я попробовал: пальцы очень скоро коснулись какой-то холстины. Эхо и воздух негромко говорили: там, под галереей, низенький зал. В зале собрались знакомые твари и объявили "совет простецов" — "О возможно, нет, точно вернувшемся крысолове" — сказал кто-то. Слов говорили много, не все я слышал и не все понимал, но невольно ухмылялся: это моё-то появление наделало столько шуму. — Что думать! Надо звать Вёля! — выкрикнул другой голос. Зал заволновался. — Правильно, довольно ему спать! У него появилось дело. Потом они стали соглашаться и повторять друг за другом. Кто б ни был этот Вёль, он, возможно, тварь страшная. Тут только я вспомнил, зачем вообще полез в норы. Надо было испытать удачу: перехватить вилку, прорвать холст, запустить туда руку, встретиться с одной тушкой — страшный визг! — вытащить её наверх, да поскорее, вытерпеть дюжину укусов, но вслепую ранить ещё двоих. Больше я не выдержал, больше и не осмелилось бы напасть на непонятную руку. Со всеми тремя простецами я бежал: долго, но почти в тишине и странной, чёрной радости. Только на складском свету, раскладывая тельца, я заметил свою руку и поднёс её к лицу: вся в крови. Где чужой, где своей. Давно такого не случалось. Так я узнал, каков вкус у крысиной крови. Неприятный. Последняя крыса попалась в ловушку самую близкую, почти выбралась — неясно, как, — но запуталась хвостом и снова застряла. Я так плохо рассуждал, что вынул её прежде, чем убил — на счастье моё она оказалась равно измождённой и совсем не рвалась на волю. На горе, она взмолилась: – Постойте! Молю вас, не убивайте меня! Дома меня ждут десять маленьких крысят! Я посчитал нужным ей ответить: — Вы очень заботливы, раз полезли на кухни, оставив их одних. — А вы — чудовище! Где, как не на кухнях, мы можем добыть пропитание для детей? — Чудовище? Пожалуй, да, я чудовище. Но, любезная крыса, я не могу вас не убивать. — Вы желаете, чтоб десять ни в чём не повинных крысят осиротели? Крысы не могли плакать, но, клянусь, – эта была готова разрыдаться. И я вместе с ней. Теперь, заговорив с жертвой, я обязался хоть немного облегчить ей кончину. Мы только страдали больше, растягивая разговор. Крыса, наверное, искала слова и не находила их, а я решил дело завершить: — Послушайте. Не мучайте себя больше, чем вы уже намучались. Я скажу следующее: надеюсь, что никогда не повстречаю Ваших отпрысков, но если судьба нас столкнёт — я скажу им, что Вы были самой замечательной и умной крысой, которую я знал, и пускай они загрызут меня насмерть. Теперь позвольте, постараюсь сделать вашу кончину быстрой. Я свернул ей шею и потащил туда же, где схоронил других девятерых. Странное чувство оставила эта крыса: разумеется, ей хотелось жить, и она старалась пробудить жалость в убийце. Только кому в подземельях не хотелось? Такие и не жили, как бедняга Фаэтон. Поразмыслив, как бы всю добычу утащить к поварам, я не надумал ничего и пошёл их оповестить. На пути встал эльф, раньше совсем незаметный. Чуть ниже ростом и живее духом, с располосованным лицом и сверкающими глазами. Кроме обыкновенных шрамов от плетей, на нём во множестве темнели синяки и ссадины. — Это ты! — он выпалил, и я не сразу понял, к чему. — Я. — Я видел, ты украл вилку! Тут всё стало ясно. Я поспешил достать прибор, протянул эльфу и кивнул в сторону склада, надеясь его успокоить. — Извини, нужно было. — Нужно! А ты не мог нормально спросить?! Думаешь, раз ты крысолов, тебе всё дозволено? Он размахивал руками, пока говорил. Много, широко, и озлобленно. Потом только он вырвал вилку и молча потребовал чего-то ещё. Сбитый с толку, я снова попытался извиниться: — Нет, не думаю. Да, я виноват. Что теперь делать? Хочешь, ударь меня, если тебе от этого станет легче. Эльф задумался, потом занёс руку, и потом — подбежал Димион, должно быть, услыхавший мой голос. — Так, что тут творится? — Он встал между нами, и зрачки его запрыгали: то в одну сторону, то в другую. — Ты! Чего ты так долго пропадал? Тут уже Димион ударил меня наотмашь: от него я совсем не ждал таких приветствий, но и не возражал. Прежде чем кто-то ещё заговорил, он будто опомнился, извинился и, отойдя, потребовал у своих на кухонном наречии вытащить добычу. Группка любопытных и желающих нас разнять замялась рядом и теперь быстро разбегалась, послушавшись Димиона. Эльф так и глядел на меня: казалось, ему понравилось, но сам он не решался что-то ещё делать. Димион развернулся и спросил у него: — Кнемон? Ты-то что пристал к нему? — Он вилку украл..! — громко ответил Кнемон, потрясая вилкой перед лицом товарища. — Велика потеря! Тебе лишь бы подраться из-за пустяка, — Димион плюнул, — Иди смотри, чтоб тебе самому опять не досталось. Островитянин! Кнемон не ответил, резко развернулся — на спине его пролегли свежие следы от бича. Он уходил и расталкивал тех, кто отваживался спросить, в чём всё-таки дело. Димион проследил за ним, потом уставился на меня, на руку. — Считай, отыгрался, — я попытался улыбнуться. — Ты не волнуйся о нём. Парниша с Запада, до сих пор не привык. Захотелось спросить: “А ты тогда откуда?”, но друг мой убежал возиться с добычей, а мне сунули глубокую кружку, до краёв полную бруйтвира. Я отблагодарил дарителя и ушёл, стараясь пока сохранять рассудок. Всё-таки нужно было разузнать, какая судьба постигла прошлого крысолова – настолько ужасная, что про неё никто не смеет обмолвиться и словом, и я направился к полировщику Бруйтвиру. Он-то точно помнил, но вряд ли рассказал бы просто так. – Бруйтвир. – Чего тебе? — он высунулся из-за блюда. – Не хочешь? — я показал ему выпивку. Бруйтвир покосился на меня с живым недоверием: – Тебе от меня что-то нужно. — Ты прав, — я сел на землю и поставил кружку между нами, — Мне нужно остаться в сознании, а не в кастрюле. Полировщик облизал губы, и, отвечая, смотрел уже не на меня, а на напиток: – И всё-таки не по доброте душевной ты делишься таким кладом. Признавайся, что хочешь выпытать. – Бросай дурью маяться. Какая разница — раньше или позже расправишься с блюдом, вот выпить ты сможешь, наверное, только сейчас. От тебя убудет? Бруйтвир заёрзал, но зачем-то он продолжал изображать подозрение — наверное, говорил только ради того, чтоб говорить. На уме у него было одно, а на словах – совсем иное, точно у голимого артиста. Я уже начал теряться, думая, как ему подыграть, и пошутил: — Не про Гондолин же я тебя спрашивать буду. — Кто тебя знает... — Да все. Я пожал плечами, боясь, что разговор никуда не пойдёт. Обратившись к кухонной работе, я решил позвать Кнемона — похоже, у него день не сильно задался. Он изумительно бодро откликнулся и согласился отведать бруйтвира, и глотнул звучно, жадно. Потом он рассказал, что зовут его действительно Кнемон Морфин. Я знал только одного такого Кнемона из легенд и забавных историй. — Как? — удивился я. — Поэт, что ли? — Нет, потрошитель тупых голов, — огрызнулся Кнемон. — Я просто не думал, что и ты здесь. Как так вышло? — Ты вообще, погляжу, не думаешь. Не твоё дело! Сам-то кто? — бывший аманский поэт не дал мне ответить. — Почему сидишь с этим ненормальным? Впрочем, неважно, мне пора. Он вытерся кулаком и был таков. Полировщик приободрился, но только мы смогли заговорить, как раздался призыв: "Подаём в трапезную!". Новое и непонятное место. Теперь и я убежал, оставив Бруйтвира, разведывать, что это такое. Кухонные эльфы сказали, что там собираются разные орочьи командиры и буянят больше, чем где бы то ни было. Так родилась полубезумная идея: разыскать среди них ключника или хотя бы кого-то близкого к нему. Готовых крыс красиво разложили, и я вместе с служкой поднял поднос. Он знал, куда идти, я – совсем нет, и едва понимал дорогу, глядя то вниз, то на спутника. Перед нами распахнулись тяжёлые двери: и открыли что-то шумное, страшное, звенящее непонятными словами. Так и продолжалось, пока мы не добрались до начальника и не избавились от ноши. Начальник кухонь развалился в центре зала, за двумя сдвинутыми столами. Рядом постукивали чарками, толкались и играли в кости его орки-приятели и очень странное лицо. Одного взгляда на него хватало, чтоб ощутить сперва бесконечное недоумение, а потом жгучую ненависть. В их компании сидел эльф — гладколицый, румяный, в чистом и блестящем золотом платье, с жемчугом на шее и кольцом в носу. От него шла цепочка, кажется, к уху, а ухо закрывали волосы. Длинные, пышные волосы. Точно одна из фарфоровых игрушек, которые делали на моей Родине, по злой случайности попала в Подземелье и ожила. Казалось невозможным понять, как кто-то разумный позволил такую дикость. Это или мираж или шутка смертного. Но нет — он держался не как люди. Душонка его так просто не открывалась. — Что это..? — Шепнул я служке, как только дар речи вернулся. — А, это. Это Принц. Принц Анероз. Принц нас не замечал — смеялся и терпел насмешки, а я продолжал изучать это чудо, и вопросов рождалось всё больше. Что он здесь забыл? Почему? Начальник принялся хвалиться тем, что поборол бессонницу, а на крыс снова нашёл управу, схватил меня за загривок и поставил на стол, на любование товарищам. Они балагурили о чём-то непонятном, но скоро, не стерпев, набросились на пищу. Под их чавканье я поспешно перелез к Принцу и уселся рядом. — Здрасьте. Мало кому хватало наглости так начинать беседу с любым вельможей, но этого приветствовал почти родич самого покойного короля Фелагунда. Теперь Принц вытаращился на меня так же, как я на него минуты назад. — Мы знакомы? — спросил он и призадумался. — А, так ты и есть крысолов. — Он самый. А я могу поинтересоваться, вы принц чего..? Он отвёл взгляд и ответил тише, точно смущённый вопросом: — Меня тут так называют за мой наряд... Да, принц Анероз. — Что, кстати, такое этот анероз? Звучит, как болезнь. Я видел от него только корни. — Это ангбандская роза, которая никогда не цветёт. — Значит, я почти прав. Я хотел сказать, что в шахтах никаких цветов не бывает, но вспомнил, где нахожусь. Вдруг в этом зале околачиваются знакомые конвоиры? Всё может быть. Принц больше не подарил мне ни слова, неловко встроившись в грубый галдёж соседей. Будто вовсе не хотел беседовать с другим эльфом дольше необходимого. Осталось понадеяться, что в орочьей компании был ключник. Он нашёлся: сидел за этим же столом и рассказывал что-то про заветные волшебные светильники. Всю охоту мне страшно везло. Повезло найти нужные лица, встретить полезного эльфа, пускай я не мог глядеть на него без презрения. Повезло даже вернуться на кухни и найти мешок, чтоб поспать — а заснуть сперва не везло. Я твердил себе избавиться от мыслей, но одна сама собой возникала и разливалась рекой. Кровь, убийство, странные знаки, какой-то Вёль и непонятный принц. Вот так слово — река. Если совсем не вслушиваться в гул, он будет таким же, как эхо родного Нарога в совсем других подземельях: прохладных, чистых и светлых. Свободных.