Глава 4. Его банда

      На следующий день Ти Ен пришла раньше. Не из-за его требований, а потому что не могла усидеть на месте. В голове звучал его голос: «Кричи! Рви глотку!» Она снова и снова прокручивала тот момент, когда что-то в ней сломалось и вырвалось наружу. Стыд смешивался с диким, неприличным восторгом.       Она сидела на краю сцены, болтая ногами, когда дверь распахнулась. Итто вошел не один. С ним была вся его группа, и их появление наполнило помещение новой, колючей энергией.       — Вот она, наша звездочка, — объявил Итто, указывая на нее гитарным грифом, словно представляя новый инструмент. — Знакомьтесь, — он сделал широкий жест рукой, — Элита городского андеграунда. Мои руки и ноги. Моя банда.       Рядом с Итто возник упитанный ударник Акира — молчаливый, как скала, с лицом, не выражавшим ровным счетом ничего, кроме легкой скуки. Его взгляд скользнул по Ти Ен и тут же уперся в барабаны за ее спиной, словно оценивая надежность установки по сравнению с этой хрупкой гостьей. Следом выскользнул Мамору — худой, бледный клавишник. Его длинные пальцы нервно теребили край пиджака, а глаза, увеличенные черными линзами, смотрели куда-то мимо девушки, в мир звуков, недоступный остальным. Воздух разрезала язвительная усмешка Генты — басист с внешностью уставшего аристократа. Он окинул Ти Ен одним быстрым, оценивающим взглядом, от которого стало ясно: он уже все про нее понял, поставил диагноз и мысленно отправил в корзину.       И, наконец, словно из самого мрака, появилась не менее легендарная, чем их босс, Куки Синобу. Гитаристка в черной маске, скрывающей нижнюю часть лица. Ее глаза, холодные и безразличные, на мгновение встретились с взглядом Ти Ен, и по спине девушки пробежал холодок. Казалось, Синобу видит не человека, а лишь еще одно препятствие на репетиции.       Ти Ен вскочила на ноги, сердце бешено застучало. Слегка ошеломленная, она сделала небольшой, почтительный поклон, чувствуя себя на прослушивании в храме рока.       — Честь... честь работать с вами, — выпалила она, и голос дрогнул — не от робости, а от нахлынувших эмоций.       Музыканты молча кивнули, смотря на нее с ленивым любопытством. Их отстраненность была почти физической стеной. Они смотрели на нее не как на коллегу, а как на временное недоразумение, на назойливую мошкару, которую Итто принес в их святилище. «Еще одна», — словно говорили их взгляды, — «Продержится дня два, не больше».       Было ясно — они видели таких «звездочек» у Итто десятками. Приходят после их туров, поют пару раз, пугаются его методов и сбегают в слезах.

Да уж, — усмехнулась про себя Ти Ен, ловя этот уничижительный вайб, — Они уверены, что я только из его постели выпрыгнула и рвусь к славе на его же горбу.

      Но вместо того, чтобы съежиться, она почувствовала странный прилив решимости. Нет, она не обижается, даже понимает, ведь, скорее всего, подумала бы также на их месте. Они видят очередную фанатку? Она покажет им нечто большее. Она заставит их услышать.       Итто, наблюдавший за этой немой сценой, широко ухмыльнулся. Он видел и ее робость, и ее гнев. И то, и другое ему нравилось.       — Ну что, банда, — рявкнул он, хлопая Акиру по плечу. — Погнали! Сегодня учим нашу мышку рычать!       Итто подошёл и без лишних слов снял с себя гитару — небрежным, отработанным движением — и перекинул ремень через ее голову. Инструмент обрушился на Ти Ен всей своей тяжестью, заставив согнуться под неожиданным весом. Гриф был еще теплым от его пальцев.       — Держи, — с торжеством в голосе заявил он. — Не бойся, она не кусается. В отличие от меня. — его ухмылка вспыхнула совсем близко, обнажая острые клыки.       — Я не умею... — начало было она, но он тут же перебил, его рука легла поверх ее на гриф, грубо направляя беспомощные пальцы.       — А я и не прошу играть как я. Прочувствуй ее. Ощути вес. Пойми, откуда идет звук, — он с легким презрением ткнул пальцем в сторону ее скромного синтезатора. — Твоя музыка — это ты сама. Она должна идти отсюда, — его ладонь шлепнула ее по груди, заставив вздрогнуть, — А не из этих синтезаторских безделушек.       Он заставил ее зажать один-единственный мощный аккорд. Пальцы онемели от непривычного напряжения, струны впивались в кожу, разрезая нежные пальцы до крови.       — Сильнее! — рыкнул он прямо в ухо. — Не бойся сделать ей больно! Она любит жесткость!       Она сжала струны до белизны на костяшках, и из усилителя вырвался грязный, рычащий звук. Он заставил ее бить по струнам снова и снова, пока в ушах не начал стоять оглушительный гул, а в пальцах не поселилась тупая, ноющая боль. Но с каждым ударом по струнам что-то внутри нее высвобождалось — новый звук, непривычный ей, но дарящий свободу.       — Теперь пой поверх этого, — его голос прозвучал как низкий гул, — Тот самый свой хит про одиночество. Но теперь — с ним, — его палец, обвитый кольцами, грубо ткнул в гриф, где ее пальцы все еще зажимали аккорд.       Она сделала вдох и запела. Сначала тихо, неуверенно, ее чистый голос тонул в грубом, искаженном звуке гитары.       — ГРОМЧЕ! — его рык заставил ее вздрогнуть всем телом. — Они не услышат тебя там, на галерке! Дай им почувствовать!       В этот момент раздался оглушительный удар по барабанам — Акира, проверяя педаль, был абсолютно безразличен к тому, что происходило в центре зала. Гента, настраивая бас, громко вздохнул:       — Может, уже начнем нормальную репетицию, а не уроки вокала для начинающих? — его голос прозвучал с издевкой.       Но Итто проигнорировал их. Он встал позади нее, его тело прижалось к ее спине, а большие руки легли поверх ее на гриф. Его грудь, мощная и твердая, почти касалась ее лопаток, а дыхание, горячее и влажное, обжигало шею.       — Вот так, — он прошептал ей прямо в ухо, и ее все тело мгновенно покрылось мурашками. Словно он заставлял думать только о нем и музыке, ни о чем больше. Его пальцы, грубые и уверенные, обхватили ее, заставляя с силой вдавить струны. — Чувствуешь? Это не боль. Это сила. Теперь пой!       Синобу, поправляя другую стойку с микрофоном, бросила на них короткий оценивающий взгляд. Мамору, не отрываясь от своего планшета, просто прибавил громкость в мониторах, чтобы перекрыть шум.       И Ти Ен запела. Не чисто и красиво — громко, надрывно, вкладывая в звук всю свою злость: на его методы, на его наглость, на его блядскую банду. И на себя — за тот предательский трепет, что бежал по коже от его прикосновений. Гитара ревела под их сплетенными пальцами, а ее голос парил над этим хаосом, не заглушаемый, а ведомый им.       Итто отпрянул, позволив девушке самостоятельно нестись по этому буйному потоку эмоций. Он смотрел на нее, и в его алых глазах горел тот самый огонь — дикий, одержимый, восхищенный.       Когда последняя нота сорвалась с ее губ, в зале повисла оглушительная, звенящая тишина. Вечно безразличный Акира перестал барабанить пальцами по колену. Гента замер с приподнятой бровью, его снисходительная усмешка наконец исчезла. Даже Синобу перестала полировать гриф своей гитары. Они смотрели на нее не как на диковинку, а с новым, острым интересом. Да, до эстрадного совершенства ей было далеко, но такой гранж-стиль в хриплом надрыве им определенно нравился.       — Ну вот, — выдохнул Итто, и в его голосе прозвучало неприкрытое удовлетворение. — Похоже, из тебя что-то получится. Может быть.       Ти Ен почувствовала, как жаркая волна крови приливает к ее щекам. Голова закружилась от напряжения и внезапного внимания к себе, и она неуверенно покачнулась. Его рука мгновенно обвила ее талию, крепко и уверенно, не давая упасть.       — Присядь-ка, звездочка, — его голос прозвучал неожиданно мягко, почти заботливо. Он отвел ее к краю сцены. — У «нашего нового таланта» перерыв, — он обернулся к группе, и его голос снова стал командным, металлическим. — Ребята, погнали! Покажем нашей новенькой, как мы умеем разрывать этот зал в клочья!       Банда взревела в ответ, и зал взорвался звуком. Ребята поглядывали на Ти Ен, словно проверяя, в порядке ли она, бросая короткие, одобрительные кивки. Смотря на них, зажигающих на сцене, девушка поняла, что после того, как немного попозорилась перед ними, ребята чуть оттаяли к ней и не чувствовали себя так неловко, как в начале, и от этого становилось теплее на душе. Ледяная стена дала трещину.       И тогда Ти Ен не выдержала. Энергия, ритм, безумная атмосфера — все это захлестнуло ее с головой. Она больше не могла сидеть на месте. Она спрыгнула с края сцены и бросилась в центр зала, позволив музыке поглотить себя целиком. Она не пела — она кричала, подпевая Итто, ее голос сливался с общим хаосом в едином, яростном экстазе.       Она кружилась, поднимала руки, чувствуя, как ритм бьется в ее висках, как электричество от усилителей проходит сквозь кожу. Итто следил за ней с микрофона, его ухмылка стала шире. Он ловил ее взгляд, и в его алых глазах плясали чертики одобрения и чего-то большего — восхищения, азарта, притягательности.       Она подбежала к сцене, и он наклонился к ней, их лица оказались в сантиметрах друг от друга, разделенные только стеной звука.       — Нравится?! — проревел он, его слова, пропущенные через динамики, казалось, достигали самой души.       — Да! — выкрикнула она в ответ, не думая, захлебываясь смехом и адреналином. Он засмеялся — громко, искренне, и это был самый настоящий звук, который она слышала от него. Ребята продолжали репетировать, и отдохнувшая Ти Ен с новыми силами присоединилась к ним.       Когда последний аккорд пробил барабанные перепонки, а голос Ти Ен окончательно сел, повисла тишина, густая и насыщенная.       — Ну что, мышка, — хрипло произнес Гента, вытирая лоб. — Не так уж и плохо для первого раза.       Группа, потная, уставшая, но довольная, окружила ее. Акира молча протянул ей бутылку воды. Синобу и Мамору одобрительно закивали, и Ти Ен, метнув свой взгляд в сторону Итто, растаяла перед всеми в дружелюбной улыбке. Она уверена, больше не будет, как раньше, это успешно перевернутая страницы для ее новой жизни.       Когда Итто объявил о перерыве, банда поспешно выбежала на перекур. Окрылённая Ти Ен выбежала следом, оставив своего наставника одного в опустевшем зале. Он стоял на сцене, глядя на захлопнувшуюся дверь, и на его лице застыло выражение глубокого удовлетворения этим днем. Его новая игрушка оказалась куда интереснее, чем он мог предположить. Кажется, пора взимать плату с таланта за потрясающие репетиции.       Ночной воздух ударил в лицо прохладой, пахнущей остывающем после солнца асфальтом и далеким дождем. Группа рассыпалась у стены клуба, как воронье у дороги. Зажглись сигареты, зашипели открываемые банки. Ти Ен взяла предложенную сигарету, затянулась — и, будто делала это в первый раз, закашлялась, чувствуя себя школьницей, пытающейся тусить в компании крутых старшеклассников.       Неловкое молчание нарушил Гента, лениво опершись о стену: «Так что, мышка, кроме желания покорять мир с нашим боссом, чем еще дышишь?». Завязался неспешный разговор, словно они пытались заново познакомиться. Они расспрашивали о ее музыке, она — об их турах. Лед тронулся. Молчавшая до этого Синобу резко выдохнула дым.       — Свалила бы ты уже поскорее.       Ти Ен замерла, словно ее окатили ледяной водой. Гента попытался тронуть гитаристку за плечо, но осел под ее тяжелым взглядом, в которых читалось: я скажу то, что вы боитесь рассказать.       — Ти Ен, верно? — Синобу не отводила своих холодных глаз, в которых сверкала молния. — Не пойми неправильно. Тот мускулистый гормон с гитарой, может, и хорош в постели и сладких речах, но доверять ему свою судьбу всецело не стоит. Таких милых певчих птичек, как ты, он запросто спустит на свой уровень дна, съест и даже косточками не подавится.       Она сделала долгую паузу, ее пальцы сжимали сигарету так крепко, что казалось, она вот-вот сломается.       — Я была на твоем месте. Влюбилась в подобного. И это чуть не стало моим концом, — она отвела взгляд, залипая на чистое ночное небо, — Итто помогает встать на ноги. Но плата за славу — твоя душа. Он становится тем самым дьяволом, от которого когда-то «спас» меня — но таков закон шоу-бизнеса. У тебя все получится и без него. Уходи, пока не стало поздно.       Ти Ен отшатнулась, будто получила пощечину. Она искала опровержения в глазах других, но встречала лишь молчаливое, тяжелое согласие. Синобу действительно озвучила их мысли с пренебрежительной прямолинейностью. За их крутой внешностью скрывалась пропасть, через которую они перебрались ценой невероятных усилий. С такими, как Аратаки Итто, нужно уметь плавать по дну. Все, что есть у них сейчас, было с ними не всегда, и только один лишь дьявол ведает, через что им пришлось пройти, чтобы пересечься и начать строить карьеру с нуля в подвалах, подобных той старой «Улитке». Ти Ен медленно выдохнула дым, ее взгляд стал отстраненным, будто она намеренно отдалилась от всех мысленно, возведя невидимую стену.       — Спасибо за... откровенность, — ее голос прозвучал тихо, но твердо. Она больше не смотрела ни на кого, уставившись на тлеющую раздавленную сигарету под ногами. — Вижу, у тебя много болит, и что ты не со зла мне об это рассказываешь. Но дальше я сама решу, что делать с твоими словами.       Она развернулась и первой направилась к тяжелой двери клуба. Весь ее силуэт говорил об ее напряжении. Остальные, переглянувшись, потянулись за ней.       В репетиционной царила уже знакомая ей густая тишина. Итто стоял со своей гитарой, его пальцы лениво перебирали струны, извлекая случайные, диссонирующие звуки.       — На сегодня все, ребята, — бросил он, не глядя на музыкантов, — Свободны. Завтра в десять, не опаздывать. Ти Ен, — его голос сменил тональность, став приказным и в то же время интимным, — Ты задержишься. Скажем так, на индивидуальное занятие.       Группа замерла на мгновение, обменявшись красноречивыми взглядами. Гента и Акира едва заметно покатили глазами, а Мамору нервно поправил сумку. Лишь Синобу, проходя мимо Ти Ен, задержала на ней тяжёлый, пронзительный взгляд. В нем не было ни злобы, ни одобрения — лишь холодное предостережение, смешанное с чем-то почти что похожим на жалость. Ти Ен встретила её взгляд, не моргнув, её собственное лицо было каменной маской, хоть и покрасневшей от кончика носа до ушей.       Когда дверь за последним музыкантом закрылась с глухим стуком, в зале воцарилась гулкая, давящая тишина. Итто отложил гитару, и звук её корпуса о пол прозвучал оглушительно громко. Он медленно приблизился к Ти Ен, его шаги были бесшумными, как у большого хищника.       — Ну, — произнёс он, его голос внезапно стал тихим и густым, как патока, обволакивающим и клейким. Он остановился так близко, что его берцы почти касались её кед. — С творчеством на сегодня закончили, — его глаза, алые и пронзительные, скользнули по её лицу, выискивая малейшую трещину в её новой, холодной маске, — Давай теперь про развлечения поговорим.       Ти Ен замерла, все еще чувствуя на своих пальцах тепло его рук и грубые струны. Воздух в зале, недавно наполненный музыкой и ее криком, внезапно застыл, стал густым и тяжелым. Итто стоял слишком близко. Его взгляд уже не был взглядом наставника. В его алых глазах плясали знакомые чертики — дерзкие, голодные, обещающие совершенно другие уроки.       — Ну что, — повторил он, и его голос стал тише, но от этого только опаснее, — Я свой педагогический долг выполнил. Мышка зарычала. Даже тронула мое черствое демонское сердце. Немного.       Он протянул руку и поддел пальцем ее подбородок, заставляя поднять голову. Его прикосновение обжигало.       — А теперь, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались ее кожи, — Давай обсудим мою плату. Я, знаешь ли, репетитор дорогой.       Он не ждал ответа. Его губы нашли ее шею — не нежно, а властно, жадно, оставляя на коже горячий, влажный след. Она вскрикнула от неожиданности, но звук застрял в горле, превратившись в предательский стон.       «Свалила бы ты уже поскорее» — голос Синобу, холодный и четкий, прозвучал у нее в голове, как удар хлыста.

Он сожрет тебя заживо.

      Но ее руки, вопреки предостережению, сами уперлись в его грудь — не чтобы оттолкнуть, а чтобы ухватиться, найти опору в этом внезапно поплывшем мире. Его кожа под тонкой тканью майки была обжигающе горячей.       — Я тебя... ненавижу, — выдохнула она, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, смешиваясь с пьянящим желанием.       Итто подтянул девушку к себе и прижал ее к краю сцены, продолжая нависать непробиваемой стеной.       — Знаю, — он усмехнулся прямо у нее на коже, и вибрация его голоса отозвалась где-то глубоко внутри, — Это и есть самая вкусная часть.       Его руки скользнули с ее плеч на спину, прижимая ее к себе так плотно, что она чувствовала каждый мускул его тела, каждую пряжку на его косухе, его твердое, безошибочное напряжение внизу. Мир сузился до этого его пьянящего запаха, до этого жара, до грома его сердца под ухом.

Влюбишься, и пизда тебе.

      Снова нашептывал внутренний голос, но ее тело, предательское и живое, тянулось к нему, откликаясь на каждое прикосновение. Он оторвался от ее шеи, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был мутным от желания, темным и бездонным.       — Хотя бы поцелуй я заслужил, — его голос звучал хрипло, обжигающе искренне в этой тишине, — Не так ли? После того, как вытащил из тебя этот... божественный звук.       Ее разум кричал «нет», вспоминая предостерегающий взгляд Синобу. Но ее губы, казалось, жили своей собственной жизнью, уже приоткрываясь в ответ на его близость, отпуская последние остатки сомнений.       И он поймал ее губы, жадно поглощая их вкус. Это был не поцелуй. Это было завоевание. Грубое, нетерпеливое, лишающее воли. В нем была вся его ярость на сцене, вся его одержимость и вся его наглая, животная уверенность. Ее тело предательски отвечало на его натиск, отвечало той самой «силой», о которой он твердил.       Когда он наконец отпустил ее, чтобы перевести дух, она вся дрожала, как натянутая струна после мощного аккорда. Ее губы горели, сердце колотилось где-то в горле. Его руки уже скользили ниже, к изгибу ее талии, притягивая ее обратно к себе, и она чувствовала его возбуждение — твердое, требовательное, пугающее своей неотвратимостью.       — Ладно, — он прохрипел, его дыхание сбилось, а глаза потемнели от желания. — Теперь...       — Аванса достаточно, — перебила она его, едва отдышавшись, и ее голос прозвучал удивительно твердо, хотя внутри все трепетало. Она легонько, но решительно отстранила его руки, — Я еще не звезда, Итто. Ты сам это сказал. А значит, и платить по полной ставке мне пока рано. Придется тебе... подождать.       Она смеялась, а он замер, и на его лице промелькнула целая гамма эмоций — шок, досада, ярость, и — что было самым неожиданным — неподдельное, дикое восхищение. Его пальцы сжались в кулаки, мышцы на челюсти напряглись. Он был перевозбужден, расстроен, пойман в собственную ловушку.       — Черт возьми, — выдохнул он с почти что болезненным стоном. — Ты... Ты настоящая ведьма, — он провел рукой по лицу, сметая с него пот и попытку взять себя в руки, — Ладно, — это прозвучало как поражение. — Иди. Пока я не сломал свои же правила.       Он резко развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив дверь распахнутой, оставив ее стоять одну под сценой — прикасающуюся пальцами к своим распухшим губам, дрожащими коленями и полной неразберихой в голове. Воздух все еще дрожал от его энергии, а по ее венам разливался огонь — сладкий, опасный, пьянящий. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и медленно пошла к выходу, все еще чувствуя на себе незримый след его одержимости. Она выиграла этот раунд. Но война только начиналась с повисшем в воздухе одним-единственным вопросом: чего же она ждала от него на самом деле, соглашаясь на эти «уроки»?