Гиппогриффы…

Он не появлялся на завтраке. Даниэлла, сидя за столом Слизерина, с наслаждением намазывала масло на тост, чувствуя под одеждой каждую мышцу, каждый скрытый синяк. Её тело было картой их ночной битвы, и она мысленно перерисовывала её снова и снова. Она поймала на себе любопытные взгляды — её собственная шея была украшена свежим, заметным следом. Она не стала его скрывать. Пусть видят. Пусть гадают. Пэнси Паркинсон, вечная сплетница, не выдержала первой. — Блэквуд, и что это у тебя? — её голос был сладким, как яд. — Похоже, тебя покусала гиппогрифф. Даниэлла медленно повернула к ней голову, её взгляд был холодным и оценивающим. — Гиппогриффы, милая Пэнси, — сказала она с лёгкой усмешкой, — существа гордые. Кусают только тех, кто этого действительно стоит. Тебе бы не понять. Пэнси вспыхнула и отхлебнула сока, не найдя, что ответить. Даниэлла вернулась к своему тосту. Её внимание было приковано к входу в зал. Он войдёт. Он должен был войти. И она знала, как он будет выглядеть — отстранённый, холодный, идеально отгороженный от всего мира своей ледяной стеной. Прекрасная мишень. Она не ошиблась. Он появился в дверях ровно за пять минут до конца завтрака. Безупречный, бледный, с тёмными кругами под глазами, которые он, кажется, даже не пытался скрыть. Он направился к своему обычному месту, глядя прямо перед собой, не встречаясь ни с чьим взглядом. Даниэлла поднялась именно в тот момент, когда он проходил мимо стола Слизерина. Она «случайно» задела его плечом, делая вид, что поправляет сумку. — О, прости, Малфой, — сказала она без тени извинения, её голос был громче, чем необходимо. Она сделала паузу, будто рассматривая его. — Выглядишь уставшим. Плохо спалось? Что-то… беспокоило? Он замер. Спина его напряглась. Он медленно повернул голову, и его взгляд, острый как бритва, скользнул по её лицу, по её шее, по её самодовольной улыбке. В его глазах промелькнуло что-то дикое, почти убийственное, прежде чем он снова натянул маску. — Отстань, Блэквуд, — его голос был тихим, но каждое слово было отточенным как сталь. Он повернулся, чтобы уйти. Но она не отставала. Она сделала шаг за ним, снизив голос до ядовитого шёпота, предназначенного только для него. — А мне, знаешь ли, спалось прекрасно. Так сладко. Мне даже снилось… — она наклонилась чуть ближе, — …что меня прижали к книжному стеллажу. Грубо. Очень грубо. До сих пор всё болит. Он резко обернулся. Его рука молнией сжала её запястье — то самое, на котором ещё виднелись следы его пальцев. Боль, острая и знакомая, пронзила её, и она едва сдержала стон удовольствия. — Я предупреждал тебя, — прошипел он, притягивая её так близко, что их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. Студенты вокруг замерли, затаив дыхание, наблюдая за сценой. — Игра окончена. Отвяжись. — О? — она приподняла бровь, её губы изогнулись. — Но мне только начало нравиться. Особенно та часть, где ты теряешь контроль. Где вся эта мальчишеская надменность уступает место чему-то… настоящему. Грязному. Его пальцы впились в её руку ещё сильнее. Она видела, как дрожит его нижняя губа от бешенства. Он был на грани. Прямо здесь, на глазах у всех. — Я сказал, отвяжись, — повторил он, и в его голосе послышался низкий, опасный отзвук. — Или что? — она бросила вызов. — Снова оттащишь меня в тёмный угол? Прижмёшь к стене? Заставишь замолчать? Пожалуйста. Сделай это. Покажи всем, какой ты на самом деле. Он смотрел на неё, и она видела борьбу в его глазах. Ярость, жаждущую вырваться наружу, и остатки самоконтроля, которые цеплялись за последние крупицы разума. Он был великолепен в этот момент. Абсолютно дикий и абсолютно подавленный. С громким, презрительным фырканьем он отшвырнул её руку, будто обжигаясь о неё. — Ты того не стоишь, — бросил он сквозь зубы и, резко развернувшись, зашагал прочь, оставив её стоять посреди зала под огнём десятков любопытных взглядов. Даниэлла медленно выпрямилась, потирая запястье. На её лице расцветала медленная, довольная улыбка. Она поймала взгляд Пэнси, которая смотрела на неё с откровенным недоумением и страхом. — Гиппогриффы, Паркинсон, — повторила Даниэлла, поворачиваясь к ней. — Гордые существа. Но некоторые змеи… кусаются больнее. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя на себе его взгляд — он остановился у выхода и смотрел на неё. Она не обернулась. Пусть смотрит. Пусть горит. Он думал, что может отгородиться. Думал, что может спрятаться за стеной. Он ошибался. Она нашла трещину. И она не успокоится, пока не разнесёт её всю до основания.