Глава 13

      Гермиона замерла в полуприсяде, вжавшись плечом в резную ножку комода.       Вода из опрокинутой вазы медленно растекалась по каменным жилам пола, и она видела, как мокрая дорожка подбирается к краю её туфли. Но не смела пошевелиться. За колонной её не было видно, зато слышно было всё.        Быстрый голос Астории, чуть запыхавшийся, каким он становился только в присутствии одного человека. И следом мужской, низкий, с ленивой хрипотцой, которую она узнала бы из тысячи.       — Кажется, мы все обсудили, — произнесла Астория, и в этих двух словах было больше тепла, чем во всех её разговорах с мужем, что Гермиона слышала за эти месяцы.       — Я так не думаю Астория, — ответил Грэхем, и по каменному полу прокатился стук его сапог.       Гермиона зажмурилась, проклиная все силы, загнавшие её сюда. Она всего лишь пришла заменить цветы.       Всего лишь опрокинула проклятые цветы. Всего лишь задержалась на пару лишних секунд и вот теперь сидит за комодом, боясь дышать.       А то, что последовало дальше, было за рамками привычного общения. Далеко за рамками того, что можно объяснить старой дружбой.       — Мне нужно на край света от тебя аппарировать, чтобы ты понял? — голос Астории звенел раздражением, но под ним, глубже, дрожало что-то совсем иное — то, от чего у Гермионы запылали уши.       — Хоть в другое измерение, — ответил Грэхем, и в его низком, ленивом голосе не было и тени сомнения. — Ты от меня не уйдёшь. Никуда и никогда.       Гермиона зажмурилась. Подтекст сказал всё сам за себя. Так ясно, так оглушительно, что пора было выбираться.       Вылезти, прикинуться дурой, пробормотать «извините, миссис Малфой, я тут цветы меняла», и свалить, пока эти неприятности, как репейники, не задушили её окончательно.       — Это больше не повторится. И дверь ты знаешь где, — голос Астории был почти жалобным, но она всеми силами старалась говорить отрывисто, жёстко, придать словам вес. Но собеседник знал её куда лучше, чем она сама.       Наступило затишье — такое плотное, что у Гермионы заложило уши. А потом тихий, почти торжествующий выдох:       — Видишь мой палец?       Гермиона не видела, но поняла: Астория подняла руку, напоминая о золотом кольце на безымянном пальце. Преграда. Символ. Последняя линия обороны.       И в следующую секунду кольцо полетело на пол. Оно покатилось по каменным плитам, звеня так оглушительно, что Гермиона вжала голову в плечи. Этот звон был громче любых слов — доказательство того, что сейчас оно лишнее. Ненужное. Снятое.       А потом поцелуи, что укладывались, как примирение, по длинной руке Астории, оголяя предплечье. Томные вздохи. Шелест ткани, скользнувшей с плеча.       Гермиона уткнулась лбом в дерево комода. Ей хотелось зажать уши, раствориться, исчезнуть. Но она не могла пошевелиться.       Только сидела в своей луже за комодом и считала удары сердца, молясь, чтобы это скорее закончилось.       Кровать продолжала раскачиваться. Звуки нарастали — влажные, жадные, полные того, что не должно было существовать в этих стенах.       Гермиона вдавила затылок в камень. И мечтала только об одном — исчезнуть. Лишь бы они не зажгли свет. Лишь бы не пошли к камину.       Лишь бы не заметили.Потому что если заметят — ей конец.        Не за то, что она грязнокровка. Не за то, что служанка. За то, что увидела то, чего видеть не должна. И молчать не сможет. Даже если захочет.       Она просидела в углу, считая секунды по ударам сердца. Потом решилась.       Покинуть комнату. Просто выскользнуть, пока эти двое поглощены друг другом. Покои были большими. Почти как половина её прежнего дома, и изменники забились в самый дальний угол, в кровати, которую продолжали раскачивать с упорством шторма. Если повезёт, они не заметят мышь, шмыгнувшую через мебель к двери.       Дверь. А если она заперта?       Гермиона замерла на полпути, и сердце пропустило удар. Разумеется, заперта.       Гермиона вылезла из укрытия, когда поняла: дверь приоткрыта.       Совсем чуть-чуть. Точнее тонкая щель, в которую сочился сквозняк. Она замерла, всё ещё на корточках, и недоверчиво уставилась на эту полоску темноты. Как такое возможно?        Она же отчётливо слышала, как Грэхем, задыхаясь от своей «любви со школы», накладывал запирающее. Она слышала шёпот заклинания, чувствовала, как магия прошила воздух.       Но они так были поглощены собой, что не проверили.       Не заметили, что дверь от сквозняка отошла, что чары легли криво, с браком. Значит, можно вылететь. Бесшумно, незамеченной, не оставив и следа.       — Слава Моргане, — выдохнула она одними губами. Хоть какая-то удача. Та самая, что ходит за ней хвостом, только на этот раз не в виде неприятностей, а в виде крошечной, почти невидимой щели, ведущей на свободу.       Но тут же внутри закипело раздражение. Почти истерическое.       — Полные идиоты, — прошипела она себе под нос, не разжимая зубов.       Не перепроверить дверь. Не наложить чары по-настоящему. Не убедиться, что ни одна мышь в этом доме не услышит, не подкрадётся, не донесёт. А ведь здесь, в этом доме, в любой момент может пройти служанка. Которая услышит. Которая доложит хозяину.       И вот она. Служанка что сидит, грызёт большой палец до крови, пока эти двое там, за колонной, думают, что они в безопасности.       Гермиона медленно, до хруста в суставах, разогнула спину. Она была в бешенстве. На них — за их глупость. На себя — за то, что вообще здесь оказалась. Но под этим кипением, глубже, уже разгоралось облегчение. Почти эйфория. Она выбралась. Осталось только не выдать себя.       Она сжала кулаки и двинулась дальше. Вдоль колонны, сквозь длинную тень комода, почти не чувствуя ног.       Девушка маневрировала. Мыском — туда, мыском — сюда, ни скрипа, ни шороха. Добравшись до двери, всё ещё сидя на корточках, чертыхнулась про себя. Чувствовала себя красным яблоком на прилавке зелёных. Но тут же поняла: её скрывала длинная тень комода и колонны, ограждавшие аркой постельную ложу. Не увидят. Уже победа.       Гермиона вылетела как пробка, мягко затворила её за собой, возвращая тишину в покои.       С внутренней стороны дверь теперь была не заперта. Но это уже не важно. Главное — она вышла. И теперь никто не скажет, какой информацией она владеет.       Гермиона выпрямилась, чувствуя, как липкий пот стекает по вискам из-под косынки. Состояние было полудрёмное, будто её выдернули из глубокого сна и швырнули в ледяную воду. Она отряхнула фартук, шмыгнула носом и уже собиралась рвануть прочь, когда в конце коридора мелькнул силуэт.       Она метнулась за колонну раньше, чем успела подумать. Сердце рухнуло в пятки. Только не он. Пожалуйста, только не он.       — Ты что там прячешься? — раздался глубокий, гортанный голос Малфоя, и от этого звука у неё заледенел позвоночник.       Поворачиваться не хотелось. Она замерла, вжавшись в холодный камень.       — Нет, — с запозданием выдохнула она, выходя из-за укрытия. — Я вовсе не пряталась.       — Заметно.       Его бровь изломилась, и он склонил голову набок, пытаясь понять, что заставило её так подозрительно шарахнуться при виде него.       — Ты вышла из покоев Астории?       Она посчитала до трёх и выпалила первое, что пришло на ум, но Малфою, казалось, было плевать на её жалкие оправдания. Он преодолел разделявшее их расстояние в несколько шагов. Слишком быстро.       Сердце отбило чечётку, как бездарный танцор. Громко, невпопад, сбиваясь с ритма.       — Что ты тут делаешь? — она попыталась сделать вид, что просто проходила мимо. Ничего не знает. Ничего не слышала.       — Живу. Что за вопросы, Грейнджер? — Драко склонил голову набок, и его серые глаза сузились. — Я спрашиваю ещё раз: ты вышла из покоев Астории? Она там?       Гермиона сглотнула. За его спиной, в покоях, всё ещё стояла та тишина полная чужих секретов. Она знала: если он войдёт сейчас, разразится катастрофа. И Астория окажется под ударом. Она не могла этого допустить.       — Понятия не имею. Я шла на кухню.       Она сцепила пальцы за фартуком, лишь бы не выдать себя.       Гермиона едва качнула головой в повороте будто хотела проверить, хорошо ли закрыла дверь. Но вовремя опомнилась. Замерла. Выпрямилась. Вдохнула.       — На кухню, значит, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Интересно, что же ты забыла в крыле хозяйских покоев по пути на кухню, Грейнджер? И откуда ты шла?       Молчать. Не оправдываться. Не прятать глаза.       — Какая разница откуда я шла. Шла и шла. Заблудилась. В лабиринте на Турнире Трёх Волшебников легче выбраться, чем из твоего поместья.       — Тогда иди.       С этими словами он направился к покоям Астории. Мимо. Всё, она свободна.       Но Гермиону пронзило высоковольтным током. Она не думая преградила ему путь, чуть не врезавшись в грудную клетку, дёрнулась резко и встала перед дверью.       Что она творила? Зачем? Сейчас её трясло так, будто она коснулась голого провода. Малфой уже поверил. Он отпустил её. Проваливай, пока не прижучили.       Но то ли она была идиоткой, то ли самой храброй, то ли той, кто всегда была вынуждены сунуть нос куда не следует. Она не могла дать Астории вот так попасться. Особенно зная жестокость Малфоя. Этот псих снимет с неё кожу, когда узнает. Даже если сам, возможно, погряз в изменах по уши.       В его мире он мог сотворить с изменщицей всё, что захочет. Эта мысль и не дала ей пропустить его.       И тут же — другой голос. Он бил тревогу, кричал: не твоё дело. Астория сама виновата. Нужно думать головой, прежде чем приводить любовника в дом, куда в любой момент может заявиться супруг. Вот. Допрыгалась.       Кто Астория ей такая? С чего заступаться? Плевать.       Но то, что Астория делала и говорила, то, как поступала с Гермионой — без яда, без открытой агрессии, — не дало ей сделать шаг в сторону. Ноги приросли.       — Зачем я тебе здесь? Просто отпусти домой. — Ей не хватало только сложить ладони и качнуть ими в умоляющем жесте. Жалкий номер, он не поведётся, но протянуть время было нужно. Хотя бы для собственной совести.       — Кажется, я тебе уже дал свой ответ, — он почти занёс ногу, чтобы оттолкнуть её и пройти, но что-то вроде блеска проскользнуло в его глазах — то самое, что она помнила ещё со школьных стен. Тот холодный, цепкий огонёк, что зажигался всякий раз, когда он придумывал очередную гадость. — Или ты готова предложить мне что-то?       — В пределах разумного… — выдохнула она, почти не разжимая губ.       — У нас с тобой разное представление о пределах разумного, — гадливо прищурился он, и каждое слово легло между ними, как лезвие.       Гермиона сглотнула. Он не двигался с места, но казалось, что воздух вокруг неё сгустился, стал вязким, как смола. Она сама загнала себя в угол и он это знал. Знал и наслаждался.       Она несла чушь. Понимала, что эта чушь стоит ей если не жизни, то чести — точно. Но язык уже работал отдельно от мозга.       В голове всё выглядело как план, достойный премии. Просто притвориться дурой, нагородить чепухи и отвлечь. Но с каждым словом она понимала: копает себе могилу. Всё глубже. Всё безнадёжнее.       Хотя уже было поздно жалеть. Надо было бежать сразу.       Зачем все эти попытки, если они, возможно, никого не спасут?       Но было уже поздно. Она стояла по щиколотку в собственной лжи. Малфой смотрел на неё — выжидая. И отступать было некуда.       — Хотя нет, забудь, Малфой.       Она подняла глаза к потолку, почти решив: если дверь закрыта и Драко постучит, сама судьба спасёт Асторию. А если нет — не Гермионе жертвовать собой. Но тело не слушалось. Она всё ещё стояла, не делая шага прочь.       — Что с тобой? У тебя лихорадка?       Он не шутил. На миг ей показалось — он обеспокоен. Тем, как она мялась, как дергалась.       — Ничего. Просто я сказала, что хочу домой.       — Твой дом здесь.       На этих словах он лишь сильнее вглядывался в её зрачки. А она всеми силами пыталась не бегать взглядом, считывая его реакции.       — А теперь скажи мне: Астория у себя? Ты ведь от неё вышла?       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       — Её нет. Кажется. Я слышала, она покинула дом. А куда — не знаю. И вообще, откуда мне знать.       — И давно?       — Не знаю. Но её в доме нет, насколько я знаю. И я вышла из угла, меняла постель в гостевых комнатах. — Если уж топить себя, то глубоко. Всё равно уже повязла. Горит сарай — гори и дом.       — Ладно.       Он отступил от разговора. Слишком просто, слишком легко. Но не от неё. Наоборот, стал ещё ближе. Шум в ушах сделался громче. Гермиона заметила: косынка сползла. Полностью. Кудрявые волосы топорщились во все стороны. Вид был точно такой, будто она что-то скрывает.       — Так что там насчёт твоих предложений?       Внутри всё сжалось. Зачем она это ляпнула. Дура.       — А какие гарантии, что ты отпустишь?       Она уже запуталась, как в терновом кусте. Каждое движение только глубже вонзало шипы. Готова ли она обменять себя на свободу? На дом? На Джейн?       Драко это позабавило. Момент. Он потянулся к ней и стянул косынку до конца, обнажая шоколадные кудри. Взгляд прошёлся по ним, как оценщик по товару. Приценивался.       — Гарантии, Грейнджер? — Он намотал край косынки на палец, медленно, лениво. — Ты и так моя. Какие тебе ещё гарантии?       Она стояла, чувствуя, как волосы рассыпаются по плечам, и молчала. Потому что ответа у неё не было. Только понимание, что она только что предложила сделку тому, кто никогда не торгуется. Он берёт. Без условий. Без гарантий. Просто берёт.       Она видела это. Краем глаза. Дверь дрогнула.       Сквозняк — тот самый, что задувал в неё, пока она сидела в укрытии, — дунул снова. Чуть сильнее. И дверь подалась, приоткрывая щель. Крохотную. Убийственную.       Гермиона вытянулась внутренне, как струна, готовая лопнуть. Уши уловили бы любой звук оттуда. Пятка мысленно толкала дверь обратно. Закройся, закройся, закройся.       — Я не хочу тут говорить.       Она попыталась обойти его. Но он ухватил за предплечье полностью лишая отступить.       — Ты поэтому такая дёрганая? — В его словах проступил двойной подтекст, которого она не могла разобрать.       — А если Астория...       — Ты сама сказала, что её нет. Так ведь? — Пауза. — Или ты мне врёшь?       — Нет.       Слишком громко для лжеца. Слишком уверенно для той, что стёрла руки в мозоли, копая себе могилу.       Она стояла впервые так близко к нему почти прилипнув к груди. И раньше бывала рядом, но сейчас что-то было иначе. От этого не несло убийственной угрозой расправы. Он просто смотрел.       Свободной рукой провёл пальцем по линии своих губ медленно, затормозив у самого края. Будто и у него пересохло во рту от волнения.       Драко шагнул к двери Астории слишком спокойно. Не как человек, который просто хочет войти в комнату жены. Скорее как тот, кто проверяет догадку.       Гермиона почувствовала, как внутри всё оборвалось.       Его пальцы уже почти коснулись ручки.       И именно в этот момент она выпалила:       — Можно тебя поцеловать?       Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. Жалко. Хрипло. Почти болезненно.       Драко замер.       Не обернулся сразу. Только плечи чуть напряглись под чёрной тканью мантии.       Потом медленно повернул голову. В серых глазах мелькнуло что-то острое. Не удивление даже — интерес. Хищный. Настороженный. Будто кусочки мозаики внезапно начали складываться в одну картину.       — Что? — тихо переспросил он.       Гермиона почувствовала, как кровь ударила в лицо. Нельзя было этого говорить. Нельзя. Она слишком резко его остановила. Слишком отчаянно. Слишком явно. И он это понял.       Драко отпустил дверную ручку. Неторопливо развернулся к ней всем корпусом и сделал шаг обратно. Теперь между ними почти не осталось воздуха.       — Вот как, — протянул он лениво, изучая её лицо. — И с чего вдруг такие порывы, Грейнджер?       Она молчала. Потому что любой ответ был ловушкой. Он смотрел слишком внимательно. На сбившееся дыхание. На растрёпанную косынку. На дрожащие пальцы. На дверь за её спиной.       И чем дольше длилась пауза, тем сильнее Гермионе казалось: он слышит даже её сердце.       — Ты странно себя ведёшь, — произнёс он почти задумчиво. Не обвинение. Хуже. Наблюдение.       Гермиона заставила себя пожать плечами:       — Я просто хочу, чтобы ты меня отпустил.       — Настолько сильно?       Его взгляд скользнул ей за плечо — к двери Астории. Всего на секунду. Но Гермиона заметила. И, кажется, он заметил, что она заметила тоже. Уголок его рта едва дрогнул. Теперь он точно что-то подозревал.       — Ну же, — тихо сказал он. — Ты ведь сама предложила.       Он подошёл вплотную. Не спеша. Словно давал ей время передумать. Или окончательно выдать себя. Его ладонь легла на её поясницу. Проверяя реакцию.       Гермиона потянулась к нему через силу, чувствуя, как внутри всё холодеет. И всё это время ей казалось: думает он вовсе не о поцелуе. А о том, что находится за дверью.       — Можешь попытаться, я разрешаю.       Он приблизился почти вплотную, и она заморгала чаще, когда его губы опалили воздух у самого рта. Горячим, мятным дыханием, от которого дрогнули ресницы. Он даже не нагнулся. Ждал.       Ей пришлось бы встать на носочки, тянуться, как просительнице. Гермиона уже представила, как мысленно отделится от собственного тела и будет смотреть со стороны на эту жалкую, унизительную сцену.       — Ну же или уже струсила?       Его другая ладонь легла ей на поясницу и впечатала в дверь. Каждый её позвонок отдельно прочувствовал резьбу дорогого дерева, от копчика до лопаток. Он не моргал. Смотрел в упор, и в этой неподвижности было куда больше жути, чем в любом проклятии. Она потянулась к нему, почти коснулась и замерла в сантиметре.       Его губы оставались неподвижны.       Даже когда она накрыла их своими. Холодные. Сжатые. Будто он всё ещё решал — скривиться и оттолкнуть или проникнуть в неё языком. Она чувствовала себя тряпичной куклой, которую подвесили за ниточки и дёргают на потеху. Всё же он среагировал — резко, хищно, — но лучше бы не реагировал вовсе. Потому что его поцелуй был хуже удара. Безвкусный. Механический. Контроль держал только он.       А потом он закусил её нижнюю губу — сильно, до пульсации, — оттянул и грубо оттолкнул от себя. Будто распробовал и понял, к какой мерзости прикоснулся.       — Могла не стараться. Грязнокровка. На вкус ты так же омерзительна, как и на вид. Но твои попытки меня позабавили.       Она прижала пальцы к губам, чувствуя, как горит кожа после его укуса. Губы саднило, на языке остался металлический привкус — не то крови, не то унижения. Внутри поднялась тошнота, и она не знала, от чего именно: от его слов, от поцелуя или от собственного отчаянного, позорного поступка. Она хотела что-то сказать, но воздух застрял где-то между горлом и ключицами.       — А теперь отойди, грязнокровка.       Он нагнулся к её левому уху почти вплотную, и голос его прозвучал тихо, как пар над котлом. Обжигая и оседая влагой на коже:       — Я давно знаю, что Астория спит с Грэхемом. Сегодня просто решил, что хватит. И как мне повезло, что я узнал, что она сейчас с ним. Ты ведь ее, так усердно прикрывала? Хотя не отвечай, вижу что да.       Гермиона окаменела. Превратилась в соляной столб.       — Но я дал тебе шанс. — Каждое слово впечатывалось в ушную раковину, до зуда, до желания содрать кожу за ухом. — В надежде, что ты будешь послушной и преданной мне и расскажешь мне всё сама. Но я ошибся.       Он просунул руку за её спину, толкнул дверь — настежь, резко, без колебаний, — и ворвался внутрь, рассекречивая изменщицу.       Гермиона потерялась. Как в чёрной комнате без единого источника света. Рванулась наутёк к себе, в нору. В единственное место, где можно было дышать, пока за спиной нарастали шуршание, возгласы и грохот. Тот, кого ждала расправа, встретил её.       Гермиона бежала по коридору, не разбирая дороги, и перед глазами всё ещё стояли его губы. Неподвижные, холодные, судящие.       Он всё знал. С самого начала. И её поцелуй, её жалкая попытка спасти Асторию, её дрожащий голос. Всё было для него лишь развлечением. Закуской перед главным блюдом.       

***

      Гермиона шла в столовую, чувствуя, как содрогается каждый мускул.       Сердце, еще до того, как она отворила дверь, сделало аксель в груди, и она замерла на секунду, собираясь с духом. Ладони вспотели, стали липкими, и она на ходу вытерла их о фартук.       Дверь подалась с тихим, зловещим скрипом. Малфой стоял к ней спиной в самом конце длинной, почти панорамной комнаты, пронизанной сумеречным светом. Его фигура казалась неестественно прямой, тугой, как взведённая пружина. Он ждал.       Тишина в столовой стояла такая, что собственные шаги отдавались набатом. Ей пришлось преодолеть всю длину бесконечного стола, и каждый шаг давался с трудом, пока он не указал ей на стул — точно по центру.       — Сядь.       Метка для мишени. Она опустилась на стул, словно он был усыпан гвоздями. С разоблачения Астории прошло уже больше суток. Грейнджер понятия не имела, что случилось с ней и с детьми, но Фло, проходя мимо, процедила сквозь зубы что-то о том, что хозяйка с позором покинула поместье.       И добавила, не глядя на Гермиону, что та наверняка замешана. И теперь, сидя на этом стуле, Гермиона не могла отделаться от леденящей мысли: что он с ней сотровил? Пальцы на руках онемели.       Драко обошёл её медленно, как хищник, и навис сзади. Она почувствовала, как его подбородок тяжело лёг на её макушку. Он почти процедил слова сквозь зубы, и от близости его голоса по позвоночнику пробежала дрожь.       — И что мне с тобой делать, грязнокровка? — прошептал он ей в волосы. — Я думал, ты боишься меня. А оказалось, нет.       — Я... — попыталась она запротестовать, но он резко выпрямился и грузно припечатал её плечи к спинке стула, не давая обернуться.       Ей отчаянно хотелось видеть его лицо, читать по дикой, стремительной мимике его следующие шаги. Но он не давал ей такой возможности. Позади неё, в гулкой тишине, слышалось только его тяжёлое, сдерживаемое дыхание. Прямо над ухом.       Его руки оплели её горло. Не сжали, но легли, как удавка примеряется к жертве. Одна его широкая ладонь могла задушить её в секунду, стоило лишь чуть свести пальцы. Ладони Гермионы окончательно склеились, будто их окунули в суперклей. А он медленно провёл большим пальцем по вене — от мочки уха вниз, туда, где под самой кожей бился пульс. Поглаживал. Лениво, почти ласково.       Его глаза были устремлены ей в макушку, и она кожей чувствовала этот взгляд. Он жёг пробор, как солнечный луч, пропущенный через линзу. Он словно разлеплял веки одну за другой, решаясь. Что же сделать с грязнокровкой?       — Ты пыталась спасти её, — произнёс он наконец, и голос прозвучал обманчиво ровно. — Тебе стало её жаль?       — Я случайно туда попала. — Собственный голос показался ей чужим. — Я не хотела тебя обманывать.       — Ты лжёшь мне. Как и тогда, так и сейчас.       — А что мне было делать? — вырвалось у неё, и в тот же миг обруч на шее сжался. Не чтобы задушить — чтобы напомнить. Контролировать. И, может быть, ласкать — той страшной, извращённой лаской, от которой по телу разбегаются ледяные мурашки.       Он снова опустил взгляд, и она почувствовала это. Как чаша весов скрипнула внутри него. Убить. Или нет.       — Я очень зол. — Его голос сочился ядом. — Моя жена изменила мне с моим же другом. А дети, которых я считал своими, оказались не от меня. Ты представляешь, Грейнджер, как я зол? — Челюсть Гермионы заныла под его пальцами. — Представляешь?       — Да… — выдавила она почти недвигающимся языком. — Представляю.       Он не душил её. Только держал. Как птицу в кулаке.       — Я думал, ты боишься обманывать меня. Или хотя бы попытаешься обратиться ко мне, а не за моей спиной. — Его дыхание обжигало кожу под ухом, жгло и чесалось одновременно. — Но, кажется, я ошибся. И это моя вина. Я постараюсь это исправить.       Он помолчал. А когда снова заговорил, в голосе скользнула странная, пугающая игривость:       — Тебе повезло, что у меня сегодня хоть и прескверное настроение, но твой поцелуй меня позабавил. Ещё раз выкинешь что-то подобное, обманешь меня и поцелуем ты не отделаешься, Грейнджер. Придется предлагать что-то больше…       Он похлопал её по плечам — почти по-дружески. И лёгкой походкой направился к выходу. Его мантия вспарывала воздух, когда он завернул за угол, распахивая двери магией палочки.       Гермиона осталась сидеть, вцепившись в подлокотники. И только когда его запах окончательно растаял в воздухе, она смогла вдохнуть. Жадно, хватая ртом столько кислорода, сколько могли вместить лёгкие. Он не прибил её. Только потому, что она его поцеловала.       Этот поцелуй — безумный, отчаянный, шальной — позабавил его. И это спасло её.       Остановило его желание раздавить её за то, что осмелилась противиться. Осмелилась не бояться. А он не мог дать ей такого права. Только страх и унижение. Вот воздух, который он оставлял ей, и этого воздуха никогда не хватало.