Глава 5

      Окружение давило на неё, будто вдавили под стекло.       Бессильное, запертое насекомое. Обречённое на то, чтобы за ним наблюдали. Она металась, не в силах понять, куда бежать. Каждый угол этого проклятого места грозил раздавить её всерьёз.       Она вцепилась в своё главное правило, как клыками. Простое. Безоговорочное. Выжить — уже победа.       Наутро кожа ныла и зудела, это было тем напоминанием о попытке бегства. Она сменила бинт, зашла в общую уборную для прислуги и осмотрела себя всю, с головы до пят. Мысль, что паразита можно вырезать, не дала ей спать.       Но она осмотрела себя от пяток до макушки и не нашла ни следа. Никаких изменений. Ни узелка под кожей, ни шишки, ни потемнения. Ничего.       Ночью она всё-таки отключилась — от усталости. И снова ей снилось, что она ослепла. Та же тьма, те же пустые глазницы, тот же ужас, от которого нельзя проснуться. Она не хотела возвращаться туда. Но и здесь, казалось, стоял такой же мрак.       Разница была лишь в одном — здесь она ещё могла видеть. Пока могла.       Утро у служанок начиналось рано. Гермиона узнала, что штат состоял в основном из взрослых ведьм — немолодых, опытных, молчаливых. Все они прибыли в дом после мятежа эльфов. И ни у одной из них не было паразита, привязанного к барьеру. Только у неё.       Гермиона приступила к работе.       Всё та же служанка — её куратор — рассказывала, кто живёт в доме и как обслуживать каждого, чтобы не навлечь на себя гнев. Гермиона слушала и молчала. Она уже знала: что бы она ни сделала, гнев этой семейки она получит. Заблаговременно. По умолчанию.       В доме проживало всё семейство Малфоев, включая супругу Драко — Асторию.       Когда Гермиона впервые переступила порог хозяйских покоев и Фло втолкнула её в гостиную, она увидела Асторию на последнем месяце беременности. Та сидела, откинувшись на подушки, и щебетала с Дафной.       Сестра приехала на выходные обсудить светские детали, которые Астория пропускала по причине своего положения.       Именно Астория заметила её первой. Покосилась с порога. Прищурилась.       В отличие от Дафны, Астория сразу узнала её. Даже в косынке. Даже с опущенными глазами, потому что Фло уже давила Гермионе в поясницу, заставляя кланяться и не сметь смотреть в глаза хозяевам. Проявлять уважение. Гермиона скрипела зубами, но опускала взгляд.       Астория нахмурила изящные бровки. Потом всё же тяжело поднялась , выгибая живот, хотя и на каблуках. Подошла ближе. Вгляделась. Будто не верила, что та самая грязнокровка стала её служанкой.       — Он мне говорил, но я не поверила... Но это и правда, ты…       Она окликнула Дафну и рассказала — коротко, почти лениво — как Драко удачно наткнулся на грязнокровку, что бежала при перевороте.       Гермиона замерла. Приготовилась. Сейчас кожа начнёт плавиться. Сейчас последует тот яд, которого она ждала с первой секунды.       Но ничего не случилось.       На какую-то секунду Гермиона даже почувствовала странное облегчение. Что супругой Драко стала Астория. Не Дафна. Не Пэнси Паркинсон, что крутилась вокруг него в школе.       Астория — насколько Гермиона помнила — никогда не опускалась до ругани. Даже когда их ставили в пару по зельеварению, они неплохо сработались. Гермиона пару раз давала ей свои конспекты, и Астория благодарила — кажется, вполне искренне. Или просто умела скрывать неприязнь лучше других.       Но сейчас на её вытянутом, бледном, но ещё живом лице не было высокомерия.       Только равнодушие. Которое мгновенно переросло в указания и сдержанные угрозы. Если Гермиона будет тупить — Астория примет меры.       Сказала и отвернулась. Как от предмета мебели.       Буквально через секунду Дафна принялась поливать Гермиону грязью. Но Астория перебила её на полуслове. Бросилась к мятному чаю, как к спасительному кругу. Попросила подлить. Обрезала диалог сухо и без эмоций — мол, слушать об этой грязнокровке нет сил, потому что та достала её ещё в школе.       И всё.       Ни яда. Ни крика. Ни проклятия. Только прохладное, усталое безразличие хозяйки дома, для которой Гермиона была не врагом и не жертвой. Просто ещё одной вещью в списке дел.       Кроме того, у супругов была старшая дочь. Судя по возрасту, Астория забеременела почти сразу после свадьбы пять лет назад. Девочку звали Селена. Серебристые волосы отливали на солнце в утреннем свете — чистый Малфой, ни с кем не спутаешь.       Избалованная. Капризная. Гермиона поняла это в первый же день, когда Селена отчитала её за то, что та вошла и не поздоровалась с её куклами. Чуть не закатила истерику. Гермиона стояла, сжимая тряпку, и не знала смеяться или выть.       Но кое-что она заметила сразу.       Тонкую, едва различимую трещину в фасаде идеального ребёнка. Девочка хотела свободы. Всеми силами пыталась ускользнуть, когда наступало время занятий. Учителя, уроки, бесконечные правила — всё это нагромождалось на пятилетнего ребёнка, не спрашивая, хочет ли она этого. Селена просто не знала, каково это — быть ребёнком.       Не знала, что можно споткнуться и запачкать платье без страха вызвать гнев матери. Что можно стащить апельсин, если очень хочется, и тебя не отчитают, что благородные леди так не поступают.       Гермионе стало жаль её. Почти. Она одёрнула себя сразу же. Не хватало ещё жалеть дочь Малфоя. Но осадок оставался.       Она вникала в быт особняка медленно и нехотя. Не собиралась здесь задерживаться. Но чем дольше наблюдала, тем яснее видела разницу между собой и остальными. Полукровки, работавшие служанками, имели хоть какие-то крохи прав. Жалование. Возможность выйти за пределы поместья.       У неё же не было ничего. Даже банального шага наружу. На других служанках висели невидимые браслеты — на ней были наручники. И она не могла разорвать их никаким резаком.       Гермиона заправляла постель, аккуратно разглаживая складки. Ткань хрустела под пальцами, такая сухая и накрахмаленная. Так же хрустела кушетка, на которой переминалась Астория.       Из глубины покоев донеслось шипящее: «Грязнокровка...» — и следом приказ.       Гермиона подбежала, помогла Астории подняться, подставила плечо. Та оперлась тяжело, по-хозяйски, всем весом беременного тела.       Дверь скрипнула. Астория мгновенно хлестнула Гермиону ладонью по плечу отгоняя от себя. Будто не нуждалась в помощи. Будто минуту назад не висела на ней.       Гермиона даже не вздрогнула. Она начинала привыкать. К этому странному, почти стерильному отношению, в котором не было открытой агрессии, которой она боялась больше всего.       — Астория.       Улыбка вошедшего сверкнула такой белизной, что эмаль Астории показалась бы серой. Монтегю. Гермиона узнала его сразу — по боксёрской причёске, по левой брови, будто разрезанной надвое. Шрам с того самого матча, когда он играл против команды Гарри.       Он вошёл спортивной поступью, размашисто, занимая пространство. Гермиону не заметил. Просто не увидел, как не видят тень в углу.       — Драко отправился в Министерство. Ты опоздал, — произнесла Астория с лёгким огорчением. Протянула ладонь для поцелуя.       — Тогда отправлюсь к нему. Ты же знаешь, как этот педант рвёт и мечет, когда я опаздываю. А опаздываю я часто. — Монтегю ухмыльнулся, припадая губами к её руке.       Гермиона скрылась за колонной. Старалась стать невидимой. Но ей даже не нужно было стараться — она уже была никем.       — Где Дафна? — поинтересовалась Астория о его жене.       — Приболела. Поэтому я один.       — С ней всё хорошо?       Маг отпустил ладонь чуть позже, чем следовало. Ладонь была чуть влажной, и Астория не сразу отдёрнула руку.       — Да, ничего серьёзного. Но она боялась, чтобы ты не пострадала. Переживает, что может заразить. Наверное, лёгкая простуда, поэтому на ужине её сегодня не будет. Я должен отчитаться нашему любителю безделушек, что нашёл в Румынии.       — Только ему так не скажи. Он последнее время стал слишком вспыльчивым, когда я напоминаю ему про его хлам. — Астория сморщила нос, но не потеряла ни капли изящества. — Целая комната заполнена ими. Скоро для его коллекционных игрушек понадобится отдельное поместье.       — Я передам ему, как ты о них отзываешься. — улыбнулся маг. — Ладно, не буду тебя отвлекать. Передавай моему крестнику привет.       — Твой крестник в могилу меня сведёт. С Селеной у меня не было такой тяжести...       Астория махнула рукой, и тяжёлые инкрустированные серьги звучно звякнули по покоям. Она хохотнула — коротко, по-девчачьи, и тут же вспомнила о Гермионе. Тявкнула, чтобы та убиралась прочь.       Гермиона вышла. За спиной хлопнула дверь.       В коридоре её обогнал Монтегю. Прошёл совсем близко — так, что она увидела его лицо в подробностях. Шрам. Щетина. Равнодушные глаза, скользнувшие по ней как по пустому месту. Он направлялся обратно к камину. И то ли не узнал её, то ли ему было глубоко плевать.       Она стояла в полутьме коридора и слушала, как стихают его шаги. И не могла решить, что обиднее. Когда тебя ненавидят или когда не замечают вовсе.       Гермиона проводила здесь неделю за неделей, теряя счёт дням.       Сколько раз за ночь она ходила к порогу границы. Ообжигалась, отступала, зализывала волдыри и снова возвращалась. Её тянуло туда, как мотылька на пламя, и каждый раз она обжигалась заново.       Она всеми силами напрягала свою магию. Где она, что с ней, когда выйдет?        Как ребёнок, что кричит, требуя скинуть мяч. Но мяч не скидывают. Её магия молчала. Даже те импульсы, которые она молилась вызвать — неконтролируемые, детские, чисто рефлекторные, — спали. Или исчезли вовсе.       Она не знала, на что способен паразит внутри неё. Не знала похожей магии, которая не просто запирала бы тело в границах поместья, но и глушила сам источник. Не давала думать ни о чём, кроме одного: как выбраться.       Она засыпала с этой мыслью. Просыпалась с ней же. И с единственным правилом, которое вгрызлось в подкорку: поменьше попадаться Малфою на глаза.       Благо, его не было долгое время. Хозяин где-то отбывал. Гермиона по крупицам собирала слухи: теперь он входил в партию тех магов, что перевернули страну и захватили её, распределив власть между собой. Не сосредоточили в одних руках, как это делал псих Том — жадный, капризный, не позволявший делиться ни крошкой.       Эта кучка Пожирателей держала держала страну железной хваткой, и, возможно, поэтому она так долго у них продержалась.       И, конечно, дом Малфоев входил в список этого главенства.       Чтоб его.       Она вспоминала, как он пресмыкался перед ними всеми, заслуживал доверия и прощения, годами вылизывал сапоги тем, кто распоряжался его судьбой. А после — не просто всадил нож. Располовинил. Так продуманно взял власть вместе со своими собратьями, что тошнота подкатывала к горлу.       Всё это время Малфой искал способ найти Бузинную палочку и вернуть то, что когда-то — пусть недолго — принадлежало ему? Тогда, в ночь, когда он обезоружил Альбуса, палочка была его. И теперь он, как охотничий пёс, выгрыз всё, чтобы вернуть её. И вернул.       Гермиона, как призрак, плавала по обязанностям, которые теперь имела. Но бдительности не теряла. Наблюдала.       Исследовала поместье — каждую щель, каждый коридор, каждый закуток. И чем дольше она здесь находилась, тем яснее понимала: на фоне этих комнат, сводчатых потолков и бесконечных галерей она — кукла в кукольном домике. Дом будто становился всё больше и больше. А она всё меньше и меньше.       Гермиона натирала пол щёткой. Руки стёрла так, что кожа покрылась сухостью, хоть пласты снимай. Перчатки прислуге не полагались.       Мысль вгрызалась в неё, пока руки двигались сами по себе. Вверх-вниз, вверх-вниз, щётка скрипела по паркету, оставляя мокрые разводы.       В мире, где ложки и мётлы могли летать по одному взмаху палочки, существовала прислуга. Смешно. Горько.       И в этой горечи заключалась вся ирония её нынешней жизни. Когда-то она боролась за права эльфов — существ, созданных для услужения. А теперь сама стояла на коленях, оттирая чужие полы, и каждая секунда этого труда напоминала: магия здесь не для таких, как она.       Магия — для господ. Для тех, кто указывал на новые законы страны пальцем с фамильным перстнем и не пачкал рук.       Именно прислуга — безмолвная, безликая, бесправная — помогала понять таким, как Малфой, кто теперь такая Гермиона. Не героиня войны. Не умнейшая ведьма поколения. Просто грязь. Грязь, которую подобрали на улице и определили на место.       Она тёрла пол и думала о мире, в который когда-то так отчаянно хотела вернуться. О мире, ради которого проливала кровь, теряла друзей, стирала память родителям. И теперь, оказавшись в нём, она жаждала лишь одного: сбежать. Спастись. Исчезнуть. Потому что сражаться больше не за чем.       Некого спасать. Некому ждать её по ту сторону границы. Все потеряны. Все.       Резвый стук каблуков оповестил, что в гостиную вошли. Гермиона замерла со щёткой, уже мысленно чертыхаясь.       Только один мог так вольно ходить по дому. С рукой на кобуре своего могущества — оружия, что покоилось у бедра.       — Ну что, освоилась, Грейнджер?       В поле зрения возникли его туфли. Чёрные, как вороново крыло, отполированные до зеркального блеска, будто в них застыла сама тьма. Поднимать глаза не хотелось. Но она знала — выбора нет.       — Вижу, что да. Каждый на своём месте.       Малфой был в приятном расположении духа. Это пугало даже больше, чем его гнев.       Гермиона не могла сидеть у его ног. Поднялась, выпрямилась — стараясь получить хоть сантиметр контроля. Мнимого. Но такого грейнджеровского, что всегда был при ней как потаённое оружие.       — Я задал вопрос. Или ты язык проглотила?       — Нет. Не проглотила. Зачем ты спрашиваешь, если знаешь ответ?       — Хотел и спросил. Я же в своём доме, и ты теперь прислуга, которая должна отвечать на мои вопросы.       Он откинул голову, становясь похожим на рыцаря с гобелена. Нога на невидимой туше, рука на поясе.       — Я думал, попытаешься сбежать. Или провернёшь что-то. Даже скучно стало, что ты за все это время была такой тихой грязнокровкой.       — Как я могу это сделать, если, выходя за границы, я жарюсь, как стейк?       Возмущение рвалось наружу, но она держала его на коротком поводке. Боялась, что его настроение может перемениться по удару сердца.       — А ты заметила, — маг не скрывал удовольствия. Ухмылка тронула уголки губ, а бровь изогнулась в знакомом издевательском изгибе. — Это мой маленький бонус. Я знал, что оценишь.       Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный узел. Он ждал этого. Ждал, что она попытается. И заранее подготовил для неё персональный круг ада за пределами поместья. Слово «бонус» прозвучало особенно мерзко, будто речь шла о приятном дополнении к основному блюду.       Малфой находился перед ней. Такой довольный, расправленный, как павлин. Казалось, само его настроение взмыло вверх при виде её, стоящей на коленях с мокрой тряпкой.       Будто внутри у него — где-то глубоко, ещё со школьных времён что-то вспыхивало, как салют. Он видел её такой — униженной, — и это грело ему душу больше любого каминного огня.       Он почти двинулся к выходу, уже наигравшись. Но Гермиона собралась с духом.       — Прошу. Отпусти меня домой...       Слова упали в тишину гостиной. Она проглотила слюну, чтобы не выдать першения в горле, и продолжила:       — Меня ждут дома. Люди, которым я нужна. Я даже не знаю, живы ли они. Прошу, просто дай хотя бы сказать, что со мной всё хорошо. Чтобы они не переживали. Пожалуйста.       Провальная ставка. Но она готова была просить — лишь бы на миг узнать, что Джейн и Фрэнк не сходят с ума без неё. Что Джейн будет спокойно спать, зная: Гермиона просто уехала далеко и надолго.       Малфой слушал. На лице его ничего не дрогнуло. Лишь застывшая маска из гипса.       — Лишь дай сказать им, что всё хорошо. Я не прошу большего. Ведь знаю: свободы ты не дашь.       — Что, сильная героиня войны не станет искать способ выбраться своим гениальным умом? — Он склонил голову набок, пробуя каждое слово на вкус. — Или ты не такая уж сильная, раз решилась на мольбу?       — Я хочу к тем, кто меня ждёт. К тем, кто помог мне. Они не виноваты, что приютили меня тогда.       — Скажу честно: ждать от тебя такого я не смел. — Ухмылка тронула его губы, и в ней сквозило всё — годы школьных стычек, её острый язык, которого он так и не смог сломить тогда. — А где же злая грязнокровка, что умела огрызаться и драться?       Его забавляло. Он мстил ей за школу. Методично, со вкусом. У Гермионы свело желудок от одной мысли, о том, как он наслаждается ситуацией, в которой теперь оказался сверху.       Чего он от неё хотел? Только от стука его пальцев по ремню можно было строить самые омерзительные догадки. Но она не думала о них. Благо, он не желал пачкаться об неё. И это давало ей защитный бронежилет.       — Вряд ли у тебя есть то, что ты можешь мне дать, — он выдержал паузу, и в ней повисло обещание. — Хотя... если сама хочешь, ты можешь получить свободу.       Кость брошена.       — Попроси прощения за всё. И вымоли у меня свою свободу. И я, возможно, дам тебе её.       Гермиона услышала эти слова и внутри всё свернулось морским узлом. Вот он, момент, которого он ждал. Ради которого держал её здесь, в клетке, с паразитом под кожей. Не просто месть. Ритуал.       Он хотел заставить её есть грязь с его сапог. Добровольно. И только тогда, быть может, решит — смилостивиться или плюнуть.       Гермиона стояла перед ним с тряпкой в руках и молчала. Где-то на границе поместья закатное солнце коснулось невидимого барьера и зашипело. А в ней самой сейчас происходило то же самое.       — Что ты хочешь, Малфой?       — На колени, — голос прозвучал ровно, почти буднично, и от этого стало ещё страшнее. — Вымоли у меня свободу. Извинись за то, что ты мерзкая грязнокровка, что бесила меня в школе. И тогда я дам тебе свободу.       Звучало слишком просто. Как просунуть руку в мышеловку: сыр уже там, пружина натянута, только коснись. Но делать было нечего.       Одно колено опустилось. За ним — второе. Паркет встретил костяшки холодом. Она приняла позу просительницы, и внутри всё взвыло. Беззвучно, надсадно. Мозг скандировал одно: «Выжить. Выжить. И не более».       — Прости меня за то, что я...       — Мерзкая грязнокровка, — подсказал он любезно. Кончики пальцев коснулись его собственных губ — театральный жест, отточенный до автоматизма. — Я лишь напомнил. Продолжай. Не буду мешать.       Сердце плавилось в груди, стекало горячим воском куда-то под рёбра. Она продолжила. Голос ломался на каждом слове, нарушая ровность, ломаясь на самых унизительных словах, как нога на выбоине.       — Мне жаль, что я, мерзкая грязнокровка, виновата, что посягнула на твой мир. И я прошу тебя отпустить меня, чтобы не загрязнять твоё окружение.       Последние слова выходили как куски непрожёванного мяса, забивающие горло. Против воли, через силу. Но она держалась. Он требовал полного зрительного контакта и даже подался вперёд, приблизив лицо, чтобы не упустить ни одной детали.       — Браво, Грейнджер. Молодец. Вполне правдоподобно.       — Это и была правда, — зашипела она.       И тут же пожалела. Он сделал рывок к ней — короткий, хищный, — и сердце забилось в обратном ритме, сбивая дыхание. Страх обжёг внутренности, плеснул в лицо жаром.       Она пыталась запрятать его поглубже, но выдавала себя дрожью. Мелкой, собачьей как и взглядом, который видел всё и одновременно ничего, лишь бы не встретиться с его глазами. Хотя всеми силами она заставляла себя смотреть прямо. И всё равно выдавала. Трусиха.       Он видел это. И не спешил обрывать момент.       — Но я вижу, что это неправда. Ты меня не обманешь.       — Я сказала то, что ты хотел услышать.       — Но это не искренне, — Малфой качнул головой, и в этом движении было что-то почти ленивое. — И да, ты права: я услышал то, что хотел. Но это было не от всего сердца.       Она вспылила, опираясь на колени, чтобы подняться, — и тут же его рука легла на плечо. Он припечатал её обратно. Грузно, всей тяжестью ладони, и она рухнула в прежнее положение, как сломанный механизм.       Пальцы вдавились в ключицу, лишая последней дерзости, что ещё теплилась внутри. Ладони вспотели, прилипая к паркету. Хуже, чем тогда, в этом же зале, когда её пытала Беллатриса. Только теперь она была другой Гермионой. Той, что смотрела строго в точку за его плечом. Будто если не видеть его, то он перестанет существовать.       — Ты правда думала, что я... — Он сдержанно провёл языком по губам, вытягивая шею влево, словно разминая зажим, — позволю тебе, убийце моего отца, вернуться туда, где ты будешь жить и радоваться? Нет. Ты никогда не покинешь это место.       — Я не знаю, что стало с твоим отцом. Я не помню!       — А по мне — ты всё помнишь.       Заклинание сорвалось с его палочки, и проникла в её голову как меч в живую плоть.       Чувство, будто кто-то перебирает самые сокровенные ящики твоей души грязными пальцами. Он не верил, что в её памяти есть ответ о смерти отца. Но проверить стоило. Как и предполагал — ничего.       Гермиона чувствовала, как дрожат колени на холодном полу.       — Если ты не убивала моего отца... — от его лица сейчас могли бы исходить волны радиации, так близко он наклонился, — ...но расследование пришло к выводу, что это был кто-то из вас. Из вашего поганого Ордена. А значит, ты и есть та, что будет нести вину за то, что сделали твои ублюдки-друзья.       Он выпрямился. Смотрел сверху вниз — спокойный, почти задумчивый.       — И лучше бы тебе убить себя, если ты так хочешь свободы. Потому что я не дам тебе её. Ибо ты моя. Целиком и полностью. Как коллекционный артефакт. Я могу продать. Обменять. Или проиграть тебя.       — Пожалуй...       Лицо свело спазмом. Ладони тёрли о фартук, пытаясь унять тряску, зашкаливавшую по десятибалльной шкале.       — Кровь, что течёт в тебе, омерзительна мне. — По залу прошёлся его короткий лающий смешок. — В своём мире ты была героиней. А здесь — зашуганная ведьма, что боится каждого шороха. Поэтому принимайся за работу и не высовывайся.       Затем удаляющиеся шаги. И когда дверь за ним закрылась, её всё ещё трясло на коленях. Но что-то в этой дрожи уже было не только страхом. Что-то ещё. То, чему она пока не находила названия.       Как только Гермиона услышала скрип двери и поняла, что он ушёл, она прижала руки к лицу и разразилась рыданиями, стараясь делать это бесшумно.       Вытирая слёзы, она размазывала по щекам мокрые следы, смешавшиеся с солёной водой. Пытаясь вдохнуть. Её грудь вздымалась с невероятной скоростью, словно после долгого бега.       Мысль ударила под дых — холодная, липкая, как вода в проруби: он хочет отнять у неё то, что она с таким трудом обрела. Зрение. Свет.              Возможность видеть мир. Пусть теперь он и покрыт мраком. Она мечтала об этом годами, молилась, чтобы магловские врачи помогли ей, когда те колдовали над её глазами без единой искры магии. А теперь он готов запугать её, сломать или вовсе убить, лишь бы оставить в той самой тьме, из которой она выкарабкалась.              На секунду мелькнула предательская мысль: лучше бы она осталась слепой. Чем такое будущее с глазами. Чем видеть всё это — его лицо, его ухмылку, его отполированные туфли на фоне её ободранных коленей. Мысль засасывала, как холодное море. Тянула вниз, в глубину, где не надо дышать.              Нет.              Гермиона одёрнула себя резко — так, что зазвенело в висках. Сердце грохотало о рёбра, но уже не от страха. От злости. Чистой, горячей, выжигающей остатки паники.       Она не позволит. Не ему. Никому. Он не заберёт у неё то счастье, что она испытала, когда впервые открыла глаза и увидела — пусть больничную лампу, пусть серый потолок, но своими, прозревшими глазами.              Даже если этот мир покрыт мраком, она верит: где-то пробьётся щель в заколоченной комнате. Где-то свет уже ищет дорогу к ней. И она дождётся.              Не вернётся во тьму, из которой однажды выбралась.              Не шагнёт обратно. Не закроет глаза покорно. Он может запереть её тело в этом доме, но не душу. Не волю. Не тот внутренний свет, что когда-то зажгли в ней магловские врачи без единого заклинания. И этот свет — только её. Неотчуждаемый. Непроданный. Непроигранный.