Глава 19. Девочка и призрак

      Надо ли было говорить, что словам матери она не поверила. Позже, засыпая в кольце её рук, Нора прокручивала в голове каждое обещание, каждую клятву — и как бы отчаянно ни хотелось уступить, как бы искренне ни звучал родной голос, поверх каждого слова проступал тонкий, неосязаемый налёт недосказанности. Он был почти прозрачным, но именно он не давал дышать. Мать не заслужила клейма лгуньи, и всё же Нору не покидало липкое чувство: за каждым произнесённым словом прячется что-то, что ей не дано уловить.       Лишь в одном она могла быть уверена твёрдо: к Харкрофту у матери чувств нет. Если аврор что-то к ней и испытывает, то Эльса по-прежнему хранит верность отцу — и за эту тонкую ниточку спокойствия Нора держалась крепко.       Сам мистер Харкрофт был человеком интересным. Неприятным — безусловно. Он умудрялся вызывать в ней целый спектр самых скверных ощущений одним своим присутствием. Но дураком его было не назвать. Этот человек знал больше, чем следовало, и сейчас, когда тень упала на её семью, этот нюанс ощущался особенно остро. О нём прежде не было ни слуху ни духу, а теперь перед ним разложены карты её семьи, словно на ладони. А она, Нора Нилльсон, официальная представительница рода, вынуждена сидеть где-то с краю, в стороне от игры.       Нет, это не детская обида — Нора давно отучилась от таких глупостей, хотя порой ещё ловила себя на мучительных внутренних спорах, где препарировала каждую свою эмоцию, каждый жест. Это была неоправданная, вопиющая несправедливость. Семья — это навсегда, от крови не отделаешься. Да, ситуации бывают разными, но эти люди, повязанные единой нитью, просто обязаны быть одним целым, слаженным организмом без секретов. По крайней мере, без секретов такого масштаба. Именно поэтому молчание матери казалось предательством.       Благородный рыцарь в сером пальто уже ждал в дверях, когда она ещё и первый тост прожевать не успела. Стоило Тилли робко объявить о присутствии аврора на их территории, как Эльса на крыльях добра упорхнула к нему.       Она даже не пыталась подслушивать, прекрасно понимала: всё по-настоящему важное обсуждается в её отсутствие. Жизнь была бы куда проще, будь она такой же госпожой для Тилли, как Эльса, — тогда бы ей ничего не стоило выяснить правду. Но стоило Норе сделать шаг в сторону эльфийки, как та лишь испуганно прижимала уши, тая в воздухе прежде, чем с губ успевало сорваться хоть слово.       Когда-то Нора и впрямь подумывала завести личного домовика, но тут же утыкалась в стену неприятностей. Во-первых, покупка выйдет в кругленькую сумму. В банке у неё был собственный счёт — личные сбережения на чёрный день и наследство, оставленное родителями на будущее. До осени доступ в хранилище был закрыт, а теперь, вот ирония, она могла без помех опустошить его до последнего кната, но провернуть это тайком от матери почти невозможно. Нора никогда не вникала в бюрократические тонкости и понятия не имела, как так вышло с её же собственным счётом. Но что есть, то есть.       А во-вторых, даже если бы ей удалось купить эльфа, на неё тут же обрушилась бы волна молчаливого осуждения — от Тилли и, главное, от Эльсы. Как бы странно это ни звучало, мать выступала против покупки домовиков и желала им всем свободы. Да-да. Вот только справедливости ради: Тилли никто не держал. Крохотная эльфийка служила их семье десятилетиями по доброй воле и даже получала жалование — хотя сумму Нора не знала и, положа руку на сердце, предпочла бы не спрашивать.       Впрочем, на что Тилли тратит деньги, оставалось загадкой. Может, на яркие лоскутки, из которых она вечно мастерила чехлы для грелок? В любом случае, эльфийка была полноценным членом семьи. Как любила повторять мама, домовичка служила так долго, что успела вырастить ещё бабушку Норы. Вот такие дела. И — ещё одна ниточка, связующая их с прошлым, — Тилли перешла в их дом, грубо говоря, по наследству, вместе с приданым Эльсы и старыми портретами.       Едва эта мысль зародилась, Нора снова кольнула себя ею. Всего за одну ночь один из старейших французских аристократических домов, де Монреваль, попросту исчез. Да, Эльса жива, жива и она сама, но мужских наследников больше не осталось. Нора с грустью вспоминала рассказы матери о фамильном поместье, о детстве, о бабушке с дедушкой. Она была совсем крохой, когда их не стало, поэтому не помнила ничего — только портрет над камином, неоживлённый. Она часто жалела о решении родителей не оживлять его, но те лишь ссылались на последнюю волю умерших. Мол, бабушка с дедушкой не хотели, чтобы их размалёванные двойники вечно глазели со стен.       Так вот, возвращаясь к вопросу о покупке эльфа. Тут всё было неоднозначно. Деньги на такие траты у неё вроде бы и есть, но осуждения со стороны близких она не хотела. И вот — блестящий план снова полетел гиппогрифу под хвост, как, впрочем, и всегда.       Дожевав завтрак, она улизнула к себе, быстро переоделась и сунула платье в сумку. Спускаясь по лестнице, застала любопытную картину: двое стояли на пороге, почти касаясь друг друга, и о чём-то тихо, яростно спорили. Нора замедлила шаг, прислушиваясь, но взгляд аврора мгновенно переметнулся к ней. Следом, будто почувствовав, обернулась и Эльса.       Нора тяжело выдохнула и направилась к ним.       — Вы готовы, мисс Нилльсон?       Вместо ответа она бросила быстрый взгляд на мать и после секундной заминки крепко обняла её.       Едва они вышли за границу защитных чар, Харкрофт выудил из кармана уже знакомый портключ и молча, без предупреждения, взял её за локоть.       Теперь они шли по тропинке от Хогсмида к школе. Нора искоса разглядывала аврора: он был непривычно напряжён, то и дело зыркал по сторонам, словно ждал нападения из каждого куста. Сложить эту картину в единое целое труда не составило — и если её догадки верны, то всё оказывалось куда опаснее, чем она думала изначально. И всё же Нора решила испытать судьбу вопросом, ответ на который знала заранее:       — Вы узнали что-то о мужчине, который разыскивал меня?       Если её слова и застигли Харкрофта врасплох, он не подал вида. Хотя, по правде говоря, мог бы и ожидать.       — Расследование ещё ведётся. Если мне станет что-то известно, я непременно сообщу вашей матери.       Нора метнула на аврора быстрый взгляд. Вся эта история начинала её забавлять. Нет, ситуация ни капли не смешная, и она отчасти понимала причины такого ответа. Но, глядя на это отстранённое лицо, ей до зуда в пальцах хотелось как бы невзначай напомнить: несмотря на то что сейчас он ведёт её до школьных дверей, она по меркам волшебного мира давно не ребёнок. И заслуживает правды.       Но она промолчала. К секретам уже успела привыкнуть — они были неотъемлемой частью этой семьи. Казалось бы, чего проще: «Нора, будь осторожна, тебя разыскивает какой-то полоумный преступник, жаждущий отомстить из-за твоего отца». И всё. Она не дура, бежать навстречу Аваде точно не станет. Но нет. Секреты порождают интерес, а в её случае — азарт, тёмный и щекочущий изнутри. Она становится зависима, как ребёнок, которому запретили сладкое: скажи ему «нельзя» — и он будет грезить только о нём.       До школы они дошли в полном молчании. У дверей Большого зала аврор остановился и сухо сообщил, что должен переговорить с директором насчёт её безопасности, и попросил не делать глупостей. На этой мрачной ноте они разошлись — он в сторону кабинета, она в сторону гостиной.       За столом гриффиндора Нора заметила Лию, но подходить не решилась. Зла на неё уже не держала, но всё оставила на вечер, на тихий разговор с глазу на глаз. А пока следовало переодеться.       Спускаясь по лестнице в общую гостиную, она ещё издалека услышала громкие смешки. Они доносились из дальнего конца, от самого камина — излюбленного места слизеринцев. Там, вокруг низкого столика, полукругом теснились три дивана и несколько кресел. И прямо сейчас вся эта мебель была оккупирована большой, явно довольной собой компанией. Взгляд Норы мгновенно выхватил серебристую макушку Абраксаса.       Когда она начала выделять его из толпы? Непонятно. Впрочем, не одна она успела заметить компанию — это обернулось против неё самой.       — Абра-акси-и, твоя подружка пришла. Позови её к на-ам, — чей-то голос пропел с приторной нежностью, высокими, как фарфоровый звон, нотами.       Нора про себя закатила глаза и решительно двинулась в сторону общих спален, мечтая проскользнуть мимо незаметно.       — Нора…       Голос Малфоя остановил её. Она обернулась и встретилась с ним взглядом.       — Привет, — сказал он. — Ты в порядке?       Её ответный взгляд скользнул по лицам его компаньонов — те даже не пытались скрыть улыбки. Напротив, ухмылялись нагло, в открытую, и шептались прямо у неё на глазах.       Нора поджала губы. День обещал быть долгим.       Она уже схватилась за перила и занесла ногу для шага — прочь, в спасительную тишину спален, но знакомый голос пригвоздил её к месту.       — А ну разойдитесь!       Воздух в гостиной будто дрогнул. Нора снова обернулась к слизеринцам. Прямо на диване, по-королевски развалившись, возлежала Лита. Голова её мирно покоилась на коленях Рози, а вся поза выражала абсолютную, ничем не замутнённую власть над пространством. Заметив Нору, она села и улыбнулась.       — Нилльсон! Иди сюда.       Нора коротко мотнула головой.       Спасибо, не сегодня.       Но Розье уже поднялась и направилась к ней сама.       — Мышка, ты чего?       Вопрос застал врасплох. Нора удивлённо уставилась на девушку, пытаясь понять, что такого она натворила — чем заслужила эту внезапную заботу, эту иллюзию, будто сама горит желанием примкнуть к змеиной шайке.       — Всё в порядке. А почему ты спрашиваешь?       — Идём к нам, — Лита взяла её за локоть и потянула к камину. Нора упёрлась, но Розье, не оборачиваясь, бросила короткий взгляд на Малфоя, и тот, понимающе усмехнувшись, перехватил её под другой локоть.       Создавалось отвратительное чувство: всем вокруг откровенно плевать на её желания и мысли. Её мнение в последнее время будто бы потеряло вес. Это бесило — до пульсирующей жилки на виске. Устраивать истерику на виду у всей гостиной, конечно, не хотелось, но и просто сдаться — тоже нет.       — Я хочу вернуться в комнату, — возразила Нора и крепче сцепила руки на перилах.       — Посидишь с нами немножко и вернёшься, — проворковала Лита и разжала её ладони. — Я даже сама с тобой пойду. Ты столько всего пропустила! И вообще, мне следовало бы на тебя обидеться. Ты вчера ушла, даже не попрощавшись, а я, между прочим, беспокоилась. Не нашла ни тебя, ни Абраксаса и уже подумала, что вы где-нибудь в углу обжимаетесь.       — Вообще-то я тут, — прокашлялся Малфой.       Нора скосила на него глаза. Что это такое мелькнуло на его лице? Довольство? Откровенное, даже не спрятанное.       Что вообще здесь происходит?       Она переводила взгляд с одного на другую, не веря собственным ушам. И вишенка на торте: её буквально силком волокут в компанию слизеринцев.       О боги...       — Агнатус, уступи место даме.       Парень чуть не поперхнулся, увидев Нору, но тут же вскочил и притворно склонился в поклоне, отступая в сторону. А в следующую секунду эти двое практически швырнули её в освободившееся кресло.       И вот она сидит. В кругу слизеринцев. Там, где большая часть собравшихся категорически не желала её видеть. И, забавное совпадение, она это чувство полностью разделяла.       Лита вернулась на диван, но теперь просто села, по-человечески, без королевских замашек. Пространство между ней и Крауч занял Малфой, тот вальяжно развалился, закинул руку на спинку дивана. Взгляд его, скользнув по гостиной, на мгновение задержался на Норе. И уголок рта дрогнул в намёке на улыбку, предназначенной только ей.       Нора вжалась в спинку кресла. Капкан захлопнулся.       — И куда же ты вчера убежала, мышка?       — Я же тебе говорила…       — Ах, да-да, разговор с матерью, — Лита небрежно отмахнулась. — Кстати, о матерях. Моя мама в полном восторге от тебя и даже предложила пригласить к нам погостить на лето. Представляешь?       Нора открыла рот и тут же закрыла. На такое ответа не находилось — ни вежливого, ни честного.       — Не волнуйся, — Розье улыбнулась уголком рта, — Летом меня там не будет, так что пересечёмся где-нибудь в другом месте.       Краем глаза Нора заметила, как Крауч демонстративно закатывает глаза к потолку.       Внезапная тяжесть обрушилась на плечи. Нилльсон дёрнулась, пальцы инстинктивно сжались в воздухе в поисках палочки, но уже через секунду она распознала голос Мальсибера. Он стоял прямо за её креслом и разминал ей плечи — разминал! — с фамильярностью старого приятеля. От каждого нажатия его больших пальцев по спине бежали мурашки.       — Да, Нилльсон, — протянул он, продолжая мять её плечи, — В кои-то веки могла бы провести с нами время — и снова отказалась. Знаешь, некрасиво так поступать с однокурсниками.       — Убери руки, — предупреждающе начала она. Её голос прозвучал тихо, но парень осёкся на полуслове и убрал свои лапищи мгновенно. Нора медленно повернула голову и сверкнула глазами.       — Будь осторожен, Агнатус, — протянул Абраксас, сделав глоток из бокала, — Она тебе все пальцы оторвёт за такое. Видел, что сделала с Люсьеном?       — Он заслужил, — отрезала Лита.       — Да что я такого сделал? — Мальсибер прижал руки к груди в притворном возмущении. — Нора, детка, ты несправедлива.       — Ты решил настроить против себя всю женскую половину школы? — раздался голос парня, сидевшего напротив. Нора не знала его имени. Или знала, но забыла. — Если да, то ты близок к цели.       — Девушки меня вообще-то любят, — Агнатус картинно закатил глаза, — И не надо тут наговаривать. Я самый красивый парень в этой школе.       — Ха! Скажи об этом Люсьену — он тебя за такое звание на дуэль вызовет.       — Его понятия красоты я бы поставил под сомнение, — слизеринец скрестил руки на груди. — В нём и в Абраксасе преобладают женские черты. Уж прости, Абракси, но ты сладкий как персик. А я, в свою очередь, выгляжу как настоящий мужчина.       — То, что ты подкачался за лето, не делает тебя настоящим мужчиной, — фыркнул Малфой, отставляя бокал. — И уж тем более красивым.       — Не буду с тобой спорить, принцесса, — он отступил на шаг, подняв руки в шутливой капитуляции, и только тогда Нора позволила себе выдохнуть.       — Нора, ты ведь пойдёшь на вечеринку Слизерина? — Малфой подался вперёд.       Вопрос повис в воздухе. Компания притихла. Даже Мальсибер, отступивший было в тень, замер, ожидая ответа. Нора почувствовала, как чужие взгляды скрестились на ней.       — Конечно пойдёт, что за вопросы? — Розье произнесла это с такой уверенностью, будто Нора была её собственностью и право распоряжаться ею не обсуждалось.       — И всё же я хотел бы услышать её ответ.       — Скорее всего... да, — произнесла она неуверенно, почти вопросительно, словно сама ещё до конца не решила.       — Что я слышу? — с довольным удивлением протянул Мальсибер. — Нилльсон будет с нами? Готов заплатить сто галлеонов, лишь бы посмотреть на тебя пьяную.       Нора криво усмехнулась.       — Монет не хватит, чтобы купить моё пьянство.       Он в мгновение ока соскользнул с подлокотника и опустился перед ней на колени.       — Скажи свою цену, малышка. Я не поскуплюсь.       — Нет, ну если это можно купить, — подхватила Лита, подавшись вперёд, — Я даже готова добавить свои монеты.       — Почему никто не готов купить моё пьянство? — обиженно протянул тот самый парень напротив.       — Потому что когда пьёшь ты, это скучно, — отрезал Мальсибер, даже не оборачиваясь. — Ты либо молчишь, либо идёшь спать, либо цепляешь кого-нибудь — и всё равно уходишь.       — Эдриан, — тихо пролепетала Рози, — В прошлый раз ты и правда ушёл спать уже через час.       — А что мне нужно было делать? Смотреть, как Агнатус проигрывает все свои деньги, а потом дерётся с Рабастаном? Я такого добра повидал, спасибо.       Она подняла голову и наткнулась на внимательный взгляд Абраксаса, который уже не обращал внимания на своих приятелей и лишь неотрывно наблюдал за ней. И Нора была готова отдать руку на отсечение, что этот взгляд не сулил ничего хорошего.       — И всё же, я не шучу. Скажи цену.       — Я не буду пить за деньги.       — Ну... если не пить... — он ухмыльнулся, бровь лукаво поползла вверх. — Может, что-то другое?       — Мальсибер!       — Агнатус, ты совсем охренел?!       То, что за неё вступились Лита и Абраксас, стало неожиданно приятным. Нора даже вздрогнула от этого чувства: её защищают слизеринцы.       — Да я же пошутил. Что вы такие серьёзные все? Нилльсон, без обид, ведь правда? Я ни на что не претендую.       В этот момент тяжело и размеренно застучали шаги. Разговоры у камина как будто разом притихли. Нора повернула голову — и увидела, как оставшаяся часть компании движется в их сторону.       Первым шёл Реддл, староста Слизерина семенила рядом. За ними тянулись Долохов, брат Литы и Лестрейндж.       Она тут же отвела взгляд и стала просчитывать пути отступления. Диван слева перекрыт. Кресла по кругу создавали почти замкнутое кольцо. Она вжалась в кресло. Капкан, который только что казался неловкой шуткой, вдруг стал настоящим.       — Добрый день, господа, — голос раздался прямо за спиной. Она замерла, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику.       — Мисс Нилльсон, какая приятная встреча. Рад, что вы наконец почтили наше скромное общество своим присутствием.       — Я уже ухожу, мистер Реддл, — Нора начала приподниматься, и её ладони упёрлись в подлокотники кресла.       — Моё общество настолько вас смутило? — в его голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку, хотя лицо оставалось безупречно вежливым. — Что вы, останьтесь.       — Мне правда уже пора.       — Я настаиваю.       Нора не успела придумать ответ. Мимо дивана, на котором устроился Реддл, прошёл Лестрейндж — и она невольно проводила его взглядом. К собственному удивлению, заметила, что на этот раз он тоже смотрел на неё.       — Том, уже выбрали чемпиона от школы? — она мысленно поблагодарила его. Малфой явно пытался разрядить обстановку, и надо признать — получилось.       — Пока нет, — Реддл позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку. — У меня довольно серьёзные соперники. Мисс Нилльсон, к примеру, на удивление весьма сильна в зельях. Это стало для меня определённым открытием.       Эти слова ударили, как пощёчина. Нора оторвала взгляд от Рабастана и медленно, очень медленно перевела его на Реддла.       — Я не стану составлять вам конкуренцию, мистер Реддл. В моих планах не входило участие в этом чемпионате. Я пыталась отказаться, но профессор Слизнорт не позволил.       — Отчего же? — Реддл чуть склонил голову к плечу, и это движение было почти змеиным. — Уверен, вы бы справились. Хотя, должен признаться, студенты Махотокоро довольно сильны, и в этом чемпионате одного таланта к зельям будет маловато.       Укол был коротким, но точным. Брови Норы слегка приподнялись, уголки губ — следом.       — Да что вы? — её голос сочился притворным любопытством. — И какие же навыки потребуются ещё?       — Как вы знаете, познания в травологии. Хотя бы основы, — на последнем слове он сделал акцент.       — И вы сомневаетесь, что я ими владею? — она подалась вперёд, и её глаза опасно блеснули. — Я правильно вас поняла, мистер Реддл?       Казалось, в комнате не осталось никого, кроме них двоих — хотя народу вокруг было с избытком.       — Я этого не говорил, — безмятежно отозвался Реддл.       — Но намекнули, — мягко парировала Нора, наклонив голову. — И смею предположить, из-за того случая.       Реддл чуть приподнял бровь — единственное, что он позволил себе из всего арсенала эмоций.       — Поправьте меня, если я был неправ, но случай весьма показательный.       — Вам не хуже меня известно, что это не так, — выпалила она. Этот слизеринец на удивление умел ловко выводить людей из себя, ну или, может, только на неё так влиял. Рука неосознанно сжала подлокотник. — К тому же вы сами справились с заданием далеко не наилучшим образом.       — Вам показалось, — произнёс он наконец. — Я всегда все держу под контролем, мисс Нилльсон.       — Ах, показалось, — окончательно взбеленилась она. Нора понимала, что момент, когда она сорвется и озвучит всё, что накипело, был лишь вопросом времени.       — Ребята, мы пропустили, кажется, весьма интересный урок, — вторглась в разговор Друэлла Розье, которая с какой-то кошачьей непринуждённостью устроилась рядом со старостой, почти вплотную.       В это время Реддл и Нора продолжали испепелять друг друга взглядами.       — Если мы обсудили все мои навыки, мистер Реддл…       — Нора, — рука Абраксаса мягко, но настойчиво легла на её локоть. Когда он успел подойти? Она не слышала шагов.       — Не воспринимайте мои слова так серьёзно, — голос Реддла обволакивал, как шёлк. — Если я вас оскорбил, прошу меня простить.       — Боюсь, ваше мнение слишком субъективно, мистер Реддл. И не стоит моего внимания.       — Туше, мисс Нилльсон, — ответил он с лёгкой улыбкой.       Рука Абраксаса всё ещё покоилась на её локте. Нора перевела взгляд на Литу, и та одними глазами говорила ей: не нарывайся. Вернув взгляд к Реддлу, она обнаружила, что он уже увлечён своей спутницей — Друэлла что-то шептала ему, почти касаясь губами уха. Представление окончено. Король потерял интерес.       И тогда Малфой протянул ей свой бокал. Она взяла, не думая. Поднесла к губам и сделала жадный глоток. Жидкость обожгла горло огнём, и только когда по пищеводу прокатилась горячая волна, Нора мысленно отругала себя.       Идиотка. Выпила непонятно что из рук слизеринца.       — Я всё же пойду, — произнесла она, возвращая бокал. На этот раз никто останавливать её не стал.       — Увидимся на уроках, мисс Нилльсон, — голос Реддла настиг её уже у лестницы. Нора не ответила. Даже не обернулась. Только ускорила шаг, чувствуя, как его взгляд буравит спину между лопаток.       Она ворвалась в свою комнату и с грохотом захлопнула дверь — так, что петли жалобно взвизгнули. Гневное рычание вырвалось из горла. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.       Самовлюблённый ублюдок.       Как же хотелось сейчас вернуться туда и засадить пару мерзких заклятий прямо в это надменное, безупречное лицо. Чтобы стереть с него это вечное выражение превосходства.       Воздух в комнате стал плотным, искрящимся — она кожей чувствовала, как от неё волнами расходится магия.       Долго я так не продержусь.       Быстро, почти не глядя, она сорвала с себя школьную мантию, переоделась в тренировочную форму и накинула сверху длинный тёмный плащ, скрывающий фигуру до пят. Ещё минута — и она вылетела из гостиной, чуть ли не бегом. Никто не окликнул. Слава богам.       Она быстро шла через внутренний двор, через лужайку, туда, где за границей школьных чар начинался берег озера.       Нора прекрасно осознавала все риски. Её неоднократно предупреждали: за границу — ни ногой, особенно сейчас. Но если она этого не сделает, если не выпустит пар, не позволит магии выплеснуться наружу — она попросту взорвётся. И это будет куда опаснее, чем любой враг за периметром.       Холодный ветер ударил в лицо, когда она вышла к воде. Нора сбросила плащ прямо в снег и выхватила палочку.       Перед ней стояло полено. Но она видела лицо.       Грустно признавать, но её эмоции зачастую правят её силой — точно так же, как в детстве. Стыдно в этом сознаваться даже себе, но факт остаётся фактом: она не контролирует себя до конца. Никогда не контролировала.       Ей повезло — на берегу было пусто. Ни души. Только серая гладь озера, холодный ветер и она сама — переполненный сосуд, готовый лопнуть по швам. Энергия уже не просто пульсировала — она расползалась по телу, покалывала кончики пальцев, давила на грудную клетку изнутри, требовала выхода.       Она вскинула палочку. Простейшие заклинания срывались одно за другим — оглушающие, режущие, отбрасывающие. Полено вздрагивало, покрывалось новыми отметинами, но этого было мало. С каждым ударом приходило крошечное, жалкое облегчение — и тут же ускользало, как вода сквозь пальцы. Руки чесались от желания использовать что-то посерьёзнее, что-то по-настоящему магозатратное. Что-то, что наконец снимет это давление, распирающее изнутри.       Она понимала, что так жить дальше нельзя.       Эти вспышки случались нечасто, но это ничего не меняло. Она оставалась опасной. Для окружающих. Для себя. Хранить этот секрет в себе было уже незаконно — она обязана рассказать матери, директору. Но в таком случае её запросто могут исключить. В целом, можно остаться на домашнем обучении, сдать экзамены, получить диплом. Но это не одно и то же. И потом — обременять мать дополнительными тратами? Семья, возможно, и смогла бы потянуть, но Нора не хотела. Изначально она думала, что справится сама. Как же чудовищно, как непростительно она ошибалась.       Сегодня она сдержалась. Но если бы Реддл продолжил давить — кто знает, чем бы это обернулось?       Ей кровь из носа нужно с этим покончить. Иначе можно распрощаться с планами на аврорат — кому нужны такие нестабильные сотрудники? Разозлится она на какого-нибудь урода — и что? В лучшем случае разобьётся какая-нибудь мелочь, и наступит облегчение. А в худшем? Что, если она убьёт? Случайно, не думая, просто сорвавшись?       В одной из книг описывался случай — выброс стихийной магии такой силы, что волшебник пробил аппарацией мощнейшие защитные барьеры чужого дома. Такой случай был зафиксирован однажды. Волшебник даже выжил — хотя не должен был. Такая сила должна была разорвать его на части.       Но сказать о себе — означало поставить под удар всё. Ведь если это невозможно контролировать, если целители не помогут, то остаётся последний вариант. Подавляющие чары. Смерть волшебнику, грубо говоря. Лишиться сил, стать сквибом. Может, на простейшие заклинания она ещё и будет способна, но всё остальное — под запрет. Этого она допустить не могла.       Поэтому, посылая очередное заклятие, она понимала, что злится лишь сильнее. Злится на себя, на свою слабость, на Реддла, на весь мир, который устроен так несправедливо.       Горячие, злые слёзы катились по щекам и тут же остывали на ветру. А облегчение всё не приходило.       Почему не помогает? Почему?!       — Авада Кедавра!       Яркий зелёный луч сорвался с кончика палочки и ударил точно в цель. Полено раскололось надвое с глухим, мокрым треском. И наступила тишина.       Нора замерла.       Рука, сжимавшая палочку, дрожала. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Она не сразу поняла, что задыхается.       Тяжесть в груди нарастала, а воздух словно стал густым — она хватала его ртом, но лёгкие сжимались, не принимая. Сердце колотилось всё быстрее, разгоняясь с каждой секундой, и Нора схватилась за грудную клетку, чувствуя, как оно бьётся о рёбра — отчаянно, загнанно, словно птица в силке. Она дышала быстрее, ещё быстрее, но кислорода всё равно не хватало. Мир начал вращаться, и берег озера поплыл перед глазами, смазываясь в серое пятно. Казалось, ещё мгновение — и сердце просто остановится. Остановится, и всё.       Слёзы хлынули градом, она не понимала, что делать. Все заклинания, все формулы, все спасительные слова — всё спуталось в рассудке, перемешалось, исчезло. Она не могла вспомнить ни одного. В голове билась только одна мысль:       Я умру здесь, у озера, и меня даже не найдут.       Адская мука длилась целую вечность — а может, всего несколько минут. Но вот сердце наконец сбавило ритм, дыхание выровнялось, и мир снова стал чётким и ясным. Нора моргнула. Она упала во время приступа и не заметила — просто лежала в сугробе, пока всё это происходило. Поднявшись, высушила одежду и наложила согревающее.       Ей не хотелось говорить ни с кем — даже с самой собой. В голове было пусто. Она боялась сосредоточиться на чём-то одном — потому что тогда пришлось бы анализировать то, что произошло. Палочка так и просилась прижаться к виску, чтобы стереть всё: и зелёную вспышку, и этот страх, и унизительную беспомощность в снегу. Всё, что она видела. Всё, что почувствовала.       Драксен был прав.       Ублюдок. Был. Прав.       Тёмная магия не отпускает. Если она обняла тебя и приласкала — не жди, что избавишься от неё легко. Она как ревнивая бывшая, что является без стука: напоминает о себе в самый неожиданный момент и просит ласки снова и снова. Нора долгое время не открывала учебник, который привезла с собой. Те заклинания, что были в нём, — по сути, детский уровень по сравнению с тем, что им преподавали. Хвалиться, конечно, никто не давал, но забавно было слышать эти слова от профессора, сказанные лично ей. То, о чём он не предупреждает всех студентов, а говорит лишь некоторым. Да и контекст тогда был не особенно академический.       Аналогия с волшебниками, что в темных переулках дают побаловаться веселящими порошками. Предлагают попробовать — а потом ты не можешь отказаться. Только он не предлагал. Он требовал. Заманивал в свои сети, как паук, и ей это нравилось — она хотела ещё и ещё.       И теперь, когда этого «ещё» нет, сдерживать себя становится всё сложнее.       Раньше она об этом не думала. Слова Драксена помнила, но считала, что проявляться это будет как-то иначе. Легко было убедить себя, что нестабильное состояние связано лишь с трагедией — только с ней. Но теперь... только ли? Видимо, уже давно нет.       Ей так хотелось выговориться. Излить всё это кому-нибудь — не для того, чтобы получить совет или утешение, а просто чтобы не носить одной. Но нужных людей рядом не было. И вся эта тяжесть сдавливала грудь — и от этого становилось только хуже.       Вернувшись в школу, она поняла, что не знает, куда деться. В библиотеку идти не хотелось — сейчас там достаточно людей, а попадаться кому-то на глаза в таком состоянии... плохая идея. Очень плохая.       Ноги сами принесли её к знакомому повороту. К той самой картине.       Дракон приоткрыл ярко-жёлтые глаза, едва заслышав её шаги, и из пасти вместо приветствия вырвался язык пламени.       — Здравствуй. Я скучала, — она опустилась прямо на пол у стены, прислонившись спиной к холодному камню. — У меня был плохой день. Если ты не против — побуду с тобой немного.       Дракон слегка помялся на холсте, переступая с лапы на лапу, а потом улёгся, опустив морду на передние лапы. Смотрел на неё внимательно, не мигая, и в этом взгляде было что-то почти собачье: готовность слушать, не перебивая.       — Я не знаю, что делать... где искать ответы. Я в тупике.       — Нора? — Саймон появился из стены рядом с картиной. Нора сразу отметила про себя: что он там делал, за стеной? — но оставила этот вопрос на потом.       — Привет, Саймон.       Он приблизился, всматриваясь в её лицо. Даже в полупрозрачном, размытом смертью взгляде читалось беспокойство.       — Что-то случилось? Ты сегодня не такая, как обычно.       Нора невесело усмехнулась. Не такая. Да уж, сегодня она точно не такая.       — Да, наверное, ты прав. Я... я не знаю, что мне делать. И чувствую себя ужасно, — ответила она хриплым, неживым голосом, но ничего изменить не могла. — Прости...       — Тебе не за что извиняться. Я очень рад тебе, — он замолчал, не сводя с нее глаз, а затем приблизился. — Могу я что-нибудь сделать? Хотя... мои возможности весьма ограничены, — последнее он произнёс так тихо и так буднично, что у неё что-то сжалось в груди.       Нора почувствовала, как глаза снова наполняются влагой. Она смотрела на Саймона — на этого мальчика с вежливой улыбкой и мёртвыми, прозрачными руками — и вдруг поймала себя на мысли, что ни на шаг не приблизилась к решению его проблемы. Что всё, за что она берётся, всё, к чему прикасается, так и остаётся незавершённым. Что она считала себя сильной, независимой, лучше других — а по большому счёту ничего из себя не представляет.       Пустышка. Мыльный пузырь.       Это осознание свалилось на плечи огромным, неподъёмным комом.       И она сломалась.       — Эй, что с тобой? Нора!       — Я не знаю, Саймон, — всхлипнула она, и слова вырвались наружу вместе с рыданием. — Прости меня, Саймон. Я... я не имею права жаловаться на свои проблемы, когда ты... Я так ужасна...       — Это не так! Не смей так говорить.       Она пыталась вытереть слёзы, но они лились снова — горячие, унизительные, и она ненавидела себя за каждую. Сидела как маленький ребёнок и плакала непонятно из-за чего. Тогда как этот мальчик — он умер. Стал призраком, хотя не хотел этого, хотя его никто не спрашивал. Сколько времени он здесь? Сколько — в одиночестве? Без друзей, без родителей, без единого близкого человека. Только один коридор. Только одна картина с драконом, которая скрашивает бесконечные одинаковые дни.       День за днём.       А она пришла сюда плакать о своём.       Стыд накрыл с головой.       — Нора... прошу, расскажи мне.       — Саймон, я... я не знаю, что сказать, — голос ломался на каждом слове. — Прости меня, пожалуйста. Мне так жаль. Так жаль...       Она повторяла его имя, как заклинание, не в силах остановиться.       Мальчик грустно улыбнулся и подплыл ближе. Совсем близко. А затем медленно, почти невесомо провёл рукой по её щеке, повторяя путь слезинки. Он старался не прикасаться — знал, какой холод оставляет его присутствие на живой коже.       — Знаешь девиз Хогвартса?       Нора моргнула, сбитая с толку внезапной сменой темы.       — Что?       — Девиз Хогвартса, — Саймон улыбнулся шире, и в его прозрачных глазах заплясали искорки. — Никогда не щекочи спящего дракона.       Она непонимающе заморгала, всё ещё чувствуя на щеках влагу.       — А ты возьми и пощекочи.       — Саймон, что ты... я не понимаю.       — Пощекочи дракона, Нора, — он проплыл вокруг неё и остановился у картины, выжидающе глядя.       Нилльсон на мгновение решила, что мальчик окончательно свихнулся. Столько лет в одиночестве, да ещё с одной лишь картиной для компании — кто угодно тронется умом. Но что-то в его лице заставило её подойти. Жёлтые глаза неотрывно следили за ней.       — Как это — пощекотать? — пробормотала она, чувствуя себя полной дурой. — Вот так? — Она дотронулась до холста, пальцы ощутили шероховатость старой краски, и стала играть пальцами на изображении дракона, изображая щекотку.       Если кто-то увидит меня сейчас, решит, что я спятила.       И тут — щелчок.       Негромкий, но отчётливый, словно повернулся ключ в замке. Картина дрогнула и подалась вперёд, открывая проход.       Нора ахнула и перевела ошеломлённый взгляд на Саймона. Тот широко улыбался — пожалуй, впервые за всё время их знакомства так открыто, так по-настоящему радостно, — и, не говоря ни слова, скользнул в темноту проёма. Она последовала за ним.       Прямо за картиной обнаружился небольшой проход — ниже обычной двери, так что пришлось пригнуться. Но уже оттуда виднелся просвет. Она шагнула в низкий узкий коридор, чувствуя, как сердце замирает от предвкушения. В конце коридора была приоткрыта дверь.       Она вошла. И замерла на пороге, хлопая глазами.       Картины везде — на стенах, прислонённые к подоконнику, сложенные в стопки у дивана. Самые разные, но едва угадываемые: пейзажи, животные, что-то абстрактное. Большой старый диван с продавленными подушками. Кресла. Низкий столик, заваленный чем-то, что отсюда не разобрать. И окно — широкое, едва пропускающее свет.       — Саймон... — выдохнула она наконец. — Что это за место?       — Это моя мастерская, — голос Саймона прозвучал тихо, почти благоговейно, когда он обвёл взглядом комнату. — Тут больше ста лет никого не было.       — И ты привёл сюда меня? Почему?       — Ты мой друг, Нора, — он посмотрел на неё, без тени сомнения. — Я тебе доверяю.       — Саймон... — она смотрела на него и не знала, что сказать. Слова застревали где-то глубоко, не желая выходить наружу — слишком мелкими, слишком жалкими они казались. Она огляделась: незаконченные холсты, засохшие кисти, палитра, к которой не прикасались целый век. Он провёл здесь столько времени, в этом укрытии, не имея возможности закончить свои картины, даже притронуться к ним. Без друзей. Совершенно один. И вот он стоит перед ней и говорит: «Я тебе доверяю».       — Ты тоже мой друг, Саймон, — произнесла она тихо.       — Смотри, какой вид! — он оживился, подплывая к окну, слегка высовывая голову за стекло. — Там поле для квиддича. Отсюда, конечно, плохо видно, но всё равно красиво.       Нора подошла ближе и взмахнула палочкой, очищая стекло, и комнату заполонил яркий свет. За окном, и правда, виднелось поле. Солнце клонилось к закату, и всё вокруг было залито мягким, золотистым светом.       — Очень красиво, — прошептала она, еле сдерживая всхлип. В душе она ненавидела себя — ненавидела и проклинала за то, что сидит на месте ровно и ноет, когда у этого мальчика отняли всё, даже возможность держать кисть.       — Нора, — Саймон обернулся к ней, и его лицо стало серьёзным. — Я хочу, чтобы это было и твоим местом. Тут ещё две комнаты, можешь занять их.       — Ты разрешаешь мне тут бывать?       — Конечно! Я не против компании. Тем более... ты могла бы помочь мне. Знаешь, за сто лет тут не помешала бы уборка. Я не прошу прибрать здесь всё, но... можешь убрать пыль с картин? А то почти ничего не видно.       Его слова кольнули ещё больнее — так больно, что Нора до крови прикусила внутреннюю сторону щеки. Медь на языке отрезвила. Он даже не может сам протереть свои картины. Пыль оседала на его творениях, и всё, о чём он просит, — чтобы кто-то просто смахнул её.       Она выхватила палочку. Несколько точных, отработанных взмахов — и комната заискрилась. Пыль поднималась с холстов лёгкими облачками и таяла в воздухе, краски проступали из-под серой пелены, и картины одна за другой оживали.       — Уже не такая яркая, — хмыкнул Саймон, но всё равно радовался как ребёнок, облетая каждую картину, всматриваясь в них так, будто видел впервые.       Нора пошатнулась, силы были на исходе. Она опустилась на край старого стола, наблюдая за призраком. Он порхал от холста к холсту и комментировал каждое своё творение.       — О, эту я нарисовал в первый год, — мальчик остановился у небольшого пейзажа с замком на скале. — Да, с тенями тут большие вопросы, но она первая, так что заслужила своё место.       Я в кровь разобьюсь, но попытаюсь ему помочь.       — ...я всё хотел его оживить, но не успел. Может, это и к лучшему. Не знаю. В любом случае, получилось хорошо.       Нора молча смотрела на него и чувствовала, как внутри, где совсем недавно клокотала тьма, разливается тепло. Она сделала хоть что-то хорошее. Для него.       — Спасибо, — прошептала она, но так тихо, что он, кажется, не услышал.       Саймон рассказывал — и не мог остановиться. О том, как они с другом Гвидионом покупали вещи в Хогсмиде и тайком таскали всё сюда. О том, как Госсемер — портрет рыцаря — показал им это место. О том, как они сидели вдвоём у окна, свесив ноги, и мечтали о будущем.       — Это был мой единственный живой друг, — сказал Саймон просто, без горечи, но Нора услышала между слов то, о чём он умолчал.       Что случилось с тем парнем, он не рассказал — ловко увёл разговор в сторону и поспешил показать остальные помещения, устремившись сквозь стену быстрее обычного.       — Тут комната поменьше, она больше как кладовая, — призрак юркнул прямо в дверь.       Когда Нора потянула за ручку, её окутал холод и затхлый запах. За дверью стояла кромешная тьма — ни окна, ни щели, через которую мог бы пробиться свет. Пришлось зажечь Люмос, и комната стала приобретать очертания крошечной коморки. Такой маленькой, что в ней и правда поместились бы только вёдра и мётлы. Стены из голого камня, низкий потолок, никаких следов чьего-либо присутствия. Даже Саймон, кажется, никогда ею не пользовался.       — А вот тут... — парень уже исчез в соседней стене, и голос его доносился глухо, словно из-под воды.       Нора поспешила открыть следующую дверь — и ахнула.       Комната была огромной. По размерам она ничуть не уступала мастерской, но казалась ещё просторнее из-за того, что была совершенно пуста. Ни мебели, ни мольбертов, ни картин — только пыль, танцующая в узком луче света, что пробивался через единственное окошко под самым потолком. Форточка, честно говоря, а не окно — маленькая и пыльная, но даже этот скудный свет делал помещение неожиданно уютным.       Пустое пространство отозвалось в груди Норы странным, почти жадным предвкушением.       — Саймон, — начала она, ещё не до конца оформив мысль в слова. — А могу ли я...       — Забрать комнату себе? — он обернулся к ней, и лицо его озарилось такой улыбкой, словно он так и ждал, когда под боком у него наконец поселится живой студент. — Конечно!       Нилльсон медленно обвела взглядом пустые стены. Тренировочная. Там, где никто не увидит, где можно будет выпустить пар.       Остаток дня она провела, приводя мастерскую в порядок под строгим контролем Саймона. Тот оказался на удивление придирчивым: одни картины велел перевесить левее, другие — повыше, а с третьих смахнуть пыль ещё раз. Она ворчала, но послушно выполняла каждое указание.