Глава 3. Крик души

      Дверь в репетиционку «Баррикады» была тяжелой, обитой сталью. Ти Ен с усилием толкнула ее плечом, и навстречу ей обрушилась стена звука. Не просто громкая музыка — это был физический удар по телу: грохот ударных, врезавшийся в диафрагму, вой гитары, режущий слух, и яростный бас, вибрировавший в костях. А над всем этим — его голос. Аратаки Итто стоял спиной к двери, изогнувшись над микрофоном, словно в агонии, граничащей с экстазом. Он не пел — он извергал слова, больше похожие на ритуальные заклинания, вкладывая в них всю свою дикую, неукротимую энергию. Музыканты позади него выкладывались по полной, покрываясь потом, но было ясно — он здесь дирижер, а они — всего лишь инструменты в его оркестре хаоса, подчиненные малейшему движению его тела.       Ти Ен замерла на пороге, почувствовав, как звуковые волны буквально выталкивают ее из помещения. Физическая сила музыки была ошеломляющей — она вибрировала в груди, отзывалась в зубах, заставляла сердце бешено колотиться в такт дикому ритму. Что я здесь забыла? — пронеслось в голове панической мыслью.

Это его мир. Мир грома, ярости и всепоглощающей власти. Мне здесь не место.

      Она приготовилась к насмешкам, к его наглой ухмылке, к унизительному беглому осмотру с ног до головы от его команды, которые заставят ее почувствовать себя случайной фанаткой, забредшей не туда.       Но затем челюсть ее сжалась. Нет. Она пришла сюда не для того, чтобы отступить. Пусть высмеивает. Пусть унижает. Пусть смотрит свысока. Но она стоит здесь не случайно. Возможно, это и есть ее шанс. Она будет дышать этим воздухом, пропитанным его энергией. Она будет слушать этот грохот, который, черт возьми, отзывается во ней чем-то глубинным и диким. Она хотя бы попробует.       Ти Ен сделала шаг вперед, против давления звука, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется решимостью. Ее пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.              Он обернулся. Резко, словно не глазами, а кожей почувствовал ее присутствие за спиной. Его алые глаза, горящие как раскаленные угли, нашли ее в полумраке зала, и... песня оборвалась на полуслове. Он отстранился от микрофона, резко махнул рукой команде. Резкий, режущий звук гитарного фидбека пронзил воздух.       — Всё, — его голос, хриплый от напряжения, прозвучал как выстрел, не нуждаясь в микрофоне. Он резко махнул рукой, не глядя на команду, — Перерыв пять минут, ребятки. Всем на воздух.       Музыканты, пробормотав что-то недовольное под нос, но не задавая вопросов, молча потянулись к выходу, бросая на Ти Ен отстраненные взгляды. Дверь закрылась, оставив их одних в оглушительной тишине, густой и звенящей после недавнего грохота.       Он не двинулся с места, лишь медленно выпрямился во весь свой внушительный рост, словно демон, расправляющий крылья. Свет от единственной софитной лампы выхватывал из полумрака детали его образа.       Кожаные штаны, натянутые как вторая кожа, подчеркивали каждую линию мощных бедер и умело скрывали, и намекали одновременно. Его знаменитая косуха была расстегнута, открывая цепь на груди, отбрасывающую холодные блики, и торс, покрытый замысловатыми татуировками, которые, казалось, двигались в такт его тяжелому дыханию. Белые волосы прилипли к вискам и шее, придавая образу дикую, неукротимую энергию.       Он был воплощением запретного желания — грубого, первобытного, соблазняющего своей откровенной мощью. Его грудь тяжело вздымалась, и каждая капля пота, скатывающаяся по рельефному прессу, казалась приглашением прикоснуться, ощутить этот жар. Он смотрел на нее через полумрак, и его взгляд был тяжелым, оценивающим, полным неотфильтрованного интереса — того интереса, который ощущается кожей, заставляет сердце биться чаще, а разум отключаться.       — Ну вот, — наконец проговорил он, его голос был низким и густым, как патока. — Мышка высунула свой любопытный носик. Боишься? — Он сделал шаг вперед, и центральный свет упал на его лицо, выхватывая хищные скулы и влажные губы.       — С чего бы? — выдавила она, заставляя себя стоять прямо, хотя ноги были ватными.       — С того, — он спрыгнул со сцены с грацией большого хищника, и расстояние между ними исчезло в два шага. — Что сейчас здесь нет никого, кто мог бы тебя спасти. Только я. И ты. — его глаза, алые и беспощадные, медленно скользнули по ее фигуре, словно сдирая слой за слоем одежду, защиту, приличия. — И моя невероятно плохая репутация.       Ти Ен почувствовала, как горячая волна стыда и гнева заливает ее щеки. Он снова это делал — превращал все в похабный фарс, намекая на то, ради чего, по его мнению, все девушки и оказывались в его гримерке.       — Ох, — выдохнула она, закатывая глаза с преувеличенным презрением, стараясь скрыть дрожь в голосе. — А великому Аратаки Итто, оказывается, и пяти минут хватит до возвращения его группы?       Он замер, и на его лице на мгновение промелькнуло неподдельное удивление, будто его снова ударили по щеке — не физически, а словесно. Затем алые глаза сузились, он фыркнул, проводя рукой по своим белым волосам.       — Ха, — усмехнулся он, расплываясь в хищной ухмылке. — Выдержишь ли ты со мной хотя бы пять минут? — он навис над ней, закрывая своей огромной спиной освещенную сцену. — Сейчас мы это и проверим. Пора начинать.       Он не дал ей опомниться. Его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья — не грубо, но с абсолютной, не оставляющей сомнений уверенностью. Прикосновение было обжигающе горячим, словно кожа его впитала в себя всю энергию только что отыгранного концерта. Он повел ее к микрофонной стойке, и ее ноги едва успевали за его широкими шагами.       — Твоя проблема не в голосе. Он у тебя... ангельский, — он произнес это слово с такой гримасой, будто это было самое отвратительное ругательство из всех, которое он знал. — Твоя проблема — здесь, — его палец, твердый и уверенный, ткнул ей в грудь, чуть левее, прямо в то место, где сердце бешено колотилось о ребра. Прикосновение было резким, почти болезненным, и от него по всему телу пробежал разряд тока. — И здесь, — легкий, почти шутливый щелчок по лбу заставил ее вздрогнуть от неожиданности. — Ты поешь для себя. А надо — для них. Чтобы разорвать их сердца в клочья. Или заставить плясать на костях. Понимаешь?       — Я не хочу ничьи сердца рвать, — возразила она, пытаясь вырвать руку, но его хватка лишь усилилась.       — Еще как хочешь! — его голос грянул, как удар грома, эхом раскатываясь по пустому залу. Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала его дыхание на своих губах — горячее, с примесью чего-то сладкого и алкогольного. — Каждый чертов артист этого хочет! Ты просто боишься в этом признаться, прячешься за свои тихие песенки о звездах! — его глаза пылали, в них не было насмешки, только оголенная правда. — Давай, мышка. Покажи мне, что ты умеешь на самом деле. Спой. Спой так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Как будто я — последнее, что ты видишь перед тем, как исчезнуть.       Он отступил на шаг, скрестил руки на своей мощной груди. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, пригвоздил ее к месту. В нем не было ни снисхождения, ни игры — только чистое, безраздельное ожидание. Вызов, брошенный наставником ученику.       Горло у Ти Ен пересохло. Давить в этой комнате было нечего. Только он, она и его неумолимое внимание. Она сделала глубокий вдох и запела. Ту самую песню о туманностях. Тихо, чисто, безупречно технично. Каждая нота — идеальная, каждый переход — выверенный. Стеклянный замок, который она годами выстраивала вокруг себя.       — СТОП! — его рык заставил ее вздрогнуть и замолчать. — Что это было? Ты вообще видишь антураж? Мы не на скучном воскресном утре, нет! — он ринулся к ней, подошел вплотную. — Ты же злишься на меня. Ненавидишь, что я тут стою и командую. Ненавидишь, что я прав! Чувствуешь это? Вот ЭТО и пой!       Его руки впились в ее плечи — не чтобы удержать, а чтобы встряхнуть, выбить из нее ту фальшь, которую он не намеревался терпеть. Пальцы вдавились в кожу почти до боли, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки — от боли, от гнева, от шока.       — Выпусти это! Давай! Кричи! Рви глотку! Я хочу услышать твой гнев! Твою боль! ВСЕ, ЧТО ТЫ ПРЯЧЕШЬ ОТ ВСЕХ!       Что-то в ней щелкнуло. Не мысль, не решение — нечто глубинное, животное. Может, это был его грубый напор, сорвавший все замки. Может, накопившаяся годами усталость от вечной тишины, от необходимости быть себе удобной, незаметной, тихой. Но она снова открыла рот — и из него вырвался звук, которого она сама от себя не ожидала. Хриплый, надрывный, полный той самой ярости, о которой он говорил. Она не пела — она выкрикивала слова, срывая голос, вкладывая в них всю свою ярость, всю обиду, всю боль, которую копила годами. Слезы катились по щекам от перенапряжения, но она не останавливалась. Ее голос срывался на крик, становясь грубым, неузнаваемым, но живым.       Она пела, а он смотрел на нее, и его наглая ухмылка медленно таяла, словно воск под пламенем. В его алых глазах вспыхивало что-то новое — голодное, одобрительное. Одержимое. Он наблюдал, как на его глазах разбивается хрустальный сосуд.       Когда она закончила, переводя дух с хрипом, в зале повисла оглушительная тишина. Ее горло горело огнем, руки дрожали, а по щекам неконтролируемо струились слезы. Она стояла, опустошенная и голая, будто он не просто заставил ее спеть, а сорвал с нее кожу.       Итто не аплодировал. Он медленно приблизился к ней, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в оглушительной тишине зала. Его алые глаза, все еще пылающие отголосками только что увиденного, не отрывались от нее, словно пытаясь запечатлеть каждую деталь — разгоряченную кожу, дрожащие руки, влажные от слез ресницы.       — Вот видишь, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым, почти срывающимся. В этой обстановке не было места насмешкам. — А говорила, не хочешь сердца рвать. Мое ты только что в клочья разорвала.       Его рука поднялась — не резко, а почти с нерешительностью. Большой палец, шершавый от гитарных струн, медленно, с неожиданной нежностью провел по ее мокрой от слез щеке, смазывая соленые дорожки. Этот жест был настолько контрастирующим всему, что она от него ожидала, что она замерла, не в силах пошевелиться, ощущая, как по ее спине бегут противоречивые мурашки.       — Завтра, — произнес он, и его пальцы слегка сжали ее подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. — В это же время. Не опаздывай.       — Что? — ее голос прозвучал хрипло, она сглотнула, пытаясь прочистить распухшее от крика горло. — Это и есть весь твой урок? Один крик — и свободен?       Уголки его губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но в его глазах не было веселья.       — А ты куда-то торопишься? Я увидел сегодня все, что мне нужно было увидеть. Остальное — техника, ее можно натренировать. А это... — он сделал легкий, почти ласковый акцент большим пальцем на ее нижней губе, — Это либо есть, либо нет. Считай, что прошла первый этап собеседования, — он отпустил ее, отступив на шаг. — Дальше начнется настоящее пекло. И тренировки будут в тысячу раз изнурительнее.       Ти Ен замерла, все еще чувствуя жжение в горле и странную, сладкую пустоту внутри, будто она выплеснула наружу какую-то сокровенную часть себя. И черт возьми... ей это реально понравилось. Эхо ее собственного хриплого крика все еще звенело в ушах, смешиваясь с бешеным стуком сердца.       Его алые глаза сверкнули в полумраке, уловив эту внутреннюю борьбу на ее лице. На его губах играла та самая наглая, знакомая ухмылка, но теперь в ней читалось не только желание, но и глубокая, животная удовлетворенность.       — Но, мышка, — бросил он, и его голос прозвучал нарочито легко, словно они обсуждали погоду, — Ты всегда можешь передумать. Вернуться к своим тихим туманностям. А мое предложение развлечься на одну... очень долгую ночь, — он сделал многозначительную паузу, — Все еще в силе. Что скажешь?       Он подмигнул ей — нагло, вызывающе, всем своим видом показывая, что прекрасно осознает абсурдность своих слов в данный момент.       Ти Ен застыла с открытым ртом, сначала от возмущения... а потом ее плечи задрожали от смеха. Тихий, сбивчивый, почти истерический смех вырвался наружу. Это было так на него похоже! Так глупо, так прямо, так невыносимо дерзко!       Она представила его «первоначальный план» — грубый, незамысловатый, рассчитанный на легкую добычу. А теперь... Теперь он стоял здесь, в пустом зале, и вместо тренировок с группой с серьезным видом учил ее «рвать сердца». Демон-соблазнитель превратился в требовательного, одержимого наставника.       — Ты... Ты совершенно невозможен, — выдохнула она, давясь смехом и слезами одновременно.       — А что? — он развел руками, изображая невинность, но алый огонь в его глазах выдавал истинные намерения. — Идеальное время. Адреналин зашкаливает, эмоции обнажены... Лучший момент, чтобы снять напряжение. Моя гримерка побольше будет и, кстати, всего в двух шагах, — он сделал легкий, соблазняющий жест головой в сторону двери.       Она игриво толкнула его плечом и медленно спустилась со сцены, покачивая головой. Гнев ушел, сменившись странной, щемящей нежностью к его абсурдности. Он был невыносим. И совершенно непредсказуем.       — Нет уж. Я не из тех, кого можно взять на слабо после хорошей встряски. Ты захотел сделать из меня певицу — вот и занимайся своим делом, а не устраивай похотливые прослушивания.       — О, это и есть часть обучения, — он парировал мгновенно. — Умение переключать все эмоции, включая... самые базовые, — его руки догнали ее, легли на ее запястье, не сжимая, а просто ощущая пульс, который все еще бешено стучал.       — Тогда, учитель, — произнесла она с подчеркнутой вежливостью, в которой сквозила закаленная сталь, — Возможно, тебе стоит сначала научиться самому отделять профессиональный интерес от личного. Увидимся завтра. Если, конечно, я действительно прошла тест на профпригодность без «постельного» этапа.       Она выдернула руку, поймав его прощальный многозначительный взгляд, развернулась и пошла к выходу, чувствуя его горящий взгляд на своей спине. Мысль о том, что его «развлечения» всего лишь отложены, а не отменены, вызывала не страх, а странное, щемящее предвкушение. Это добавляло происходящему остроты, опасности, как будто они оба участвовали в безумной игре с постоянно меняющимися правилами.       Толкнув тяжелую дверь, она вышла на прохладную ночную улицу. Воздух, пахнущий асфальтом и далеким дождем, ударил в лицо. И тут ее накрыло. Тихая, сбивчивая улыбка превратилась в сдавленный смех, а затем — в настоящий, громкий, почти истерический хохот. Она смеялась над абсурдностью ситуации, над его наглостью, над собственным безумием.       — Эй, смотрите, это та самая «мышка» босса, — флегматично протянул басист, выпуская кольцо дыма.       Из темноты переулка вынырнуло несколько силуэтов — его группа возвращалась с перекура.       — Итто опять своих фанаток к себе на уроки вокала заманивает? — усмехнулась гитаристка в маске, поправляя ремень гитары, — На этот раз хоть не со слезами убежала.       — Да вы что, — парировал ударник, бросая на Ти Ен оценивающий взгляд, — Смотри, как ржет. Чувствую, мороки нам прибавится на голову.       Но Ти Ен уже не слышала их. Она, все еще покачивая головой от смеха, зашагала прочь, растворяясь в ночном городе. Она понимала, что играет с огнем. Но черт возьми, этот огонь был таким ярким. Из приоткрытой двери клуба донесся громовой, нетерпеливый голос, обращенный к его банде:       — Кончай трепаться! Всем внутрь! У нас на повестке дня разбор нового материала... И кое-какие коррективы в учебной программе, — последние слова прозвучали с таким многозначительным оттенком. Игра определенно продолжалась.       Музыканты, переглянувшись, потушили сигареты и потянулись обратно в клуб. Им еще предстояла долгая ночь репетиций под неусыпным и       внезапно воодушевленным взглядом их демонического лидера.