Epilouge

Год спустя — побережье Эгейского моря, Греция       Море под ними мерцало, как стекло, спокойное и необъятное под жаркими лучами средиземноморского солнца. Вдали от Джерико. Вдали от Невермора. Вдали от кровавого пути, который они проложили, преодолевая страх, отчаяние и инстинкты.       Либитина стояла босиком на теплой плитке их маленького балкона, плечи ее были закутаны в тонкую шаль, длинные каштановые волосы были влажными после купания. Она посмотрела вниз, на открытый внутренний двор, где сонные туристы потягивали кофе со льдом, а местные жители обменивались корзинками с инжиром и хлебом. Легкий ветерок доносил аромат оливок и соли, смешиваясь с тихим гулом греческой болтовни и отдаленным звоном бокалов.       За ее спиной, в глубине квартиры, Тайлер Галпин читал.       Или пытался читать.       Потрепанная книга в мягкой обложке лежала открытой у него на груди, но он оторвал взгляд от страниц, вместо этого наблюдая за ленивым вращением потолочного вентилятора. Его темные кудри отросли с тех пор, как они приехали в Грецию полгода назад. Плечи стали шире, кожа загорела, и хотя шрамы прошлого все еще отражались в его глазах, теперь в нем было что-то новое.       Спокойствие.       Мир.       Это был мужчина, сдерживающий своего монстра.       Либби обернулась, наблюдая за ним из дверного проема.       — Ты не читаешь, — заметила она со слабой улыбкой.       — Трудно, когда за мной наблюдают.       — Я стою здесь уже пять минут, — она приподняла бровь.       Он медленно сел, отложив книгу в сторону:       — А может, я притворялся.       Она подошла и свернулась калачиком рядом с ним на застеленном диване, ее пальцы инстинктивно нашли его. Молчание между ними больше не было тяжелым. Оно будто заменяло дыхание.       — Мне снова снился Джерико, — пробормотала она.       Тайлер замер, прислушиваясь.       — Шел снег. Статуя во дворе упала. Все было тихо. А затем… Я вошла в школу, но это больше не было Невермором. Это была та больница, — ее голос понизился. — То отделение.       Тайлер слегка сжал челюсти, но ничего не сказал. Ему тоже снились эти сны. Разные версии. Но чувство вины оставалось прежним. Те же мучительные вопросы.       — Я продолжала идти, — сказала Либби. — И в конце коридора была дверь. Я открыла ее и увидела тебя там. Сидящего на полу. Как тогда, когда я нашла тебя в той камере.       — Я был Хайдом? — Он посмотрел на нее.       — Нет, — прошептала она. — Ты был просто… собой.       Они посидели так какое-то мгновение, прошлое ускользало между ними, как песок сквозь пальцы.       Затем Тайлер выдохнул:       — Мы больше не они.       — Знаю, — Либби кивнула. — Но это все еще… затягивается.       Они кое-что построили в Греции. Что-то маленькое и простое. По утрам Тайлер работал в ремонтной мастерской рядом с пристанью, чинил радиоприемники и бытовую технику, и его руки наконец-то привыкли к обычной работе. После обеда Либби подрабатывала волонтером в тихой местной библиотеке, разбирая книги и слушая рассказы на языке, который она все еще медленно изучала.       Сосед знали их как Элиаса и Софи. Молодую пару, которая держалась вместе, платила наличными и жила достаточно далеко от центра города, чтобы их никто не беспокоил.       И никто не задавал вопросов.       Никто не смотрел на них с подозрением.       Они всегда были начеку. Каждые несколько месяцев им приходилось переезжать — продление виз, новые страны, новые имена. Иногда они даже красили волосы. Однажды Либби коротко подстригла свои волосы и перекрасила их в черный цвет. На Балканах Тайлер отрастил бороду. Они смеялись над этим, но ощущение того, кем они были, никогда полностью не исчезало.       И все же, они выжили.       Не только физически, но и эмоционально. Они превратили ночные кошмары в рутину. Панику в планы. Травмы в доверие.       Не было никаких психиатров. Не было кушеток. Но было много разговоров. Они часто обнимали друг друга, когда старые боли возвращались в темноте.       И постепенно их тела исцелялись.       И разум тоже.       Хайд. который когда-то звучал в голове Тайлера криком, теперь превратился в шепот. Управляемый. Он никогда не исчезал, но Тайлер продолжал бороться. Либби стала его якорем, а он — несмотря ни на что — стал ее.       Весной они на месяц поехали в Марсель. Жили в мансарде над пекарней, где пахло сахаром и дрожжами. Либби научилась печь круассаны. Тайлер почти бесплатно чинил кофемашины.       Там она смеялась еще больше.       А он целовал ее чаще.       И однажды теплым апрельским утром, проснувшись, она обнаружила, что он наблюдает за ней, закинув руку за голову, пока солнце пробивалось сквозь стеклянную крышу.       — Что? — Спросила она спросонья.       — Я тут подумал… — Начал он хриплым ото сна голосом. — У нас никогда не было настоящего свидания.       — Мы были в бегах почти два года, — Либби моргнула.       — Знаю, — протянул он. — Я думаю. может пора перестать убегать.       Она приподнялась на локтях.       — Ты хочешь вернуться домой?       — Нет, — он покачал головой. — Я хочу построить свой собственный дом.       Ее сердце затрепетало.       — Что ты имеешь в виду?       Тайлер поколебался, затем сунул руку под подушку.       И вытащил кольцо.       Простое. Серебряное. Немного поцарапанное.       Либби уставилась на него.       — Я обменял старый плеер на него, — смущенно сказал он. — Наверное, это подделка.       Она рассмеялась, ее глаза уже сияли.       — А я люблю подделки.       Эта жизнь, этот момент, эта рука в его руке — это то, для чего они бежали. The end.