Суд

Крысы объявили войну! Обыкновенно сплочённые хотя бы изнурительной нервозностью труда, работники кухонь теперь перекались. Кто-то спрашивал: "Что теперь делать? Что это значит?", другой презрительно бросал: "Да что изменится?", третий не находил слов, четвёртый топтался на месте и бормотал, что объявлять войну надо было не нам, а тюремщикам. Пятый предлагал и вовсе договориться с крысами на мятеж. В самом деле, кому сдались эти кухни? Кнемон метался повсюду и, хватая товарищей за локти, скандировал: — Нам объявляют войну! Значит, мы должны сражаться! К Бауглиру охрану — мы сами за себя постоим! Ему отвечали и недоумением, и согласием, и злым: "Ты совсем спятил? Сам иди убивайся!". Кнемон не понимал никакой осторожности. Он толкнул одного эльда, который обругал его призывы, и эльда решился поколотить его. Тогда я бросил табличку и встал между ними, пока толпа вокруг наперебой требовала чего-то — наверное, прекратить, но никто не понимал, что именно следует прекращать. — Довольно! — воскликнул я, не выдержав. Кнемона пришлось схватить за волосы, и он стерпел это только из дружбы. — Мы всё-таки один народ, не нам драться над объявлением войны! Или тут так принято? — Нет, — покачал головой Димион. Он всё время спора не размыкал дрожащих губ, колотил стену пальцами и обводил собрание зрачками. — Раньше такого никогда не случалось. Ни сто лет назад, ни когда-то ещё. — Мы знатно их довели. Или, вернее, одного из них... Тут я осёкся. Никто, к счастью, не понял меня до конца. Народ кухонь волновало другое: руководство к действию. Не безумное и не чересчур пассивное, предложенное смело, убедительно. Прежде для публики приходилось выдумывать только чушь или полуправду — и то не ради нескольких десятков душ, а, может, только двух или трёх. Оттого, даже зная, как лучше быть, я растерялся и долго подбирал слова для плана. С каждым новым будто удавка затягивалась на шее: — Впрочем, теперь нужно делать, а не болтать. Уверен, что это вовсе не шутка, не вполне пустая угроза. И предлагаю следующее... Мы не знаем, как, когда и откуда они нанесут предполагаемый удар. Вы, в общем-то, от крыс уже оборонялись: залили их норы раствором, ставили ловушки — ещё вполне действенные. Предлагаю сделать то же, приготовить ещё клея и держать его под рукой... И выставить у складов часовых. Может, двух — больше будет подозрительно. Я не знаю, выдали ли это объявление ребятам с первого этажа — но и им нужно приготовиться. Кнемон вырвался. Он взъерошил себе и без того растрёпанную гриву и спросил так, будто верил, что вопрос очень каверзный: — Как они это сделают? За ними же следят посекундно! — Я ими займусь. А в вас поверю. Но — и это ещё не всё. Не знаю, можно ли договориться с крысами о мире, но подумаю над этим. Ещё предлагали мятеж. Мы можем устроить... Все переглянулись. Это страшное слово услышали сами стены темницы: зловещее и вездесущее в них запротестовало. Поднялось холодом с пола и сцепило запястья и лодыжки. Один за другим кухонные эльфы отступали и отказывались. Тот, что предложил идею, отрёкся от неё, точно загипнотизированный. Я продолжил, чтоб хоть чем-то разбить общий ужас: — Можем, но на что мы будем рассчитывать? На общий побег? Вспомнился Смертельный Перешеек, Фаэтон у пропасти. Чего стоило доставить туда рабов из кухонь и найти с ними путь на Волю? Запастись всем, что горит, и медленно прокладывать путь в темноте? Стоило пробраться по теперь враждебному лабиринту, столкнуться с стражей в рудниках, долго искать дорогу, пытаться скинуть путы с братьев-шахтёров и ждать, пока они преодолеют оцепенение. Тогда же подоспеют ещё тюремщики, будут бить тревогу, вся крепость ополчится против бунтовщиков. Вся крепость! Это демоны и драконы, волки и кошки, солдаты и надзиратели. Пятьсот лучших гвардейцев — полных сил, хорошо вооружённых и распалённых гневом — не выбрались бы. Они и не выбрались. Я знал. Димион подошёл ближе и обратился к товарищам: — Нет, затея глупая. Я за оборону. — Но я знаю, куда идти... — до сих пор не хотелось оставлять мысли об общем побеге. — Понимаешь, я бы согласился. Но при условии, что выведу за собой всех узников подземелья и не потеряю больше десятка жизней. Димион требовал до слёз смешного с самым серьёзным видом, с скрещенными на груди руками. Непонятно, верил он сам в эту сказку или не верил — но лгать ему я не стал: — Да ведь это невозможно. Ещё скажи, что мы кухонными ножами должны порезать Врага на куски! — Ты пробыл здесь слишком мало, раз говоришь такое, — он явно разочаровался. — Даже Кнемон — и тот понимает, что хуже ничего быть не может. А он твоих богов в лицо видел! Димион поднял руку и проголосовал: "За оборону!", и кухонные эльфы, уважавшие его, осмелели и тоже подняли руки. Согласных нашлось много. Кнемон голосовать не стал, но больше ни с кем не спорил. Наверное, теперь он думал: "Вот увидите, я окажусь прав!". Кое-как все вернулись к работам и о подготовке справлялись жестами, скрытными движениями в суматохе. Передавали мусор для раствора, мы с Димионом доливали туда клей. Димион приговаривал: "Братьям твоим достанется жидкая похлёбка..." и перемешивал плевки с ругательствами. Когда показались тюремщики, он почувствовал это первым, пихнул меня подальше и указал на склады. Пришлось поскорее там укрыться, пока не приметили. Для начальника и всей стражи крысолов ещё пропадал в поисках Принца. Пусть пропадал бы дальше. "Точно, Принц!" — я чуть не схватился за голову, но заметил, что и он притаился рядом и удивлённо рассматривал тараканов, которые копошились в продовольственном валу. Должно быть, успел подкрасться и послушать наши речовки. Принц не решался ничего сделать или сказать, пока я не спросил шёпотом, как он себя чувствует. — Не знаю, — вздыхал Анероз и прятал глаза. — Я всё слышал... И подумал, может, если я сдамся королю, он согласится на мир? Может, я смогу его убедить? "Жаль, что Дух Выгребных Ям не дал больше капель — голову твою полечить" — так сперва хотелось ответить. — Он тебя на тот свет хотел отправить. За очень разумные слова. Принц стыдливо кивнул. Тут он вздрогнул. Ему в волосы забрался таракан, запутался, а я достал букашку и съел. — Вот что, приятель... Услышав, что его назвали "приятелем", Принц по-детски зарделся. Секунду на него можно было смотреть без боли. — ...У тебя ещё есть время подумать о том, куда податься. Вернуться, или "умереть" — пострижём тебя, окунём в сажу, никто и не поймёт... А сейчас неплохо бы заняться делом. Я показал Анерозу тайник с клетками. Мы его скоро опустошили и расставили ловушки по норам и складу. Обнажилось дно тайника. Там лежал непонятный предмет. Принц поднял его, вертел, рассматривал, и в замешательстве передал мне. Нашим кладом оказалась кость неясно какого существа. Тонкая и полая, с просверленными дырочками. Чья-то старая потерянная флейта. На ней ещё не стёрся тонкий узор из спиралей, точек и неизвестных мне знаков. Мастер, который уместил их на поверхность инструмента, был непременно терпелив и искусен. Едва ли он происходил из эльдар: наш народ не делал костяные дудки и не украшал их нерешаемыми загадками. — Какая диковинка... Чья она? — Анероз спрашивал тихо и задумчиво. — Не знаю. Покажу ребятам, вдруг найдётся хозяин. Меня позвали — повидаться с Димионом и услышать важные новости. Значит, надзиратели ушли. Я ещё раз попросил Анероза: — Подумай, всё-таки, о своей судьбе. И если тюремщики решат проверить склад — прячься у Бруйтвира. У полировщика, за грудой серебряной посуды. Он никому не интересен, но вы, думаю, подружитесь. Анероз согласился. Димион ждал около спуска на первый этаж и подбрасывал однозубую вилку. Вилка крутилась в воздухе и послушно ложилась обратно в ладонь, как высоко бы её ни бросали. Друг казался невыносимо озабоченным, пока не обратился ко мне и не прикинулся бодрым: — Вот что, нам раствора хватит только на один этаж. Первый мы не запечатаем. Нужно больше клея, а брать сверх того, что мы уже своровали — подозрительно, голов не сносим. Новый мы быстро не сварим, хотя и займёмся, точно займёмся.. — Значит, я просто спущусь караулить один. Всё равно много крыс туда не сунется — они знают, что там полно орков, эти враги злее нас. Так я хотел успокоить Димиона, но он только нахмурился: — Один? Хотел бы я с тобой кого-нибудь послать, да рук не будет... Пристально осмотрев меня с ног до головы — он замер. И широко раскрыв глаза уставился на флейту. Точно луч солнца согрел его лицо, и оно засияло, озарённое. — Эй, откуда ты её достал? — Под клетками лежала. Твоя? Он взял флейту бережно, полный радостной гордости, и говорил уже с таким трепетом, какого я от него раньше не слыхал: — Моя! Спасибо... Я уже думал, она с концами пропала. Волчья кость! — Маленький был волк... — Волчонок, прямо как я тогда. Мы уселись на краю около лестницы: Димион любовался инструментом, меня одолевало любопытство. Подозрения в том, что товарищ мой всё-таки не эльда, хотя знал наш язык и носил имя на наречии Серых Эльфов, трепетали и раньше. Я спросил: — Друже, я ведь почти ничего про тебя не знаю. Расскажи, откуда ты? — Племя Кульдвилай тебе ни о чём не говорит? — Димион помолчал и усмехнулся, не получив ответа. — Ни о чём. Мои предки плевать хотели на богов, далёкие острова и опасные походы. Нам было хорошо здесь. До поры... Ну, а о том как сделалось племя, есть другая история — долгая, её я сейчас не успею рассказать даже очень, очень коротко. — Признаться, впервые тебя увидев, я подумал, что ты из Высоких Эльфов. — Ха! А мне говорили, вы умеете определять своих по свету в глазах! Нет, я не эльда. Просто я тут давно, — товарищ мой потянулся и постучал флейтой по затылку. В этом жесте сохранилась тень малопонятной привычки. Димион вообще изменился, будто кроме вечного заключённого в нём проснулся новый и свежий дух, для которого ещё существовал лес и звёзды. — Я помню, когда здесь ничего не было, а над нашими головами не громоздились эти три пика. Потом сюда стали стаскивать твоих родичей. Тарлай, мы их называли — дылды. Я быстро понял, что они знают немало, и всякому у них научился. Узнал их язык, письмо, богов. Наверное, я не учёней самого тёмного из твоего племени, но и они не больно много знают про Средиземье. Да, он стал совсем другим. С трудом верилось, будто благородный и высокий Димион и ногой не ступал на Западный берег. Димион ли он на самом деле? — Как же твоё имя? — Имя? Это не имя, это кличка. Уже не вспомню, когда и от кого её получил, но этот кто-то хотел обозвать меня "тёмным". А настоящее имя у меня слишком длинное и трудно запоминается: Квиссэтьелозо. Шёпот седьмого серебристого тумана, или что-то похожее, если переводить на ваш язык. — Мне нравится, красиво звучит. Не оно написано на флейте? Квиссэтьелозо из племени Кульдвилай изумился и повертел её так и сяк, тщась что-то вспомнить. Он покачал головой: — Нет. У нас вообще нет никаких букв, они нам не нужны. Мне известно лишь, что точек тут столько же, сколько было лет мастеру, и что вот эти завитушки очень удобно вырезать на костях. Думаю, тут всё просто для красоты и ничего больше не значит. Жаль, на ней теперь ничего не сыграть, музыку-то запретили... Раньше, помню, я носил её в волосах, пока не пришлось состричь их. Тогда я стал цеплять её к поясу, а она, наверное, упала, когда мы прятали клетки. Он размышлял, потом словно опомнился и уже прежне, по-Димионовски заметил, как долго мы заболтались, отдал вилку и отправил меня вниз. Чуть погодя он крикнул мне вслед: — Стоять! Отвечай — когда бить тревогу? — Если через две смены не появлюсь, бейте. — Только побереги себя! Слова отозвались смешно, почти нелепо, хотя Димион говорил необычно искренне. По первому этажу пришлось красться с трудом. Шнырять под столы и за корзины, стараясь не столкнуться с ногами работников и не попасться надзирателям, которые на каждом шагу что-то высматривали, ругались и потчевали тумаками тех, кому не повезло попасть под руку. Здешние обитатели ещё не знали, что началась война. Меня кто-то заметил. Знакомая рыжая и лохматая голова заглянула под стол — казалось, эльда тоже меня узнал. Это от него я отвлёк надзирателя, впервые выйдя на нижний этаж. Он, по рассказам Димиона, носил нам чистую воду. Знакомец прикинулся, будто ничего не видел, выпрямился и немного погодя наклонился второй раз, как бы ища какие-то продукты. — Что ты тут прячешься? — шепнул он. — Мне нужно на склад. Но так, чтоб никто не видел... Эльда кивнул и куда-то пропал. Время спустя он пихнул под стол пустой мешок, и я туда залез, и почувствовал, как его вытаскивают и завязывают. Потом чьи-то руки — сильнее и твёрже невольничьих — мешок подхватили и бросили в прохладном и пропахшем тушами месте. Интересно, что же такого сказал этот рыжий герой тюремщику. Наверное, вещи о которых лучше лишний раз не задумываться. Труп я изображал недолго — скоро тот, кто доставил меня на склад, скрылся. Порезав мешок, я легко выбрался из него и повязал ткань на плечи. Получился геройский плащ, как в годы свободного рыцарства. Около потайной норы не лежало никакой таблички с объявлениями. Или крысы её вовсе не сделали, или кто-то подобрал, не прочёл и выкинул. Я запрыгнул в нору, в мрак и тревогу. Нижний этаж действительно никого не интересовал. Сколько ни караулил — не доносилось ни шага, ни переговоров, ни шороха даже издалека. Долго оставаться на месте я ненавидел, и тайком стал нащупывать дорогу наверх. Пару поворотов спустя что-то всё-таки пискнуло под ногами. Я бросился атаковать — только вместо одной крысы в пещере закопошился десяток! К нему привалил другой, третий, и скоро я мог махать вилкой даже не слушая их. Она постоянно впивалась во что-то живое. Я делал шаг и понимал, что наступал на спину существа. Оступался, терял равновесие, цеплялся за камни. Так я повис и на мгновение замер. Лапы заскребли по плащу — одна крыса забралась наверх и укусила ладонь. Я хотел кусать в ответ — не успел и упал на неприятно тёплую и шумную землю, колючую от шерсти и подвижную, как ручей. Это почти провал. Не поднимаясь, я заколол ещё несколько крыс. И понял, что не могу встать на ноги. Добрая дюжина из нападавших сговорилась и намертво связала их хвостами. Скоро они обвили мою свободную руку. Пока я пытался освободиться, разъярённая крыса бросилась на лицо. Я скинул её, проткнув вилкой, но тут же ещё один хвост потянул за запястье. Испугавшись, что потеряю единственное оружие, я сжал его зубами. И в первый раз проиграл ораве крыс. Они засоветовались: — Съесть его здесь? Принести королю? — А не крысолов ли это? — Точно он! Пахнет в точности так, как говорили. Его нужно отдать королю! Так мою судьбу и решили. Одна, видать, самая суровая крыса, вскарабкалась мне на грудь и пригрозила: — Мы доставим тебя Его Величеству, но если ты вздумаешь бежать, мы немедля съедим тебя заживо. Оставалось только кивать в согласии. Мне позволили подняться. Ноги освободили, а руки за спиной крепче стянул тугой мот из хвостов. Крысы бежали по незнакомым мне коридорам — даже освободившись, в них проще простого было потеряться. Я ковылял за пленителями и гадал, как бы теперь и впрямь не лишиться головы. К процессии постепенно примыкали другие крысы. Кто-то выползал из личных нор, кто-то высыпал гурьбой из соседних галерей. Здесь, в их царстве, на каменном выступе мерцал украденный голубой фонарь и проливал свет на полчище. Мы миновали пещеру, в которой состоялся совет простецов, с потолком настолько низким, что мне пришлось согнуться в три погибели. К ней примыкала пещера совсем другая: просторная и с высокими сводами. Её уже заполонили крысы, расступившись в середине и как бы образуя круглую площадь. В особой нише, из которой выглядывали ветхий ковёр и ещё один фонарь, расселся король крыс. По правую сторону от него стоял Вёль. Когда мы вышли на площадь, проскрежетал камень. Я обернулся: выход перекрыла неподъёмно тяжёлая плита. Старанием множества лап хоть какой-то путь на свободу оказался отрезан. Всё больше положение моё кренилось к смерти. — Мы привели крысолова! — радостно заявили крысы. Король прищурил глазки и завизжал: — Ты! Я тебя запомнил! Это ты украл Анероз! А теперь оказывается, это на твоём счету больше дюжины жизней моих подданных! — он сделал паузу, выдохнул и постарался звучать и выглядеть солиднее. В любое другое время я бы подшутил над ним, но теперь стало не до шуток. — Я буду рад отозвать войска, зная, что главный виновник беспорядков в нашем обществе схвачен. Единственной расплатой, которую ты заслуживаешь, является смерть. Смотри! Король достал из темноты страшный и внушительный головной убор, украшенный кошачьими черепами, и надел его как корону. Неестественно голубые от света кости жутко блестели. Убор оказался слишком увесист и велик для монаршей головы и постоянно сползал. Оттого всё выглядело лишь гротескнее. — Череп всякого крысолова, что попадёт к нам, оказывается здесь. С наглецом, пришедшим сто лет назад, мы поступили ещё лучше, и использовали только половину черепа и половину шкуры. Другой половиной тушки мы поделились с теми, кто его к нам послал — и всё оттого, что Вёль одним когтем рассёк имбецила надвое! Пока король хвастался расправами, я поместил вилку так, чтоб было удобнее говорить. Его речовки, странный вид и близость смерти так отвращали, что сами мысли о них обрывались наполовине. Я боялся за жизнь, а думал о том, как редко в Подземельях видел музыкальные инструменты. Как давно и далеко на Родине с братом и разведчиками пел про берёзовый сок и лето. Однажды к нам прискакал витязь с Севера и высмеял песню: "Что такое лето? Это осень, наступившая в июне!", а мы, южане, посмеялись над ним. Лето на Юге пахло полем и небом, ослепительно светлым днём и чарующе густой ночью... Вдруг король приказал: — Вёльфлин! Осуществи казнь. Крысы попятились, обнажив больше пространства, точно для битвы. Вёль шагнул вперёд и сверкнул когтями. — Дерись. Ты же воин — умирай достойно. Делать нечего. Что бы подумала Финдуилас, если б узнала, как её жених сгинул, сражаясь с гигантской крысой? Не зная, на что надеяться, я спросил: — А если я выйду победителем? Вёль промолчал. Король расхохотался: — Ты не победишь! Даже если ты единожды ранишь его, и он обидится, я лично перекушу тебе глотку! — Понятно, — я набрал побольше воздуха в грудь. Стоило отдышаться перед гибелью. — Тогда развяжите мне руки. Хвосты ослабли. Я взялся за вилку, вытер её и выставил вперёд, а другой рукой придержал плащ. Вёль больше не ждал. Он бросился стрелой — в морду ему прилетела ткань плаща. Я замахнулся и уколол воздух: враг быстро извернулся и полоснул меня по ноге. Тут же я отпрыгнул. Мы силились обойти, передумать друг друга. Кружили по площади, вскакивали и нагибались. Вёль, жадный до крови, сражался быстро и нетерпеливо. Когти, сверкая, свистели и никогда не промахивались. Если я думал, куда бить, дольше секунды, он рвался в атаку. Он вырастал за спиной неожиданно, как молния — тогда я разворачивался. Вскидывал плащ. Сперва это давало время. Ударить, отступить, приготовиться. Но очень быстро противник выучил этот трюк. С каждой минутой он становился ловчее, я начинал задыхаться. Ему будто нравилось, как отчаянно я пытаюсь отбиться. Как короткая вилка звенит о когти, редко искрится, сам воздух становится острым. В воздухе пахнет кровью. Это Вёль ударом задел незажившие раны на плече. Один раз он ранил, другой, а перед третьим мои руки стали трястись. Вилка выскользнула из ладони, мокрой от пота, и укатилась. Мне пришлось прыгать дальше, чтоб уклоняться. Чтоб надеяться вернуть оружие. Когда ноги подкосились, я упал, прокатился по земле и обнаружил вилку в грязи. Только взяв её и встав на четвереньки, я понял, что больше не поднимусь. Вёль был тут как тут — когти свистнули над макушкой. Я, припав к камню, попытался проткнуть Вёлю лапу. Он ускользнул, прибавив мне полос на спине. Собрав последние силы, я встал. И едва удержался в судорогах. Воздуха в груди ни на что не хватало. От плаща осталась грязная и побагровевшая рванина. Новые раны кровоточили, старые не давали забыть о себе. Оружие норовило выскользнуть. Вёль — напал. Ещё один звон и охапка искр. Удар послал вилку в полёт — далеко за пределы поля битвы. Ни защиты, ни сил драться не осталось. Я рухнул наземь. Тяжёлый, как труп. — Поднимайся, — велел противник. — Поднимайся и дерись. Используй зубы, ногти — всё, что у тебя осталось. В нём, наверно, всё бурлило от нетерпения. Я не отвечал. Победа не сулила ничего хорошего. Самоубийство — слишком безрассудно. Так что же делать? На что положиться? Я не знал. Пока не смог дышать ровнее и подняться на колени. Поднять голову, чтоб взглянуть палачу в красные глаза. И рискнуть. И выдавить: — Нет. Я сдаюсь. Ропот прошёлся по толпе. Всех это странно изумило. Король слышно подпрыгнул на месте, и шапка с черепушками свалилась. Вёль ответил мне искренним недоумением: — Что? Немного погодя я, теряя силы мгновение за мгновением, объяснился: — Я сказал: сда-юсь. Ты победил. Ты отличный боец, но я больше не хочу с тобой драться. Тут я ничего не защищаю. Я не вижу смысла продолжать. Вёль длительно и внимательно изучал всё, что осталось от его соперника. Крысолова, который вторым в истории его ранил. Будто не мог взять в толк, как происходящее допустил тот тёмный закон, в который он верил. — Будь по-твоему, — отрезал он и отступил к королю. Король, увидав, чем кончилось сражение, пришёл в бешенство. Он оскалился и завопил: — Почему ты не убил его?! — Я не могу убить того, кто отказался от честной смерти. Не желая и секунду задуматься над услышанным, крысиный король стал повторять: "Бестолочь, предатель!", а весь его народ — ещё громче и беспокойнее спорить. Вёль пожал плечами: — Я воин, а не палач. Если вас так не устраивает моя работа, вы можете расторгнуть договор. — Расторгаю! Смех прокатился по пещере. Глубокий и тяжёлый, как гром или грохот орудия, как драконий зев. Так смеялись Вражьи демоны, когда их огненные плети обнимались с спинами узников. Мне казалось, Вёль не должен уметь заливаться смехом. — Да знаешь ли ты, — спросил он короля. — Какой кровью заплатил твой народ, чтоб снова призвать меня? Чем платили твои прадедушки, чтоб я шатался по вашим норам и отпугивал кошек? — Я знаю только, что жертву принесли напрасно. Я глубоко в тебе разочарован. — Пожалуй, я тоже разочарован в себе. Дважды ошибиться в одном и том же противнике — дурной знак... Чтож. Это ваши последние слова касательно договора? — Последние. — Тогда больше нет нужды слушаться приказов и жить по вашим законам. Прощайте. Вёль зашагал прочь. Откинул плиту, как фанерную крышку у ящика, и исчез где-то над залом совета простецов. Я не ждал, что он окажется так благороден, но тайно благодарил его. Короля захлестнула истерика. Забыв, что тут должна состояться казнь, злобно и горько он причитал: — Все меня бросили! Все! Лучший воин ушёл, моя любовь погибла! — Не погибла, — я ответил настолько громко, насколько хватило сил. Король замолк и насторожился. — Анероз жив. — Как! Лжец, яд был смертельный! Я рассказал историю о духе выгребных ям, и крысиный владыка, впервые глубоко задумавшись, выслушал её терпеливо. Потом он хмыкнул и подозрительно спросил: — Что же ты ещё расскажешь? — Что пожелаете. Например, наш народ повинен лишь в том, что заключён здесь и принуждён к труду. Будь наша воля, мы бы вас вовсе не трогали и жили спокойно... Разговор тянулся, и со временем король, кивая и изредка что-то бормоча, смягчился. Наконец он остановил меня и произнёс: — Вижу, это сложный вопрос. Твоей вины он не умаляет, но поразмыслить есть над чем. Пока что я не стану тебя казнить. Уведите его прочь! Крысы отвели меня к тюрьмам и укусами за ноги вынудили спрыгнуть в одну из ям с гладкими стенами. Эдакая камера оказалась мала для эльфа, но её постоянно и бдительно сторожили. Выбираться сейчас не хватало сил. Я стянул плащ и наощупь попытался понять, осталось ли на нём хоть что-то чистое. Ничего не поняв, всё равно оторвал от него полосу, соорудил повязку и затянул потуже там, где Вёль полоснул особенно глубоко. С горем пополам перевязав остальные раны, я улёгся на мелкие косточки. Сколько бы времени ни отвёл мне король, оно обязывало перевести дух и сообразить, что делать теперь. Веки тяжелели и звенело в ушах, но сон не находился. В полубредовой дрёме казалось, будто едва видные останки узников шевелились. Стены смутно пронизывала пряная и фиолетовая южная ночь. Там веселился костёр и шутили товарищи. Глинтир не спешил возвращаться в город — наверное, опять не поладил с отцом. Я его подбадривал. На душе было трепетно-весело. Близился день отъезда в Гавани, где Финдуилас хотела поглядеть на корабли. Вот он настал. Мы шли вдоль реки, держась за руки. Вдали засеребрилась Долина Ив, и мы побежали к ней, что есть мочи, под лиственные занавеси и бирюзовые тени. Там, в уголке мира, прекрасном, как Благословенный край, Реке подпевали птицы. Басом им ответил гром: заревел, прокатился и призвал кличем ливень. Мы бросились искать укрытие и прижались к стволу старой раскидистой ивы, уже промокшие до нитки. Ливень не прекращался, плясал в бодром наслаждении. И нам обоим тогда казалось, что нет большего счастья — стоять вот так вместе. И ждать радугу. Всё-таки я заснул. И пробудился, когда почувствовал неладное: кто-то ещё пришёл в темницу. Оказалось, это Вёль. — Разве ты не решил уйти? — спросил я, как спрашивают хорошего знакомого. Почему-то теперь он не внушал прежнего бесконечного страха. — Я появляюсь, где хочу. Думаешь, меня кто-то остановит? Он отвечал мне так же. Завязалась беседа двух существ, какой-то жалкий час назад готовых убить друг друга. — Нет, не думаю. Раз уж ты здесь — спасибо, что пощадил меня. Знаю, это, наверное, бесчестно, но я рад, что разочаровал. Вёль смутился. Он наклонил голову набок: — Почему? Ни одна тварь, с которой я прежде сражался, не сказала этого слова. Никто не говорил мне: "сдаюсь". — Много ли ты дрался с эльфами? — я усмехнулся. — Ты первый. У вас так принято? — Нет, даже наоборот. У нас принято нестись в бой сломя голову, будь он против демонов, драконов или самого Врага. У нас принято глядеть Богам в лицо и кричать: "Вы нам не нужны!", и смеяться над проклятиями. Мне просто есть, ради чего жить. И это совсем не война. — Что это? Сложные вопросы задавал Вёль. Я знал на них ответ, но не знал, как отвечать — приходилось перебарывать себя, чтобы говорить прямо: — Любовь. Он снова молчал, прикидывая что-то в уме. И совсем ошеломил двумя только словами: — Не понимаю. Как объяснить, что такое любовь созданию настолько древнему и далёкому от света, лугов и моря? Задачка попалась не из простых. — Положим... Что ты чувствуешь, когда находишь очень искусного соперника? Когда кипит кровь и опасность дышит в спину? — Я чувствую, что всё так, как и должно быть. Что это правильно и справедливо. — Вот. А для меня всё, что ни есть в Подземельях — неправильно и несправедливо. Мне нужно на поверхность. На свободу. А там уже... — Пускай я представить не могу, как кому-то может нравиться на поверхности — я тебе поверю. Вёль собрался прощаться, но я попросил: — Постой. Он слушал. — Ты спросил, теперь могу я спросить? Он кивнул. — Ты примкнул к Врагу, насколько я могу рассудить. Но ты кажешься слишком благородным, чтоб быть его союзником. Отчего тогда..? — Право силы, — Вёль бросил коротко и просто. — Ему принадлежит право силы. Единственное, в которое я верю. — Разве? — заспорил я. — Ты ищешь равных, а он угнетает слабых. — Что скрывать. Тот, кого вы называете Врагом — самый могущественный из живых существ. Выбор у него невелик. Я за тысячу лет не приближусь к нему и на сотую, потому мой выбор шире. Я могу позволить себе развлечься. — Но в легендах говорится, что Боги, объединившись, смогли одолеть его. Наш король нанёс ему семь глубоких ран, и от последней он по сей день хромает. Дориатской принцессе и смертному удалось его обмануть. Значит, в мире есть сила, способная если не совладать, то сравниться с ним. Почему тогда он, руководствуясь этим правом, не станет бороться с ней? — У нас разные методы, но одинаковые идеи. Только и всего. — Этого уже я не пойму. Вёль не утруждался объяснять. Он выпрямился и приоткрыл пасть, но я его опередил: — Прощай. Надеюсь, ты найдёшь достойного противника. — И ты прощай. Надеюсь, ты найдёшь "любовь", про которую говорил. Так мы и расстались. Стража не обращала на Вёля никакого внимания. Сперва на душе стало теплее и радостней: с таким-то напутствием от такого-то зверя. Потом я припомнил, что ожидаю казни, и она возможно подступала ближе и ближе. Что же делать? Дальше пытаться договориться с королём? А если против него ополчится народ? Что мне, безоружному, усталому и раненому, делать с их тысячей, как испытывать удачу? Я обшарил кости на полу, пытаясь найти что-то острое и твёрдое. Отыскал камень и решился тихо заточить новое оружие. И вспомнил про флейту. Будь здесь свет и инструменты — я бы попытался повторить узоры с сокровища Димиона. Квиссэтьелозо. — Чем ты там занят? — спросил сторож, подойдя к яме. — Пишу завещание. Если меня казнят, отнесите моё платье на кухни. Там оно кое-кому пригодится. Крысы шутку не поняли и отвернулись. Я продолжил дело немеющими руками. Оно получалось бессмысленным и бесконечно долгим. Издалека донёсся лязг. Какая-то возня — скоро и мои новые тюремщики встревожились и о чём-то запищали. Я не знал, что происходит, но встрепенулся и высунулся из ямы. Лязг приближался, отчётливее слышались возгласы — родная речь! То отдаляясь, то приближаясь, они дорвались до темницы: на стене запрыгал огонёк и вырос в огонь от факела. Он осветил четвёрку кухонных эльфов с Димионом во главе. Все четверо таращились на меня и часто дышали. Но во что они нарядились! На головах у них поблёскивали кастрюли. Димион в одной руке держал блюдо, переделанное в щит, а другой сжимал половник. У его товарища в руке чернела лопатка, а к спине и груди он привязал по сковороде. Третий прицепил к рукам по селёдочнице. Рассматривать их дольше не хватило сил. Я выкарабкался из ямы и выпалил: — Чего?! — Чего-чего, тебя спасаем. Герой, Моргот его дери! — Димион плюнул и, вверив щит товарищу, схватил меня за руку. — Вот это разговор... Тогда бежим и поскорее. Неожиданное спасение, точно бред, казалось невозможным. Но я побежал, стараясь поспеть за освободителями. Спотыкался, но не падал. И совсем не представлял теперь, что ждёт нас на кухнях, что там стряслось и заставило народ настолько отчаяться. В конце концов — сколько времени уже минуло? Темнота отвечала недобро.