Кипение

Верхний этаж оказался открыт. Это значило одно: стряслось что-то ужасное. По стенам лаза топорщились следы недавно высохшего раствора. Пока мы ползли, под руки попадалась крошка, пахло варёным и кровью. На полу склада тут и там поблёскивали лужи недоваренного клея. Приходилось то перепрыгивать их, то идти на цыпочках, то перешагивать через рваные тюки, через ящики. В лужах серели шерстинки и обломки заграждения, увязшие насекомые. Всё, что представлял из себя склад, теперь валялось как попало и где попало. Кухня встретила нас баррикадой из нескольких исполосованных мелкими когтями столов. Пока никто не произнёс ни слова. Квиссэтьелозо только хмурился, а я тихо изумлялся и ждал, что ещё встретится за баррикадой. Насколько хуже могут пойти дела. За нею показалась и впрямь удивительная картина. Никто не работал. Тут и там шатались пьяницы. В углу, где обычно холмом высилась проклятая серебряная посуда, теперь валялась жиденькая кучка кубков и совсем никчёмной утвари. Возле неё, скорчившись, дрожал Бруйтвир. В дальнем углу, ведущему к нижней кухне, стояла дюжина эльфов, вооружённых столовыми приборами и с блюдами вместо щитов. Меж кольцами на воротах в трапезную просунули по длинной сковороде, и ворота сторожили. Ближе всего к нам распласталась тройка напившихся вусмерть. Принца я нигде не высмотрел. Квиссэтьелозо, несвойственно бледный, переступил через спящих. — Эле, вернулись! — воскликнул Кнемон. — С нами, живой, Восемь-одиннадцать! Тьфу, кто ж тебе такое имя придумал... Он сидел на перевёрнутом котле и с счастливейшим видом жевал крысу. Рядом с ним устроились осунувшиеся и очень встревоженные работники. Слишком встревоженные, чтоб быть пьяными. Одного он пихнул пяткой — работник вздрогнул, поднялся, взял пятерку мисок и зачерпнул из соседнего котла какого-то варева. Другой эльф налил нам бодрящей жидкости, которая теперь показалась невыносимой. Не с кровью ли она? Попробовав варево, я едва не поперхнулся. Это мясной суп! Первые несколько глотков я сделал медленно, понимая, как давно не удавалось отведать эдакой роскоши — и едва ли скоро достанется ещё. Стало страшно ненароком выронить миску: как назло, руки тут же задрожали. Кнемон приосанился. Довольный и жадный до историй, он осматривал нашу компанию. Квиссэтьелозо быстро доел всё, посудину вылизал, плюнул и буркнул: — Ты дал им напиться, а сейчас чего доброго на нас снова налетят, — он подождал, пока улыбка на лице товарища исчезнет, и заговорил громче. — Что будем делать, а, гений Западных берегов? — А я говорил, нужно было сразу идти в бой! Тут я вмешался, пока их спор не успел затянуться на следующий час: — Друзья, это замечательно, и я вам искренне благодарен за спасение, но можете вы объяснить, что именно здесь случилось? Сколько времени прошло? И где Анероз? Кнемон доел крысу и теперь обгладывал кости. С вопросом он оживился и принялся объяснять: — На нас напали. Крысы уничтожили ограду и прорвались доброй сотней прямо сюда! Но мы храбро отбились, обратили противника в бегство, — тут он бросил косточки и устроился на котле поудобнее, чтоб руками изображать схватку. — Оружием нашим стала сама кухня: свежий клей, кипяток, столы, приборы. Мне дорогого стоило заставить дурня-полировщика поделиться серебром.! Он кричал: "Не трогай! Оно проклято!", — поэт скорчился, будто глумясь над Бруйтвиром, и выпрямился снова. Медленно но верно он скучнел, — Ну и дурак!.. Когда второй раз меняли караул, ты не объявился, и мы собрали самых отважных тебе на выручку. От нежданных гостей мы заперлись, а ряженый сдался начальнику в обмен на то, чтоб нас до поры не трогали. За эту пору надобно разобраться с крысами. Чем дольше Кнемон рассказывал, тем сильнее хотелось рвать на себе волосы. Квиссэтьелозо, горячий от мысли, закрыл лицо рукой и стиснул зубы. Остальные не осмеливались ничего добавить. — Что ж ты натворил! — А что ещё оставалось? — Кнемон совсем помрачнел, чувствуя общее недовольство. — В одном деле островитянин, не поверишь, прав. Без драки мы этот узел не развяжем, — процедил Квиссэтьелозо. Я поднялся и ещё раз оглядел кухню, избитую до непоправимого беспорядка. Казалось, будто сейчас на нас кинутся штурмом с обеих сторон — и тюремщики, и крысы. Сломают двери, сомнут стражу. Будто всё потеряно. Что-то больно заволновалось в душе, её глубоко уколол невидимый коготь. Секунду я чувствовал себя виноватым во всём: если ли бы вовсе не находил кухни, если бы после смерти Фаэтона честно вернулся к шахтёрам, никаких войн бы не объявляли. Но что теперь делать? — Это так, да не так, — вздохнул я. — Я смог поболтать с королём крыс. И почти убедил его в том, что мы даже не виноваты. Если мы теперь просто так полезем драться с ними, то... То потеряем последнее решение. С крысами можно и нужно договориться — их тысячи, у них есть смертельный яд. Силой мы не возьмём их. Поэт едва не возразил, но Квиссэтьелозо остановил его и заговорил сам: — Мы воюем с основания Крепости. Ты сам — их страшный враг, крысолов. И вытащили тебя с боем — о каком таком мире теперь мечтать? Станет охотник мириться с шакалом? Он открыл лицо, чтоб вперить в меня пристальный и раздражённый взгляд. Под ним — горячим, неуютным, просились самые злые слова. Я боялся тотчас ответить, и долго собирался с мыслями, чтоб проговорить: — Если на то есть нужда. В последний раз, поверь мне, Квиссэ- — Димион, — оборвал он. — Сейчас зови меня так. Я ещё подумаю, пока эти разгильдяи не опомнятся. Кнемон, будь хоть чем-то полезен, подними их. Надо, чтоб не меньше дюжины ребят твёрдо стояли на ногах. И поскорее. Гордый Кнемон оскорбился: — Да кто ты такой, чтоб мне указывать? — Точно самый разумный из всех нас. Мне неведомо, отчего Димион решил так ответить, но он только больше разозлил аманского поэта: — Способность называть всех идиотами на наречии Калаквенди, на котором ты лопочешь не лучше погонщика, и впрямь делает тебя разумным, спору нет! Димион притворился, будто ничего не понял. Ссора закипела: один сыпал ледяными колкостями, а другой пылал и выходил из себя. — Что ты сказал? А правда, что вы в Ледниках, когда припасы кончились, подбирали мертвецов и... — Молчи! Молчи или я придушу тебя! — Твоему племени не привыкать к братоубийству. — Я сомневаюсь в нашем братстве. В тебе больше волчьей крови, чем эльфийской! Дело шло к драке и становилось совсем неприятным. Мне не доставало сил хватать их за волосы, но убедить, встав между спорщиками, я решился: — Оба — замолчите. Что за вражью блажь вы друг в друга плюёте?! "Самый разумный"-то должен понимать, что ничего этим не добьётся! А ты, Кнемон Морфин, поэт хрустальных галерей, знал бы, что молчание — золото! Кажется, вы забыли, но тут война. На удивление, они послушали и скоро опомнились. Кнемон, ворча, слез с котла и проковылял за водой. Димион плюнул и начал созывать всех трезвых. Я молча и неопределённо отступил к Бруйтвиру. Стоило глубоко, как можно холоднее задуматься. Полировщик, лишившись и укрытия, и дела, минуту глядел на меня с желчной обидой, словно это я у него всё отнял. Он стянул с плеч остатки туники и швырнул их мне в лицо. — Забирай! Всё забирай, мне же ничего не нужно, я же ничего не делаю! — причитал он. — Это правда, ты ничего не делаешь, — я поднял тунику и подступил ближе. — Ты никогда не думал, что можешь встать на ноги? Встать и пойти, и заговорить с родичами, как раньше. — Что за чепуху ты порешь? — встрепенулся Бруйтвир. Слова обидели и насторожили его. — Меня прокляли, меня не увидят! — Прокляли посуду, но теперь-то её больше нет. И, надеюсь, не будет. Думаю, проклятие теперь разбито. Попробуй встать. Я протянул ему руку. Бруйтвир долго косился на неё, как на нож. Убеждать его сделать что-то — словно искать звёзды в Подземелье. Но чувство в нём переменилось: полировщик опустил голову, потёр голые плечи, прижался к стене. Он волновался. И, подавшись вперёд, вцепился в ладонь. Рывком я поднял его: сперва Бруйтвир не устоял сам. У него задрожали колени и лицо искривилось от боли, но полировщик был уверен. Страшно твёрд и уверен. Прошло несколько секунд перед тем, как он понял, что стоит. Он дрогнул всем телом и, отказавшись от опоры, сделал несколько шагов. — Димион сейчас собирает эльдар в поход против крыс. Только бывший алхимик пришёл в себя, я показал ему новое сборище. Димион успел вооружить троих трезвых и разъяснял, как вести себя в пещерах. Храбрецы-спасатели прохаживались рядом и крутили приборами. Кнемон поднял спящих и приводил их в чувства. — Против крыс, вот так? — спросил Бруйтвир, будто только что проснулся не в Подземелье. — На стольких нам капель не хватит. — Ты прав. И мне не хочется, чтоб дело доходило до крови, когда можно договориться... Бруйтвир криво ухмыльнулся — к нему пришла какая-то идея, пихнул меня локтем: "Думай, что им скажешь", и заковылял к складам. Те, кто видел его, изумлённо оглядывались и шептались. Я помахал туникой — но полировщик крикнул: "Оставляй себе, смени повязки". В одном он был прав. Все тряпки на мне пропитались кровью и потемнели до первородного ужаса. Но туника с плеч алхимика пригодилась для другого дела — по крайней мере два куска от неё. Я выпросил у Кнемона уголь и выудил из супа пару кусков мяса, высушил их и хорошо завернул в один обрывок ткани. Второй я расстелил на доске и быстро настрочил послание: "Дорогой друг. Передай эту записку Принцу. Свёрток — тебе за труд и героизм. Будь славно твоё имя! Анероз, скорее на второй этаж! Учини переполох и беги. Ничего не бойся. Ты нужен. Крысолов" В это время Бруйтвир, насколько было слышно, что-то мастерил над плитой. "А я думал, ты никуда не пойдёшь" — изумился Димион. "Плохо думал, лесная сказка!" — отозвался повеселевший Бруйтвир и принялся читать лекцию о том, чем он занят. Наверное, Димион очень скоро удалился. Я же попытался добраться до первого этажа. Путь преградили. — Никак не нельзя выходить, — качали головами стражи лестницы. — Димион запретил. — А если Димион скажет, что вы дураки, вы его послушаете? Эльфы смутились. Один из них ответил: — Он так не скажет. — Твоя правда, он выразится покрепче. Я свернул посылку и попытался обойти недоумевающих родичей, но спорщик быстро догнал меня. — Если ты покажешься хоть одному надзирателю, мы все не сносим голов, — добавил он твёрдо. — А если там крысы... — Секунду сможем отбиться и закрыть двери. Смотри, брат, я в руке прямо сейчас держу решение этой беды. Если ты не доверишься мне, возьми и сам передай. На первом этаже есть один эльда с медными волосами, свёртки предназначены ему. Если всё пойдёт так, как следует, к нам вернётся Принц, и мы устроим переговоры с крысами. Их тысячи и у них есть опасный яд — такого врага нельзя победить иначе. Родич выслушал всё и уставился на меня, словно на полоумного. — Ты предлагаешь положиться на сотни случайностей. Вот единственное, что я понял. — Так пропусти, дай сделать всё самому, — настоял я. — И не волноваться о чужой жизни? Да постой, куда ты..! Стражник с кастрюлей вместо шлема спохватился тогда, когда я уже открывал одну створу двери и выглядывал на первый этаж. Из щёлки виднелась кухня, страшно упорядоченная. Ещё страшнее было только приоткрыть дверь пошире — я открыл ровно так, чтоб протиснуть свёрток. Его заметил один из работников, но поспешил отвернуться. Он похлопал по спине соседа, согнувшегося на коленях. Сосед распрямился, показалась знакомая рыжая и лохматая голова. Он сообразил, что к чему, и за миг оказался у дверей, поднял свёрток. Мы успели встретиться взглядами перед тем, как я закрыл дверь и взбежал вверх по ступеням. — И что ты устроил? — эльда, хотевший остановить меня, скрестил руки на груди. — Посмотрим. Вероятно, мы спасены, — я уселся на ступеньку рядом с стражниками и оглянулся. Димион ещё готовил народ к походу, словно матёрый вояка. Пьяницы уже стояли прямо. Кнемона точно опалило безумие: он помогал делу, забравшись на баррикаду и повторяя слова товарища с троекратным чувством, размахивая руками — больше чтоб устоять на груде столов. Волосы, которые обыкновенно поэт собирал в хвост, он теперь распустил и бесстыже мотал гривой. Бруйтвир накрутил каких-то мешочков и на радостях болтал с каждым встречным. Остальные, кто ещё оставался дежурным, глядели на них всех или с тревогой, или с любопытством. Я постукивал пальцами по камню — от волнения. — Эй, крысолов! — окликнул Димион. — Не собираешься выходить? — Погоди, — крикнул я в ответ. — Дай в себя прийти, не видишь — я ранен? На раны можно было плевать, но дожидаться Анероза стоило. Шли секунды, сотни дорогих и иголочно-колких секунд. Двери не трогал никто. Пока за ними не послышалась страшная возня. Тяжёлая туша ударилась об них, надзиратель рявкнул что-то нечленораздельное. Хор тонких голосов ему ответил. Потом дверь толкнули — раз, и другой, и все стражи сбежались, готовые налечь на створы. — Стойте! — раздалось с той стороны. — Не закрывайте! Свои! Эльфы отступили, створа подалась назад. Рыжий герой протолкнул к нам родича и захлопнул двери. Я сразу его узнал — Анероз! Растрёпанный, в простом платье, с босыми ногами в царапинах, он поднимался с колен, отряхивался, дрожал и тяжело дышал. Увидав меня, он тут же взбежал наверх и сел рядом. Стражники остались внизу, переговариваясь. "Крысы и там теперь" — шептал каждый. Я тотчас засыпал Принца вопросами: — Что там? Что стряслось? Ты живой? Как выбрался? — Страшно! — поведал Анероз. Он наконец-то научился смотреть в глаза. И глаза его сияли жизнью. Жизнь переполняла жесты, говорил он быстро и негромко. — Я сбежал по счастливейшей случайности..! — Что это на тебе? —Нижнее платье. Я должен быть благодарен за то, что мне вообще позволили надеть платье... После того как я сдался хозяину, чтоб он оставил всех в покое, он бросил меня в палаты и запер на особый замок. А ключ повесил себе на шею и долго не возвращался.. — Так как же... — Подожди и слушай! Дело вот в чём. Он давно жаловался на плохой сон и у какой-то знахарки в Крепости добыл сонного порошка. Порошок я ему насыпал в питьё всякий раз, когда он ложился, но только под его присмотром. Я знал, где это снадобье лежит. И вот под дверь просунули твою записку. Я решился приготовить снотворное без его ведома, и насыпал порошка вдвое... или втрое больше, чем обыкновенно, набрал в рот, но не проглатывал. Когда начальник вернулся, я увёл его дальше в покои и притворился, будто целую. На самом деле я заставил его проглотить снотворное. Он не сразу понял, Что выпил, не успел откашляться и скоро упал... Я украл ключ, открыл двери и увидал, как стая крыс врывается на кухню! Надзиратели бьют их, рабы разбегаются... Я кинулся к вам, а крысы схватились за подол платья, за ноги, они меня узнали. Тут кто-то схватил меня, выкрикнул несколько слов и втолкнул сюда. Раньше бы я ни за что не решился так поступить. Но... — Но? Принц взял меня за руки. Крепко стиснул. Я боролся с радостью, чтоб дослушать его. — Я ни за что не вернусь. — Так и надо, не возвращайся. Не зря в тебя верил! Ты молодец. Только у нас осталось одно дело... Анероз тотчас помрачнел. Он понял и выслушал весь мой план. План трещал по швам: дойти до крыс, Бруйтвир поможет сорвать всю схватку, мы преградим воюющим путь и потребуем переговоров с королём. С этого момента до самой стычки я выдумал тысячу речей. Казалось, будто все они негодны. Но Анероза это не заботило. Он согласился на всё. Караульные у трапезной кинулись помогать тем, кто сторожил первый этаж, только прознав о случившемся. Мы с Анерозом подбежали к воинам. В тот момент Кнемон декламировал: — Нас двенадцать! Всего двенадцать, но доблести нашей хватит против воров и вредителей! — Четырнадцать! — крикнул я. Димион, увидав нас, кивнул и жестом позвал отряд за собой. На секунду я поравнялся с ним, чтоб спросить: — Всё ещё думаешь, что мы их победим? Какая у нас тактика боя? — Смотри, — Димион выдал мне связку дротиков. — Мы наделали таких штук из щеп. Достаточно будет добраться до короля и убить его. Но зачем ты привёл сюда Принца? Его нечем вооружать. — На случай, если твой план провалится. Димион хмыкнул и ничего не сказал. Бруйтвир наскоро смастерил и зажёг три факела, и выдал нам. Ополченцы выстроились колонной и по очереди заползли в подземелье. В минуты побега я не разглядел, как выглядит лабиринт, тронутый огнём. Как часто пляшут обильные тени неровной породы, прячась от света настолько тусклого, будто его развели водой. Словно ценную краску. Как можно видеть, где опускается и поднимается потолок, предугадывать повороты не ощупью, а глазами: видеть бесконечно тёмные, выжженные дыры. В зрительном мире они будто не существовали. Первый факел держал Димион. Держал надёжно и крепко, но и его рука порой дрожала, а ноги оступались. Оступался Кнемон, идущий перед ним. Бруйтвир за нашими спинами едва не упал. Анероз держал меня за руку и дышал в затылок неприятно близко. Порой кто-то звенел кастрюлей или вилкой, ударялся о камень или нетерпеливо бил по нему и ругался: "Да где эти Бауглировы приёмыши?". Но чаще всего у нас стучало сердце. — А я песню сочинил, — пробормотал Кнемон и напел какую-то нелепицу. — В узкой щели брюхом книзу мы ползём вперёд... Только жирного котяру не пустил живот. Пускай Димион и шёл ко мне спиной, в его голосе точно слышалась улыбка: — Прекрасная песня, таких и в вашем Валиноре не споют. — Что правда, то правда. В Валиноре не споют... Если мы там не окажемся. Ты же знаешь, дикарь, что попадёшь туда после смерти? Может, очень скоро. — Ты попадёшь раньше. Если не замолчишь. Командир остановил нас. Значит, противник показался. Воистину: впереди чернела странная преграда. Она закопошилась, открыла пригоршню блестящих глаз. И рассыпалась крысами! На их же спинах покатилась вторая волна, и третья — несущая на гребне из голов короля. Он клацал чёрными зубами и едва понятно требовал отдать крысолова. Его меньше всего ждали увидеть просто так, во главе легиона — точно он настолько отчаялся. Поэт и дикарь выставили вперёд блюда-щиты и сомкнули их, и крикнули: "Вот он, пли!". Но пламя потухло. Все зачихали и зажмурились. Воздух наполнился чёрной и злобно-едкой пылью. Сквозь неё, подкашливая, смеялся Бруйтвир. Треклятый алхимик добыл перец! Он вырвался вперёд и толкнул меня: — Действуй! Мири их! И я, только перечный дух улёгся, вскричал: — Прекратите! Прекратите и послушайте меня! — Ты?! — изумился король крыс. — Да. Я наблюдал оба народа. Оба народа разумных существ, способных договориться. Со мной Принц Анероз... Анероз вышел за мной в центр сражения. Эльфы за нашими спинами готовы были метать дротики. При этом виде король присмирел. — ...Как я говорил, Ваше Величество, живой. Теперь вы видите, что верить мне можно. Я уже говорил: едва ли наш народ виновен в том, что порабощён. Что на кухнях за кражу бьют нас, а на вас мы естественно смотрим, как на вредителей. Оттого только, что и вам нужно есть. — И как ты предлагаешь это разрешить? — надменно спросил король. — Как разрешить? Я думал об этом. И надумал, что крысоловов быть не должно, и вы вправе питаться на складах. Эльфы напряглись. Анероз посмотрел на меня, как на изменника. Крысы слушали. Глазки короля блеснули интересом. — Впрочем, и вы должны взять на себя обязательства, иначе договор будет нечестным. Кухонные эльфы терпели сотню лет — и посмотрите, до чего отчаялись. Чтобы этого не повторялось, предложите нам равно хорошую вещь. Очень хорошую. Тут легко было осечься. Легко начать ещё один спор и драку. Крысы отступили, чтоб обговорить услышанное. Одна за одной они подбирались к своему владыке и шептали на ухо, а он чесал голову и протягивал: "хм-м". Отдалённо я слышал, как некоторые советники подстрекали расправиться с нами здесь и сейчас и подчинить себе кухни. Как другие предлагали жертвы, обман. Димион опустил щит и спросил шёпотом: — Ты спятил, Восемь-одиннадцать? Какие договоры? Ты сам себе-то веришь? — Знаешь, как будет лучше? Предлагай. У них найдётся новый король и старые порядки. Мы уже поняли, что так жить нельзя…Пригрози им, это можно, но не убивай. Иначе всё сломается. Димион кивнул ополченцам. Они снова прицелились, и я постарался образумить короля: — Вы готовы вечно мстить друг за друга, когда можно выбрать жить в согласии? — Народ кухонных эльфов! — обратился к нам крысиный владыка. — Мы рассудили и поняли, что вашей норе не хватает мяса. — Вы верно это поняли, — кивнул я. — Если оно и появляется, то не достаётся нам. — Мы всегда добывали его из других нор в Подземелье. В честь вечного мира мы можем отдавать и вам долю — и тогда обмен будет честным. Тут уже эльфы заспорили. Шёпот перерос в гул, а гул — в громкие прения. Я убеждал: — Соглашайтесь! Это лучшее, на что мы можем надеяться! — и обернулся к крысам. — Но от вашего повелителя я потребую не только этого. Кое-кому он обязан объясниться. Крысиный король опустил голову и неуклюже, медленно сполз на землю. Анероз, который всё время молчал и не двигался, отступил. — Что же ты мне скажешь? — спросил он. — Коли ты и вправду меня любил, крысиные понятия о любви мне противны. Ты сделал всё возможное, чтоб заслужить только презрение. — Ты прав во всём, — проговорил король, точно был с концами разбит. — Прости меня, если можешь. Если нет — я всё пойму. — Признаться, в одном я тебя не виню. Отчасти я сам хотел умереть. Но для того лишь, чтоб больше во мне не видели...это! Анероз, казалось, едва сдерживал слёзы. И сделал вещь совершенно неожиданную. В сумраке, дрожащей рукой — он дотянулся до кольца в носу и выдернул его. Выдернул серьги и цепь. И бросил всё на землю. Крысиный король ошеломлённо отступил: — Вот, значит, как. Да, я был неправ... Теперь, наверное, нам будет лучше вовсе не видеться? — Если это — первое, что ты придумал, да. Так кончилась их драма. Так мы договорились. Только король повернул и войско его удалилось, как к нему ввалилась вторая армия и яро запищала, Принц-де жив и здоров. Очень не вовремя они это сообщили: король на месте повелел расправиться с глашатаями. Так крысы скрепили договор своей кровью и распрощались. Возвращаясь, Кнемон без устали ворчал о том, что никто не подрался, а Димион над ним подшучивал. Он просто радовался, раз война кончилась. Бруйтвир убеждал всех в том, что без перцовых снарядов никакого мира бы не получилось. — А перец ты подметёшь и вернёшь на место? — язвил Димион. Алхимик отозвался: — Что — перец, когда у нас вся кухня перевёрнута вверх дном и вывернута наизнанку? Этим бы ты озаботился, сын Озера. "Сын Озера" умолк и глубоко задумался. Тогда я рассказал, что сталось с начальником, и Димион рассудил: — Это даст нам время. Пожалуй, достаточно времени, чтоб вернуть столы на место, выгрести мусор и собрать склад в прежнюю кучу... Но что потом? — Потом придётся сочинять. Коли начальник проснётся — скажем, ему всё приснилось. Коли найдут другого — скажем, ничего и не было, а тот, прошлый, сошёл с ума. — Ну и глупости же ты предлагаешь, крысолов! Но, раз они работают, можем рискнуть. Только говорить буду я. У вас, просветлённых, врать совсем не получается. От Кнемона я не услышал ни одной лжи, которой бы поверил. А он сочинитель! — Всякая ложь — от Врага! Это неблагородно, — вмешался Кнемон. — Когда ложь, а когда — хитрость. Тюремщики нашего благородства не заслуживают. С этим ты будешь спорить? Об этом с товарищем поэт не спорил. Я позабыл о них и догнал Анероза, ушедшего далеко вперёд. Он время от времени вздрагивал и шмыгал носом. — Что ты, плачешь? — спросил я. Теперь понимаю, что поступил очень неосторожно. Анероз ещё больше расстроился: — Нет! Разве я похож на женщину? — Ну, точно не хочешь ей быть. Ты готов к тому, что тебя ждёт на кухнях? Анероз кивнул. Даже сквозь пещерный мрак всякий мог увидеть, сколько отчаяния осталось у него в глазах. Но в тот момент хотелось верить, что он всё переживёт. Мы вернулись. "Победа!" — возвестил Кнемон, и работники ответили: "Ура!". "Наступил мир!" — добавил я, и работники изумлённо переглянулись. — Рано радуетесь, — заметил Димион. — Бросайте посуду, нас ждёт долгая уборка. Не могу сказать, сколько она в действительности продлилась. Мы расставили столы по местам, выскребли котлы; весь сор, что не застыл в клею, собрали в кучу и бросили в печи. Клей скоблили всем отрядом — вот что действительно выдалось долгим и безрезультатным. Тогда на пол просыпалось много новой, необыкновенной ругани. Анероз положил голову на стол, как на плаху, и терпеливо ждал, когда нож избавит его от волос. Мы нашли ему пустой мешок и обрывки Бруйтвировой туники, из которых он соорудил новое платье. Только рукавов не доставало — белые руки его, оказалось, покрывали уродливые символы. Татуировки. Тогда я предложил порвать то нижнее платье, и замотал обрывками его руки. Анероз долго возился у печей и скоро измазался сажей. Там он и пожелал остаться. Едва ли теперь кто-то мог подумать, что часы назад этот эльда носил золото и жемчуг, а местные обзывали его "принцем". Не успели мы вытереть пот, как объявился начальник. Один грузный шаг — и все подпрыгнули. Один взгляд, и добрая половина работников оцепенела. Первый этаж он явно не застал в разорении, и вдвойне удивился, когда увидел порядок на втором. Димион немедля встал перед ним, готовый убеждать. На град вопросов он отвечал: — Не знаю, о чём вы. Никакой войны и в помине не было, мы просто ждём приказов, долговато их не слыхали. Крысолов только вернулся из нор и не нашёл того пропавшего. Стало быть, или сбежал, или погиб. — Но он вернулся. А здесь всё столбом встало из-за вредителей! — Только оттого, что никто не передавал указания, — не сдавался Димион. Начальник усомнился в своей памяти. И грозно уставился на меня, как на виновника. Пришлось тоже отвечать: — Всё так, я ничего и никого не нашёл. На самом деле я вовсе не заслуживаю быть крысоловом. Разжалуйте меня. — Ты не заслуживаешь быть крысоловом! — рявкнул начальник. — Ты разжалован! Скажи спасибо, что я выспался, доволен и потому не пошлю тебя в казематы! — Вы слишком добры. Спасибо. Я отступил, а эта громада ещё раз осмотрела всю кухню, ища подвох. Порой он останавливался там, где что-то стояло не под тем углом или чего-то недоставало, оборачивался к Димиону — а он отвечал видом невозмутимо-уверенным. Анероза он не узнал. Почесал затылок, не нашёл, о чём ещё заспорить, наказал наварить несколько котлов похлёбки. И наконец ушёл, бормоча: "Вот так потеряешь тонкие руки... Порошка пересылал... Ну дела...". Димион выдохнул: — Вот теперь называй меня как хочешь. Хоть сладким пирожком. — Да уж. Что, Квиссэтьелозо, не сыграешь нам в честь победы? Квиссэтьелозо снял флейту с пояса и повертел. Предложение его соблазнило. — Опасное дело — так сразу. Музыку тут запретили. — Мне не хватило опасностей, — Кнемон снова оказался тут как тут. Он словно впервые видел флейту и слышал, чтоб его старого товарища называли настоящим именем. — Сыграй! А я подпою. — Про жирного котяру? Нет уж, идём работать. Вот когда я снова смогу прятать дудку в волосах, вы, может, её и услышите. — Дикарские традиции! — фыркнул поэт. — А ты, — Квиссэтьелозо смерил меня взглядом. Странно он умел смотреть: чересчур чувственно, вдумчиво. — Раз ты больше не крысолов, кто ты? И как тебя звать? "Восемь-одиннадцать"-то явная выдумка. — Здесь — больше никто, и звать меня никак. Мне нужно уйти. Не хотите со мной? Эльфы переглянулись. Оба сказали: "нет". Наверняка у них были на то причины. Наверняка каждый из них сросся с Крепостью настолько, что не мог представить жизнь вне её чем-то кроме воспоминаний. Даже мятежник Кнемон. Я распрощался со всеми, кого знал. Пожелал удачи Анерозу. Отыскал пустую фляжку, набрал в неё остатков бруйтвира и побрёл прочь из кухонь к выгребным ямам. Там, как я и надеялся, дежурил человек Азлагор. Мы обменялись приветствиями и заговорили. Азлагор изъяснялся косноязычно и будто бы не знал многих слов на своём же языке. Я с трудом разобрал его речь. И вот как могу передать всю беседу: — А, э, опять... ты-ы. Кто-то, ну, ещё болен? — Нет, все живы и здоровы. Мне просто хотелось ещё с тобой поговорить. — Что мне... может сказать, ну, раб? — Смотря что ты хочешь услышать. Отчего ты называешь меня рабом? Разве ты — свободный человек? — Ну, да. Я, это, ну, выбра-ал здесь работать. — Неужели? — А что? Лучше что ли помирать за ваших, э, королей? Всё видел, знаю... — Я редко слышал подобные мысли. Как же так получилось? — А зачем тебе-э, ну, это, знать? — Из интереса. Может, я хочу помочь тебе. Возьмёшь меня на работу? — А что ты, э, умеешь? — Всё, что прикажут. Смертный задумался. Идея ему понравилась. Он пошлёпал туда-сюда по болоту и поинтересовался: — У тебя что ли-ы, ну, нет хозяина? — Будет, если согласишься. Думал ли ты, что я тоже волен выбирать, кому служить? На мгновение гордость его растворилась, а потом снова окрепла. Азлагор приосанился и с самым важным видом, какой мог изобразить, объявил: — Тогда, ну, служи мне. Так я оставил кухню и её обитателей позади. Порой, скитаясь по Подземельям, я узнавал о ней разные слухи, и вот что ещё могу сказать: Квиссэтьелозо отращивал волосы, Кнемон сочинял стихи, Анероз работал у печей и делом своим гордился. А Бруйтвир, хотя и остался полировщиком, сделался очень общительным и сдружился со всеми братьями. Крысы сдержали слово и приносили им мясо, а оно могло попасть даже в нашу рабскую похлёбку. Судьба героя с первого этажа мне неизвестна. Начальник с тех пор решил не притрагиваться к злому порошку и мучился бессонницей, но раз в какое-то время напивался снадобья и подолгу храпел, пока его не сместили. Короткая война кастрюли и половника кончилась. Наверное, самая нелепая война, в которой участвовали Эльдар. Не кончились, однако, мои приключения и попытки бежать: но то другая, не такая красочная история.