15

      Величественный особняк Аддамс, расположенный в мрачной атмосфере Нью-Джерси, стоял, словно зловещий страж ненастной ночи. Дождь хлестал по высоким темным окнам, и особняк, казалось, впитывал ярость бури, как старого друга. Внутри поместья Мортиша и Гомес Аддамс кружились в беззвучном вальсе в своей тускло освещенной гостиной.       Мортиша, с длинными волосами цвета воронова крыла, ниспадающими на бледные плечи, двигалась с неземной грацией. Ее платье, черное, как полночь, струилось, как жидкий шелк, пока она кружилась с Гомесом. Ее очаровательные миндалевидные глаза изучали загадочное очарование, сочетаясь с алыми губами, которые скрывали будто бы все тайны вселенной.       Гомес, с его тонкими усиками и дьявольским обаянием, был идеальным партнером для Мортиши. Одетый в сшитый на заказ костюм в тонкую полоску, он крепко прижимал к себе свою любимую жену, и их танец был интимным ритуалом их вечной любви. Небо прорезала молния, отбрасывая на стены мимолетные, призрачные тени.       Сама комната была отражением уникального вкуса Аддамсов. Паутина украшала углы, а древние пыльные картины изображали сцены, которые заставляли бы многих содрогаться. Массивный камин, окруженный горгульями и канделябрами, пылал сверхъестественным огнем, который заливал комнату жутким мерцающим светом. Окна их гостиной выходили на семейное кладбище, где находились надгробия и склепы предков Аддамсов. Дикий, заросший сад, полный хищных растений, придавал особняку особое очарование.       Пока они танцевали в идеальной гармонии, Мортиша прижалась к груди Гомеса, и ее черные волосы упали ему на грудь.       — О, Мортиша, — прошептал Гомес бархатным шепотом. — Мое вечное пламя, нет места, где я хотел бы быть больше, чем в твоих объятиях, а эта буря за окном — наша симфония.       Мелодичный смех Мортиши наполнил комнату, слово навязчивый припев баллады о приведениях.       — Дорогой Гомес, наша любовь подобна самой тьме, глубокая, таинственная и вечная. Я наслаждаюсь каждым мгновением, которое мы разделяем.       После их неземного танца Мортиша запечатлела на губах мужа долгий поцелуй. Ее губы, холодные, как лунный свет, встретились с его со страстью, от которой по спине Гомеса пробежали мурашки. Они разошлись, и в комнате повисла дымчатая аура их близости.       — Ах, моя очаровательная Мортиша, — произнес Гомес с игривой улыбкой, не сводя с нее глаз. — Какие темные тайны ты скрываешь под своим элегантным фасадом? Расскажи, и я стану твоим слушателем в этот бурный вечер, — он чувствовал, что его жену что-то беспокоит.       Выражение лица Мортиши, обычно такое загадочное, стало серьезным, когда она посмотрела в глаза своему мужу. За оконными стеклами, словно недовольный зверь, зарычал гром.       — Гомес, — начала она тихим и серьезным голосом. — Я должна признаться в деле чрезвычайной важности, касающимся судьбы нашей любимой дочери.       Гомес, всегда являющийся воплощением интриги, вопросительно приподнял бровь.       — Нашей Уэнсдей? — Спросил он, и его любопытство засверкало, как звезды в безлунную ночь. — Она снова ввязалась в какую-нибудь восхитительную историю, моя дорогая?       Мортиша, чья бледная кожа представляла изысканный контраст с развевающимися черными волосами, медленно покачала головой, отчего ее темные локоны закачались, как ветви плакучей ивы.       — Нет, Гомес, — прошептала она. — Это касается нашей другой дочери, Либитины.       Недоумение Гомеса было очевидным.       — Либитины? — Повторил он, и это имя отяжелело от пыли забытых воспоминаний.       С присущей только ей зловещей грацией Мортиша направилась к выдвижному ящику, украшенному ее верными спутниками-пауками. Ее тонкие пальцы с ногтями, выкрашенными в обсидиановый цвет, аккуратно достали пачку бумаг. Это были не обычные документы, это были бумаги о приеме Либитины в местную психиатрическую больницу в Нью-Джерси.       Мортиша протянула документы Гомесу, и когда он взял их, его взгляд упал на фотографию. На выцветшем снимке девочка была запечатлена в момент щемящей уязвимости. На ее бледном лице, обрамленном растрепанными каштановыми волосами, которые когда-то была аккуратно заплетены в косы, виднелись следы слез на щеках. Пальцы Гомеса скользнули по фотографии, и по телу пробежала дрожь.       — Наша драгоценность, — пробормотал он, осознавая всю тяжесть их тайны. — Что же с ней стало, Мортиша?       Голос Мортиши звучал мрачно, словно похоронная песнь, эхом разносившаяся по тускло освещенной комнате. Ее темные глаза не отрывались от Гомеса.       — Ее перевели в другую больницу в Вермонте, — начала она, и ее слова тяжело повисли в воздухе. — Но я получила печальное известие, любовь моя. Нашей драгоценной Либитины больше нет в живых.       Гроза снаружи, казалось, на мгновение прекратилась, как будто сама природа затаила дыхание, принимая печальную весть. Выражение лица Гомеса изменилось, на нем отразилась смесь горя и недоверия.       — Она больше не с нами? — Прошептал он, словно борясь с неизбежностью смерти, с чем-то, что всегда оставалось на периферии их необычного существования.       Мортиша торжественно кивнула. По мере того, как женщина рассказывала мрачные подробности, комнату, казалось, окутывала леденящая аура, как будто сам воздух стал тяжелым от этой трагедии.       — Произошел инцидент, — продолжила она тихим, полным скорби голосом. — Ужасный срыв у одного из пациентов. Это привело к гибели четырнадцати человек, включая нашу Либитину.       Гомес нахмурил брови, а его обычное веселое поведение стало маской, скрывающей глубокую скорбь, которая охватила его.       — Четырнадцать жизней, — повторил он. — Что за безумие постигло это место, раз оно породило такой ужас?       — Монстр, — заключила Мортиша. — Но, да, уверяю тебя, любовь моя, врачи отметили, что она добилась значительных успехов в реабилитации после покушения на нашего драгоценного Пагсли, — с того рокового дня никто не осмеливался упоминать об этом происшествии. Это было болезненным воспоминанием для всей семьи.       Во взгляде Гомеса читалась смесь печали и недоумения.       — Ты сказала, монстр? — Это слово повисло в воздухе, напоминая о зловещем наследии их семьи. — И все же, заметный прогресс… это парадокс самого невероятного рода.       Мортиша кивнула, и ее пальцы коснулись паука, ползущего по бумагам.       — Точно, Гомес. У нашей маленькой Либитины были свои демоны, но, похоже, в конце концов она обрела некое подобие покоя.       Гомес знал, что ему нужно доставить радость своей жене, которая обычно горевала красиво, но это было другое дело. Это была ее дочь. Энтузиазм мужчины был ощутим, его глаза блестели от нездорового возбуждения.       — Тогда мы должны устроить грандиозные похороны! Наша дорогая Либитина не заслуживает меньшего.       Тон Мортиши оставался серьезным, ее изящные пальцы нежно теребили край платья черного цвета.       — Боюсь, это невозможно, любовь моя. Больничные обычаи довольно… специфичны. Ее останки кремировали. Нам остается только хранить память о ней, — мрачность в ее словах соответствовала мрачному дому.       Мысли Гомеса унеслись в прошлое, к тем дням, когда Либитина была всего лишь необычным ребенком, так непохожим на свою сестру-близняшку Уэнсдей. Он вспомнил невинность и любопытство, которые когда-то светились в ее глазах, резко контрастируя с мрачностью сестры. Близнецы всегда были полными противоположностями, их характеры были подобны ночи и дню, но родители одинаково любили их обоих. Гомес не мог не почувствовать угрызений совести из-за того, что не смог увидеть, как Либитина растет и становится прекрасной женщиной, какой она могла бы стать.       Мысли Мортиши блуждали по коридорам памяти, пытаясь собрать воедино образ дочери, какой она видела ее в последний раз. Она размышляла о том, потемнели ли волосы Либитины с годами или у нее все так же оставались каштановые локоны, что и в детстве. С течением времени некоторые детали стерлись, и Мортиша мечтала о возможности еще раз увидеть свою дочь, прижать ее к себе и наверстать упущенные годы.       Гомес и Мортиша обратили свое внимание на Пагсли, который подслушал их разговор и задал вопрос, который не выходил у него из головы. Его слова тяжело повисли в комнате, пока они переваривали то, что он только что сказал.       — Кто рассказал тебе о Либитине? — Спросил Гомес с каменным выражением лица.       Пагсли на мгновение заколебался, понимая, что, возможно, выдал что-то, чего ему знать не полагалось. Он нервно почесал затылок.       — Я… подслушал ваш разговор, — признался он. — Ничего не мог с собой поделать.       Мортиша подавила смешок. У нее был талант чувствовать, когда ее сын говорит неправду.       — Мой дорогой, твои попытки обмануть меня так же провальны, как и всегда, — подметила она. — И так, кто рассказал тебе о ней?       — Уэнсдей рассказала мне об этом, и я благодарен ей. Она раскрыла личность моего недо-убийцы! — Резко ответил Пагсли. — Я просто надеюсь, что она страдает в загробной жизни.       Над семейством Аддамс снова воцарилось молчание, окутавшее их тяжелым грузом тайн и неразрешенных эмоций. Бура за окном продолжала бушевать, под стать смятению в сердцах этой необычной семьи. Они и не подозревали, что Либитина жива, и то, что произошло много лет назад, было чудовищной ложью Уэнсдей Аддамс.       — Значит, моя убийца мертва?