Сработанная провокация

      Он не подходил к ней до конца дня. Даниэлла чувствовала его взгляд — тяжёлый, как свинец, — на затылке на уроке истории магии, спине в Большом зале, но он держал дистанцию. Это было даже лучше. Она наслаждалась этим незримым вниманием, этим напряжением, которое висело между ними, как заряженная молниями туча. Её запястье ныло приятной болью, и она то и дело касалась пальцами отпечатков, вспоминая ярость в его глазах. Настоящее. Наконец-то что-то настоящее в этой бутафорской школе. Вечером она отправилась в Запретную секцию библиотеки под предлогом поиска материала для Снейпа. На самом деле ей нужно было просто подышать воздухом, не отравленным притворным раскаянием. Пыльные фолианты, пахнущие пергаментом и тайной, были куда честнее людей. Она услышала шаги, прежде чем увидела его. Тихие, но твёрдые, лишённые всякой нерешительности. Даниэлла не обернулась, продолжая водить пальцем по корешку какой-то мрачной книги о некромантии. Он остановился вплотную за её спиной. Она почувствовала тепло его тела, уловила знакомый запах — дождь, сандал и теперь ещё гнев, острый и животный. — Надоело уже прятаться, Малфой? — спросила она, не оборачиваясь. — Или пришёл извиниться за то, что изуродовал мне руку? Это помешает мне на следующем уроке зельеварения. Снейп будет недоволен. Его руки схватили её за бёдра, резко развернули и прижали к стеллажу. Книги задрожали на полках. В полумраке его лицо было искажено холодной, сдержанной яростью. Теперь в его глазах не было и намёка на ту уставшую пустоту, что была днём. — Ты думаешь, это игра, Блэквуд? — его голос был низким, опасным шёпотом. Он прижался к ней всем телом, не оставляя пространства для манёвра. — Ты думаешь, можно безнаказанно тыкать палкой в раненого зверя? Она не сопротивлялась. Напротив, она как бы обмякла в его руках, её глаза блестели в темноте вызовом. — А разве нет? — она парировала с притворной невинностью. — Мне показалось, ты уже давно приручён и на цепи. Сидишь смирно, виляешь хвостиком, ждёшь, когда тебя погладят по головке и скажут, что ты хороший мальчик. Он издал короткий, похожий на рычание звук и вцепился рукой в её волосы у затылка, грубо откинув её голову назад. Боль снова пронзила её, и она с наслаждением выдохнула. — Я покажу тебе, насколько я «приручён», — прошипел он, и его губы обрушились на её шею. Это не был поцелуй. Это было наказание. Укус, жёсткий и болезненный, заставил её вскрикнуть, но крик превратился в хриплый стон. Его зубы впились в кожу, его язык чувствовал пульсацию крови под ней. Её собственные руки впились в его плечи, не отталкивая, а притягивая. Её ногти впились в ткань мантии. — Вот… вот так и лучше, — она с трудом выговорила, пока его губы жгли её кожу. — Гораздо… честнее. Он оторвался от её шеи, его дыхание было тяжёлым и неровным. В темноте его глаза были почти чёрными. — Заткнись. Ты ничего не знаешь о честности. — Знаю, — она выдохнула, её собственное дыхание сбилось. — Знаю, что ты ненавидишь это. Ненавидишь их всех. Ненавидишь себя. И мне интересно… — она уперлась руками в его грудь и с силой оттолкнула, поменявшись с ним местами, прижав его к стеллажу. — …куда ты денешь всю эту ненависть, Малфой? Она прижалась к нему, чувствуя каждым сантиметром своего тела напряжение его мышц, жёсткий ритм его сердца. Её бедро намеренно надавило на явную, не скрываемую более выпуклость в его штанах. Он резко дёрнулся, и из его груди вырвался сдавленный стон. — Вот куда, — констатировала она с торжеством в голосе, наслаждаясь его потерей контроля. — Вся твоя злоба, вся ярость… она всегда сводится к этому, да? К грубой, животной силе. Его руки снова схватили её, но теперь не для того, чтобы удерживать, а чтобы владеть. Одна рука вцепилась ей в бедро, задирая подол мантии, обнажая кожу. Другая запуталась в её волосах, притягивая её лицо к своему. — Ты сама этого хочешь, — его голос звучал хрипло, это было признание, обвинение и приговор одновременно. — Ты сама напросилась. — Может быть, — её губы растянулись в победоносной улыбке прямо перед тем, как он снова захватил её рот своим. На этот раз в его поцелуе не было ничего, кроме чистой, концентрированной потребности. Грубо, без изысков, только власть и отчаяние. Она отвечала с той же дикостью, кусая его губу до вкуса крови, их языки боролись за доминирование. Он разорвал поцелуй, тяжело дыша. — Здесь… кто-то может прийти… — Значит, найдём, где никто не придёт, — она отрезала, её пальцы уже расстёгивали пряжку его пояса. — Или ты передумал? Ответом ей был новый, ещё более жёсткий поцелуй и его рука, скользнувшая под её мантию, под блузку, нащупывая застёжку бюстгальтера. Его прикосновения были не ласковыми, а требовательными, исследующими, оставляющими синяки на коже. Он оторвался, его глаза пылали в полумраке. — Идём, — это прозвучало как приказ, но в нём слышалась и просьба. Она лишь усмехнулась, позволив ему взять себя за руку и повести вглубь библиотеки, в самую гущу теней, где не было ничего, кроме них, пыли и всепоглощающего, ядовитого пламени, что они наконец-то разожгли. Он поволок её вглубь лабиринта стеллажей, в самую глухую, забытую часть Запретной секции, где воздух был спёртым и густым от пыли веков. Единственным светом здесь были слабые всполохи магических огней, мерцавших на концах полок, отбрасывающие длинные, пляшущие тени. Он прижал её к древнему дубовому стеллажу, отчего с верхней полки посыпался мелкий прах. Его руки были повсюду — грубые, нетерпеливые, срывающие с неё преграды. Пряжка её мантии отлетела с глухим стуком, шёлковая ткань скользнула на пол. Его пальцы впились в ткань её блузки, и резкий звук рвущейся ткани оглушительно громко прозвучал в звенящей тишине. — Малфой, — выдохнула она, но не в протест, а с вызовом, её собственные пальцы лихорадочно тянулись к его пояснице, к коже под тонкой рубашкой, ощущая под пальцами мурашки и напряжённые мышцы. — Торопишься? Боишься, что одумаешься? — Заткнись, — он прошипел ей в губы, его дыхание обжигающе горячее. — Просто… заткнись. Его рот снова нашел её шею, место укуса, и она вскрикнула от боли, смешанной с пронзительным удовольствием. Он не останавливался. Его губы, зубы, язык жгли её кожу, спускаясь к ключице, к изгибу груди. Он сдернул с неё блузку и бюстгальтер одним резким движением, и холодный воздух библиотеки ударил по обнажённой коже, заставив её ёжом пойти мурашками. Но его рот был горячим, влажным, и он не заставлял себя ждать. Он взял её грудь, его пальцы сжимали плоть с почти болезненной силой, а его губы сомкнулись вокруг соска, заставляя её выгнуться от внезапного, острого наслаждения. Она впилась пальцами в его волосы, не зная, то ли пытаясь оттянуть, то ли притянуть его ещё ближе. В её ушах стоял звон, смешанный с её собственным прерывистым дыханием и его низкими, хриплыми стонами. Его рука скользнула вниз, между её ног, через тонкую ткань колготок. Даниэлла издала резкий, сдавленный стон, когда его пальцы вжались в неё, даже через ткань, с такой силой и уверенностью, что у неё подкосились ноги. Он поймал её, прижав к себе ещё теснее, его член давил на её бедро, туго и требовательно. — Вот чего ты хотела, да, Блэквуд? — его голос был густым, пропитанным похотью и злобой. Он кусал её мочку уха, пока его пальцы продолжали свою работу, создавая тёплое, нарастающее трение. — Хотела посмотреть, какой я дикарь? Убедилась? — Ещё… ещё не совсем, — она выдавила, запрокидывая голову, упираясь затылком в полку. Книги давили ей в спину, но это было ничто по сравнению тому, что творили его руки. С рычанием он оторвался от неё. Его глаза метали молнии. Одним резким движением он сорвал с неё колготки, порвав их по шву. Её трусики последовали за ними, оторванные и отброшенные в темноту. Холодный воздух коснулся её самой сокровенной плоти, и она вздрогнула, но затем его ладонь легла на её лобок, твёрдая и горячая, прижимая её к стеллажу, а его пальцы вонзились в неё, уже без всяких преград. Она закричала — тихо, сдавленно, потому что его губы снова захватили её рот, заглушая звук. Его пальцы двигались внутри неё — не ласково, не нежно, а жёстко, властно, растягивая, готовя, посылая волны огня по всему её телу. Она была влажной, гораздо более, чем ожидала, и каждое его движение заставляло её терять почву под ногами. — Драко… — его имя сорвалось с её губ впервые, не как насмешка, а как стон, как мольба и требование одновременно. Он вытащил пальцы, и она почувствовала пустоту, заставившую её застонать от разочарования. Но он уже разбирался с застёжкой своих брюк. Звук падающего на пол ремня, ширинки. Он подхватил её под бедро, задрал её ногу, обвив её вокруг своего бедра,приоткрыв её ещё больше для себя. Он вошёл в неё одним резким, мощным толчком, который выгнал из её лёгких весь воздух и заставил её глаза широко распахнуться от шока и интенсивности ощущения. Было больно. Крайне, пронзительно больно от его размера и грубости. И безумно, до головокружения, хорошо. Он замер на секунду, его лицо было искажено гримасой почти боли, его веки сомкнулись. Он дышал, как загнанный зверь. Даниэлла впилась ногтями в его спину, чувствуя, как каждый мускул под его кожей напряжён до предела. — Не останавливайся, — прошептала она хрипло, кусая его за губу. — Я сказала, не останавливайся, чёрт возьми. Это сорвало все оковы. Он начал двигаться. Грубо, без ритма, без изысков, только чистый,животный страх . Каждый его толчок вгонял её спину в острые корешки книг, каждый уход — заставлял чувствовать леденящую пустоту, которую она тут же жаждала заполнить.Ее собственные бёдра двигались навстречу, её пятка впивалась в его поясницу, притягивая его глубже, ещё глубже. Его губы снова нашли её грудь, его зубы сжимали сосок, его руки держали её за бёдра, контролируя, направляя, используя. Он издавал звуки — низкие, хриплые рычания, которые вибрировали в его груди и отзывались в самой глубине её тела. Это был не секс. Это было сражение. Это было разрушение. Это было два ядовитых потока, наконец-то смешавшихся и сжигающих всё на своём пути. Она чувствовала, как нарастает напряжение, горячее, острое, неотвратимое. Её ногти впились в его плечи, она закусила губу, чтобы не кричать, но тихий, сдавленный стон всё равно вырвался наружу. Её тело затряслось в мощной, конвульсивной волне, сжимая его член внутри себя с такой силой, что он застонал, его движение стали ещё более резкими, беспорядочными. — Чёрт… Даниэлла… — его голос сорвался, и он вогнал себя в неё в последний, глубокий раз, его тело напряглось, и он кончил в неё с низким, протяжным стоном, полным облегчения, ярости и чего-то ещё, чего она не могла определить. Тишину нарушало только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Он всё ещё держал её, прижатой к стеллажу, его лоб уткнулся ей в плечо. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце в унисон с её собственным. Он медленно, будто с огромным усилием, выпрямился и вышел из неё. Физическая разлука заставила её вздрогнуть. Он отступил на шаг, его одежда была в беспорядке, волосы растрёпаны, лицо залито потом. Он смотрел на неё — на её разорванную одежду, на синяки, уже проступающие на её коже, на её раздувшиеся от поцелуев губы. В его глазах читался не просто шок, а нечто сокрушённое, почти ужас от того, что он только что сделал, от того, что они только что сделали. Даниэлла, опираясь на дрожащих руках о полку, медленно спустила ногу на пол. Её тело горело и ныло. Она посмотрела на него, на его потерянное выражение лица, и её губы медленно растянулись в усталой, но победоносной ухмылке. — Ну что же, — её голос звучал хрипло. — Кажется, счёт один-ноль в мою пользу. Она видела, как он сглотнул, как сжал кулаки. Он повернулся, быстрыми, резкими движениями поправляя одежду, не глядя на неё. Он был снова закрыт, снова недосягаем. Но теперь она знала, что скрывается за этой дверью. И она намеревалась ломать её снова и снова. Не сказав больше ни слова, он развернулся и зашагал прочь, его шаги гулко отдавались в тишине. Даниэлла осталась стоять, прислонившись к стеллажу, слушая, как его шаги затихают. Она провела языком по разбитой губе, ощущая вкус его крови и своей победы.