Глава 4.

      Гермиону встретила одна из служанок. Пожилая ведьма, из тех, что работают в доме не так давно.       Когда она заговорила, голос её напоминал жабье кваканье. Такое низкое, гортанное, с лёгким присвистом на окончаниях, но враждебности в нём не было. Скорее сухая констатация факта, будто перед ней поставили очередной предмет инвентаря, с которым теперь предстояло работать.       Она разглядывала Гермиону долго и пристально, и в этом взгляде читалось не праздное любопытство, а что-то иное. Точное, почти хирургическое, словно она мысленно снимала скальпелем слой за слоем и добиралась до самой сути. Гермиона поняла: её узнали.       Тонкие губы служанки вытянулись в нить, потом разошлись, издав короткий квакающий звук, в котором невозможно было уловить — жалость это или совершеннейшее равнодушие.       — Так ты та самая?       — Да. Получается, та самая.       Больше ничего не требовалось. Имя здесь знали. И историю тоже.       Служанка, как позже выяснилось, её звали то ли Флодалин, то ли что-то похожее, трудное для непривычного уха — принялась вводить Гермиону в курс дела. Но все звали просто Фло.       Голос её звучал ровно и монотонно, как заведённый механизм, и Гермиона слушала его сквозь толщу воды, не вникая в слова.       Она не собиралась здесь задерживаться. Не могла себе этого позволить.        Каждое движение, каждый взгляд по сторонам подчинялись только одному вопросу. Тому, что сидел у неё под кожей и напоминал о себе глухим, чужим присутствием.       — Что за паразит сунули мне под кожу? У вас такой же? — спросила она, перебивая монотонный поток наставлений.       Служанка почесала затылок. Движение почти механическое, лишённое и тени того ужаса, который всё ещё жил в груди Гермионы.       — Это стандартная магия для прислуги в любом подобном доме, — ответила она спокойно, словно речь шла о форменном переднике или перечне обязанностей. — Чтобы ты не нарушила безопасность членов дома. Так что не думай, что можешь схватить нож и кого-то порезать.       Гермиона вздрогнула от того, как точно прозвучали эти слова — будто ведьма читала мысли, которые ещё не успели оформиться даже у неё самой.       Но в голосе служанки по-прежнему не было ни злости, ни осуждения, ни жалости.       Она уже знала, кто перед ней, и слухи, что ползли по магическому миру, донесли до этого дома всё, что нужно. И за что Гермиона здесь оказалась, она тоже знала.       Но было в этом равнодушии нечто большее — почти профессиональная отстранённость, с которой смотрят на временное неудобство. Служанка не верила, что Гермиона задержится надолго.       Не потому, что рассчитывала на чудо или побег, не потому, что помнила её как героя войны, за которым придут свои.       Нет, в глазах этой женщины читалось иное, куда более простое и страшное: она полагала, что Гермиону просто убьют.       Как и следует любому члену Ордена. И равнодушие это было не жестокостью — оно было опытом долгой жизни в мире магии, где такие вещи происходили не раз. Сначала Темный Лорд, потом Совет Пожирателей что теперь стояли у руля.              По ходу экскурсии Гермиона постепенно осознавала масштаб дома, и осознание это приходило не сразу, а наплывало медленно, как холодная вода поднимается от щиколоток к груди.       Когда наставница провела её длинными коридорами в отдалённое крыло, отведённое для тех, кто обслуживал поместье, Гермиона наконец вспомнила вопрос, который должен был прозвучать ещё в самом начале. Когда Малфой только объявил ей её новую роль.       — А что с эльфами? Почему я никого не видела в доме? Я помню у Малфоев всегда прислуживали эльфы.       Вопрос этот дозревал в ней всё то время, пока ей показывали кухню с двумя кухарками, молчаливыми и быстрыми, или выводили в сад знакомиться с садовником. Тем угрюмым волшебником с руками, по локоть перепачканными землёй.       Поместье и вправду оказалось настолько огромным, что в прошлый свой визит сюда, много лет назад, она просто не могла оценить масштаб этого ужаса.       Тогда дом напоминал пасть кракена. Тёмную, гнилую, где никогда не чистили зубы, где в каждой тени чудилась опасность.        Теперь же он был вычищен до блеска под присмотром целого штата служанок, но что-то в этой чистоте казалось ещё более зловещим. Как начищенный гроб, внутри которого по-прежнему лежит мертвец.       — Если я правильно помню, в доме должны быть эльфы, — повторила Гермиона, когда молчание затянулось.       Служанка остановилась у нужной двери, долго возилась со скрипучим ключом, и наконец обернулась через плечо. Тонкие широкие губы вытянулись в привычную нить и издали тот самый квакающий звук — на сей раз в нём слышалось нечто похожее на горькую усмешку.       — Как же ты и не знаешь, — произнесла она, покачивая головой, — иль не сама ли была защитницей, дав им столько свободы, что эти мерзавцы ополчились на магов?       Гермиона замерла. Смысл сказанного не укладывался сразу, как будто слова были произнесены на незнакомом языке и требовали перевода.       — То есть как это — ополчились?       Она помнила свою борьбу. Долгую, упрямую, начавшуюся ещё с Г.А.В.Н.Э., когда все вокруг смеялись над её идеей освободить существ, которые сами не хотели свободы.       Но она не отступилась. И позже, уже после войны, её реформы действительно помогли многим — она знала это точно, она видела результаты и гордилась ими. До сих пор гордилась.       Но теперь выходило иначе. Таких как она не было прав, а у таких полукровок как Фло было хоть что-то.        Если хотя бы часть маглорождённых теперь оказалась на позиции эльфов — в услужении, в подчинении, с паразитом под кожей, — значит, она спасла одних и обрекла других.       Права не множились, а просто перетекали из одних рук в другие, и теперь ей досталась та самая роль, которую она когда-то пыталась упразднить.       От этой мысли закололо в боку, почти как от долгого бега.       — Ну так всё и было, вроде, — служанка почесала шею под вторым подбородком, подбирая слова так аккуратно, словно ступала по льду. — Не знаю уж, что там у них в головах, но эти существа возненавидели нас и озлобились выступая против и решили что они такие независимые.       Она снова помедлила, покосилась на потолок, будто там был написан безопасный вариант ответа, и продолжила чуть тише:       — Когда всё началось и к власти пришли… ну, ты знаешь…Как и магам, таким как ты, так и эльфам это не понравилось, а их мятеж уж тем более не пришёлся магам, особенно тем, кто устроил переворот в стране. Поэтому многие погибли, и жизнь их тут стала невыносима. Впрочем, как раньше, уже нет. Независимости захотели, вот и получили. А сидели бы тихо, так жили бы мирно.       Ключ наконец провернулся, и дверь с набухшим засовом нехотя подалась внутрь. Служанка толкнула её плечом и, уже стоя на пороге, добавила себе под нос. Но достаточно громко, чтобы Гермиона услышала:       — Как и все эти твари… вампиры… эльфы, чтоб их черти драли. Хотят жить с нами наравне, хотя нет у них прав на такое. Жалкие существа.       Последние слова она бурчала уже в пространство, и её картошкообразный нос почти касался воротника форменного платья.       Но Гермиона услышала достаточно, чтобы понять главное: даже та, что работает здесь прислугой, подвержена пропаганде нового режима. Ей сказали, кто враг, — и она поверила.       Выбор пал на всех без разбора: маглорождённых, эльфов, вампиров. О последних Гермиона знала мало — только то, что когда-то они были сторонниками Реддла во время войны, а теперь, видимо, тоже хотели независимости, которую маги никогда не признали бы за существами низшего, по их мнению, порядка.       Гермиона стояла на пороге своей новой комнаты и не могла отделаться от мысли, что весь мир перевернулся именно так, как она когда-то боялась.       Только теперь она смотрела на это не из зала суда, не с кафедры и не с трибуны министерства.       Она смотрела изнутри. С той самой позиции, за которую когда-то сражалась, думая, что спасает других, а выходит — просто опоздала спасти всех, включая себя саму.       Где-то в глубине сознания всплыло имя, которое она не произносила вслух уже много лет. Добби.        Он был первым. С него всё началось — с того самого дня на берегу, когда она, Гарри и Рон стояли над крошечной могилой, и ветер с моря выдувал последние слова благодарности, которые он уже не мог услышать.       Добби, который сам выбрал свободу. Не по бумагам, не по реформам, а по зову собственного сердца.       Добби, который не дожил до её взрослых лет, но, пожалуй, единственный из всех эльфов, кого она знала, понял, что права — это не дар, который вручает господин. Права — это то, что ты берёшь, даже если приходится выдирать их из рук, обжигающих твои пальцы.       Она думала тогда, что её реформы будут продолжением его пути.       Что спустя годы каждый эльф сможет стоять на берегу, как он когда-то. Свободный, с высоко поднятой головой, не обязанный никому ни благодарностью, ни поклоном.        А теперь выходило, что те самые реформы обернулись против них всех: эльфы исчезли, разлетелись, были убиты, а те, кто уцелел, — в бегах или в мятеже. И мятеж этот, судя по всему, новому режиму пришёлся не по вкусу.       Гермиона смотрела на то, как служанка ворчит себе под нос, и ловила себя на странном, почти невыносимом раздвоении: та говорила слова, от которых у неё самой свело бы челюсть ещё пару лет назад, но сейчас в этом брюзжании не было триумфа, а была лишь усталость.       Прислуга при любом режиме остаётся прислугой. Эльфы теперь — враги, маглорождённые — враги, вампиры — враги. Список менялся, а суть нет: кому-то всегда отводилось место внизу.       И теперь это место отвели ей. Бывшей защитнице.       Той, что боролась за права существ и верила, что мир можно переписать заново, слово за словом, закон за законом. Её собственный закон её же и настиг, только с изнанки. Ирония была слишком горькой, чтобы улыбаться, но слишком точной, чтобы отмахнуться.       — Твоё платье, — служанка указала на шкаф, не оборачиваясь. — Надень форму, и когда понадобится, я могу помочь затянуть корсет. Моя комната напротив.       Гермиона проводила взглядом её широкую спину, переваливаясь с ноги на ногу, почти осталась одна.       Комната, в которую её поселили, оказалась вполне обычной для прислуги в дорогих домах. Кровать, тумбочка, стол, узкое окно. Ничего лишнего, но и ничего пугающего.       На краткий миг ей даже показалось, что это самая светлая комната из всех, что она видела в поместье: окно выходило на солнечную сторону, и лучи ложились на вытертый половик почти уютно. Если, конечно, в чёрно-белом фильтре этого дома вообще можно было иметь светлую сторону.       — И да, — новая знакомая задержалась на пороге, придерживая дверь, — не смей выходить в дом без косынки. Прячь волосы за ней, это одно из правил. Хозяйка не терпит волос, и если будешь пренебрегать этим правилом, можешь вовсе остаться без них. Пока можешь отдохнуть. Зайду вечером.       Хозяйка. Нарцисса? Или супруга Драко?       Значит, это её правило, её дом, её порядок, в который Гермионе теперь предстояло вписаться или исчезнуть окончательно.       Дверь закрылась, и она осталась стоять посреди комнаты, даже не обернувшись на звук.       Пальцы сами собой потянулись к затылку и принялись расчёсывать кожу за ухом. Мелко, нервно, будто пытаясь пробраться сквозь кость к мыслям, которые помогли бы ей выбраться.       Что делать? Вопрос этот висел в воздухе без ответа, и тишина давила на плечи тяжелее любого груза.       Она вытряхнула сумку на кровать. Содержимое высыпалось скудной горсткой: помада, паспорт, телефон что теперь был, как бесполезный кусок металла в мире, где магия глушила любую технику.       Два билета, что выпорхнули из кармашка и легли поверх остального. Билеты в кино. На фильм, на который они должны были пойти завтра с Джейн.       Гермиона схватилась за горло и сжала его ладонью, будто веками не пила, будто внутри всё пересохло до каменной корки.       — Джейн...       Имя вырвалось шёпотом, едва слышным в пустой комнате, и тут же ударило в грудь волной ужаса.       Джейн не найдёт её. Места себе не найдёт, обзвонит все больницы, подаст заявление в полицию, но ни одни органы правопорядка — ни магловские, ни магические — не найдут Гермиону Грейнджер. Она исчезла, как в воду канула, и самое страшное заключалось в том, что именно так и было.       Она представила себе, как Джейн будет горевать вместе с Фрэнком. Эти люди, что приняли её как дочь, что дали ей дом, когда её собственные родители уже не помнили её имени.       Они оба лишились дочери — сначала родной, много лет назад, а теперь и названной.       И у Джейн слабое сердце. Гермиона знала это точно, знала все её диагнозы, все таблетки на прикроватной тумбочке, все предостережения врача. А теперь представила, как Джейн узнает о её пропаже и хватается за грудь, и лицо её становится серым, и телефон выскальзывает из пальцев...       Слёзы хлынули раньше, чем она успела остановить их.       Гермиона рухнула на край постели, зарылась лицом в ладони и пролежала так, проплакав всё, что копилось с того момента, как она переступила порог этого дома. Если Джейн не переживёт этого горя, Гермиона никогда не простит себе. Никогда. До самой смерти, какой бы та ни была и когда бы ни наступила.       Но сквозь рыдания, сквозь мокрые ладони и сдавленное дыхание начало проступать иное. Тело нагрелось, будто кровь готовилась вскипеть, и жар этот поднимался не от слёз, а от ярости. Чистой, концентрированной, направленной в одну точку.       Проклятый Малфой.       Она представила себе его лицо. Не как сейчас, а таким, каким оно было в ту минуту, когда он упивался её унижением, — и ей захотелось врезать ему. Не просто ударить. Сломать. Не нос — всё лицо.       Чтобы он чувствовал то же, что чувствовала она. Чтобы он знал, каково это, когда чья-то жестокая прихоть перечёркивает твой мир.       Он был виной всему. Тому ужасу, что она испытала в прошлом, и тому, что испытывала сейчас, и тому, что ещё предстояло пережить Джейн — невинной женщине, которая просто открыла дверь однажды и сказала: «Заходи, теперь это твой дом».       Малфой перечеркнул её мир тогда, когда привел её сюда, когда запустил паразита под кожу.       Стук в дверь раздался неожиданно. Три удара. Ей напоминали, что у неё есть работа. Что отдых закончился. Что этот дом не даёт ни минуты передышки, даже чтобы оплакать тех, кого ты, возможно, уже никогда не увидишь.       Гермиона медленно села, вытерла лицо рукавом и посмотрела на платье в шкафу, на косынку на полке, на два билета в кино, что всё ещё лежали поверх паспорта.       Завтрашний день уже никогда не наступит — во всяком случае, не тот завтрашний день, который она планировала.       Гермиона подобрала сумку и принялась укладывать в неё всё обратно. Помаду к паспорту, паспорт к билетам, билеты к телефону, и в этом размеренном, почти ритуальном движении было что-то от попытки систематизировать саму себя.       Если вещи лежат по местам, если внутри сумки порядок, то, может быть, и в голове однажды прояснится.       Может быть, она сумеет найти способ. Выбраться из этого дома, вытащить тварь, что засела под кожей, и избавиться от другой твари — той, что притащила её сюда.       Пальцы скользнули в подкладку и наткнулись на что-то прохладное, маслянистое, расползшееся по ткани.       — Чёрт. Кекс.       Она вытащила руку и посмотрела. Мякиш забился под ногти, крем размазался по ладони липкой дорожкой.       Когда-то этот кекс был завтраком, который она собиралась съесть по дороге на работу. Тогда ещё обычную, магловскую, безопасную. Теперь он напоминал о мире, оставшемся по ту сторону, и Гермиона, не думая долго, обтёрла пальцы о покрывало. Плевать. Какая разница, чем будет пахнуть постель, если она не собирается здесь спать.       Форма ждала её в шкафу. Унылая, тёмная, пахнущая чужим плечом. Она стянула свою одежду, и каждое движение давалось с трудом, будто тело уже противилось тому, чтобы влезать в чужую шкуру.       Старуха явилась без стука — то ли время пришло, то ли услышала возню, — и помогла натянуть платье. А потом взялась за корсет.       Шнуровка впилась в рёбра сразу, и Гермиона втянула воздух, но старуха уже потянула сильнее. Ещё рывок и корсет отпечатал лёгкие на внутренней стороне спины, будто прижал их к позвоночнику раз и навсегда.       — Как вы в этом ходите? — Гермиона с трудом разлепила губы, голос вышел тонким и сдавленным. — В это же не продохнуть.       Служанка обошла её кругом, проверяя шнуровку, и коротко квакнула. Не то усмехнулась, не то выдохнула.       — По крайней мере, побольше воздуха, чем у тебя теперь есть девочка.       Слова прозвучали гадко, но интонация была почти усталой. Без злобы, без яда, просто кислая ирония их общего положения. Прислуга понимала: эта новенькая — не совсем прислуга. И воздух у неё отмерен иначе.       Первый день прошёл на кухне, среди начищенных до зеркального блеска столовых приборов. Гермиона тёрла ложки и ножи, пока в глазах не начинало рябить, и ни разу не вышла за пределы кухонных стен. Но внутри неё не унималась работа. Та самая, аналитическая, когда-то спасавшая их всех от гибели, а теперь направленная на единственную цель.       Она ждала момента, когда все отвернутся.       Когда кухарки заспорят о порциях, когда служанки уйдут в другое крыло, когда садовник закончит полив и повернётся к ней спиной. И тогда — рывок. Через кухонную дверь, мимо мусорных баков, в просвет между деревьями.       Она не знала, где находится дом и куда ведёт дорога, но понимание формы этого места уже начинало складываться в голове — по тому, как густо пахло хвоей, когда открывали окно, по тому, как эхо шагов тонуло в зелени, по тому, как далеко уходила подъездная аллея.       Поместье стояло среди глухого леса. Что ж, пусть так. Она умела выживать в лесу — однажды уже умела, и тот опыт никуда не делся.       Сумка была готова. Вечером, когда прислуге раздали ужин — по булке и яблоку на человека, — Гермиона не съела своё. Спрятала.       Яблоко завернула в тряпицу и убрала на дно сумки, булку — туда же, к паспорту и бесполезному телефону. Это был её паёк на первый день свободы. Может быть, и на второй.       Оставалось последнее — выход. И она узнала его, сама того почти не планируя. Садовник попадался ей на глаза уже несколько раз за день. Угрюмый, немногословный, с руками, по локоть перепачканными землёй. Он возился у ограды, подстригал что-то колючее, и когда Гермиона подошла к нему якобы вылить воду из таза, он даже не обернулся.       — Далеко тут до дороги? — спросила она, не глядя на него, выплёскивая воду под куст. — Вдруг пошлют чего отнести.       Садовник сплюнул в траву и кивнул куда-то в сторону.       — Через чёрный ход, что за оранжереей, и прямо по тропе. Минут двадцать и выйдешь к тракту. Но тебя туда никто не пошлёт. Нечего тебе там делать.       — На всякий случай спрашиваю.       Он хмыкнул и вернулся к своим колючкам, быстро потеряв к ней интерес.       А Гермиона запомнила. Чёрный ход за оранжереей. Двадцать минут по тропе. Тракт. Дальше — мир, в котором нет ни Малфоев, ни паразитов под кожей, а есть автобусы, полиция и, возможно, Джейн, которая ещё не успела схватиться за сердце.       Почти свобода.       Она стояла в кухне, вытирая очередную ложку, и чувствовала, как сердце бьётся в такт мыслям: сегодня.       Сегодня ночью, когда все уснут. Она накинет мантию, схватит сумку, пройдёт через чёрный ход и растворится в темноте леса, пока проклятый паразит не успел понять, что происходит, и не передал хозяину сигнал тревоги.        Должен же быть у этой магии какой-то предел. Или она просто уговаривала себя в это верить. Гермиона стояла на низком старте весь вечер, дожидаясь, пока дом затихнет. И когда последний звук растворился в густой тишине коридоров, она выскользнула из комнаты, держа сумку у груди, как щит.       Ночь приняла её прохладой и запахом хвои.       Она шла через сад, мимо оранжереи, туда, где садовник нехотя указал ей путь, и каждый шаг отдавался в висках гулким отсчётом: «ещё немного, ещё чуть-чуть». Ни лая собак, ни окрика, ни шороха за спиной — ничего. Дом отпускал её с тем же равнодушием, с каким принял. Просто тень скользнула за пределы поместья и растворилась в чаще.       А потом рука зажглась красным пламенем боли.       Гермиона захлебнулась воздухом и рванулась назад, прижимая к груди пылающую конечность. Кожа пузырилась на глазах. Волдыри вспухали один за другим, наползая друг на друга, будто кто-то невидимый методично окунал её ладонь в кипяток. Боль была такой плотной, что мир на периферии исчез.       Она отступила на шаг, на два, на три и только когда пятки вжались в невидимую границу поместья, горение остановилось.       Волдыри перестали расти, замерли на полпути от ладони к запястью, будто раздумывая — продолжать или отступить.       Долго думать не пришлось. Гермиона сообразила быстро: барьер.       Какой-то невидимый магический контур, опоясывающий поместье, который сжигал плоть всякого, кто пытался пересечь его без разрешения. Она попробовала пройти вдоль периметра, осторожно поднося палец к тому месту, где, по её прикидкам, проходила граница, пока палец мгновенно нагревался, предупреждая об опасности. Выхода не было. Пришлось возвращаться.       В комнату она входила, баюкая обожжённую руку, и мысли рвались в разные стороны в голове, как раненые птицы. А потом она вспомнила слова служанки. Фло говорила, что к ней можно обратиться за помощью или с вопросами. Гермиона не стала дожидаться утра.       В середине ночи она постучала в её дверь так негромко, но настойчиво. Служанка открыла не сразу, заспанная, с примятым лицом, и уже готова была что-то проворчать, но взгляд её упал на обожжённую руку Гермионы — и сон слетел мгновенно. Лицо стало собранным, почти недовольным.       — Вы говорили, я могу обратиться к вам, — произнесла Гермиона, стараясь держать голос ровным, хотя боль всё ещё пульсировала от кончиков пальцев до локтя. — Где я могу достать хоть что-то от этого?       Ведьма прокашлялась, прочищая горло, и в этом звуке Гермиона уловила странную нотку, будто служанка знала нечто, что должна была сказать давно.       Она повернулась к тумбочке, зашуршала там, и спустя несколько секунд в руку Гермионе легла баночка с мазью для заживления. Прохладная, тяжёлая, пахнущая чем-то травянистым.       — Ах да, — добавила служанка, уже закрывая ящик, — хозяин просил тебе передать.       — Что передать? — Гермиона замерла с баночкой в здоровой руке.       — Чтобы ты не выходила за пределы. Всё равно не выйдешь.       Пауза повисла между ними — короткая, но ёмкая. Гермиона сжала мазь так, что крышка впилась в ладонь.       — Довольно своевременно, спасибо.       Но она знала себя. Скажи ей служанка об этом раньше она всё равно попыталась бы. Не потому, что не верила, а потому, что должна была проверить сама. Такая уж у неё натура. Доверять только собственным ошибкам.       Она поблагодарила и развернулась, собираясь уйти в свою комнату, зализывать раны в прямом и переносном смысле, прокручивая в голове ругательства на себя, на Малфоя, на весь этот проклятый мир.       — Ещё одна особенность паразита, что внутри нас?       Служанка стояла в щели двери, и свет из её комнаты падал на морщинистую щёку, оставляя вторую половину лица в тени.       — Только в тебе.       Дверь почти прикрылась, и уже изнутри, сквозь сужающуюся щель, донеслись последние слова. Не злые, не торжествующие, а скорее задумчивые, будто женщина произносила их в пустоту и не рассчитывала, что Гермиона услышит:       — Вероятно, тяжко тебе придётся. Раз тебя так выделяет хозяин.       Он не просто ограничил её свободу. Он оставил её здесь намеренно.       Гермиона хотела возразить, но дверь уже закрылась, оставив её в темноте коридора с обожжённой рукой и холодным осознанием, ударившим сильнее боли.       Паразит, не позволявший ей выходить за пределы поместья, был только у неё. Да что там, паразит глушил любые попытки магии.       Она влетела в свою комнату и остановилась посреди полутёмного пространства, тяжело дыша, не понимая, что делать с собой. Рыдать или грызть внутреннюю часть щеки от злости? Выбрать горе или ярость?       Ни то, ни другое не меняло главного: Малфой поставил на неё особую метку. Не такую, как на всей прислуге. Он выделил её — как выделяют главную мишень. И что-то в этом осознании было невыносимее самого барьера, сжёгшего руку.       Гермиона села на край кровати и открыла баночку с мазью.       Холодный состав ложился на волдыри, и боль постепенно отступала, уступая место глухому покалыванию. Но внутри, под сердцем, поселилось другое жжение. Ещё не оформленное в план, ещё не созревшее до действия, но уже достаточно горячее, чтобы не дать ей сдаться.       Она долго сидела на краю постели, прижимая к груди обожжённую руку, и прокручивала в голове слова служанки, как заевшую пластинку. «Только в тебе». «Тяжко тебе придётся». «Раз тебя так выделяет хозяин».       Теперь всё стало куда страшнее, чем она могла предположить в первые минуты после возвращения. Если паразит, что сидит в ней, наделён чем-то дополнительным — помимо запрета причинять вред члену дома, носящему фамилию Малфой, — значит, это не просто стандартная магия для прислуги.       Это нечто иное, разработанное специально под неё.       Паразит не позволит ей напасть на Драко или его мать, это она уже поняла. Но почему другие служанки могут выходить за пределы поместья, а она нет? Почему для остальных граница защиты — просто черта, за которую можно шагнуть по хозяйским делам, а для неё та же самая черта оборачивается сожжением заживо?       Она представила себе этот контраст и холодок пробежал вдоль позвоночника.       Малфой буквально желал ей сожжения. Рассчитывал ли он, что она не выдержит и сама переступит границу? Что отчаяние толкнёт её на этот шаг, и она избавит его от хлопот?       Гермиону затрясло мелкой дрожью, от плеч до самых кончиков пальцев. Осознание добиралось до неё постепенно, слой за слоем, и каждый следующий был страшнее предыдущего.        В руках Малфоя теперь Бузинная палочка, а это значило, что он мог колдовать по велению пальцев, не утруждая себя ни сложными формулами, ни рунами, ни той предельной концентрацией, которой сама Гермиона когда-то добилась, создавая собственное заклинание.       Она помнила, чего ей это стоило, — недели расчётов, выверенный посыл, каждая руна на своём месте. Магия требовала уважения. Магия была наукой.       А теперь перед ней был человек, для которого магия стала просто продолжением желания.       Что захотел, то и вылепил из воздуха. Паразит под кожей. Барьер по периметру. Всё это он создал, просто пожелав, — и именно эта непостижимая лёгкость пугала больше всего. Его сила не поддавалась анализу, а значит, и противостоять ей привычными способами она не могла.       Он запер её тут не как служанку. Как объект. Как напоминание о школьных годах, когда он так же измывался над ней — только теперь игрушки стали изощрённее, а ставки выше.       Он не убил её сразу, хотя имел на то все причины: ненависть к её крови, смерть отца, в которой она, возможно, замешана, хотя память не сохранила тех событий. Он сохранил ей жизнь не из милости, а потому что так было интереснее. Смерть была бы слишком быстрой, слишком простой.       Гермиона вспомнила суд. Как они с Гарри и Роном давали показания за Малфоев, как она говорила тогда что-то о том, что в этой семье, возможно, ещё осталось что-то человеческое.        Теперь ей хотелось рассмеяться в голос от собственной наивности. По крайней мере, в Малфое-младшем, что теперь возглавил дом и держал в страхе магический мир, не осталось ничего. Она жалела лишь об одном: что когда-то дала ему шанс, которого он не заслуживал.       Ночь она не проспала. Сидела, обхватив колени руками, и думала — не о том, как страшно ей, а о том, как устроен паразит.       Как работает магия, связывающая его с барьером. Есть ли в этой цепочке слабое место, и можно ли разорвать связь, не убив себя?       Мысли текли медленно, как холодный кисель, но Гермиона заставляла их двигаться, потому что это было единственное, что она могла сейчас сделать. Не сдаваться. Не поддаваться панике. Искать.       Паразит внутри молчал. Но она знала: он там. Ждёт. И пока он есть, любая попытка побега будет заканчиваться так же, как сегодня ночью. Значит, первым шагом должно стать не бегство, а освобождение от этой твари. А для этого нужно понять, что она такое и как её убить, не убив при этом себя.