Глава 12

      Гермиона перехватила корзину с бельём поудобнее, прежде чем двинуться дальше.        Пальцы давно стёрлись о грубую ткань скатерти, пока она отмывала вино, пролитое Нарциссой.       Тёрла до красноты, до ломоты в суставах, и думала только об одном: хорошо, что в тот момент её не оказалось рядом. Иначе будь пятно даже не её виной, она бы наверняка схлопотала по щеке. Как тогда.       Склонившись над ванной, она вымачивала тяжёлую ткань в мыльной воде и шмыгала носом. Кажется, всё-таки простыла, пока сидела на сквозняке. Теперь нос покраснел, будто его натёрли свёклой, веки опухли, и весь её вид — с этим влажным блеском в глазах и хлюпаньем — выдавал то, чего она ни за что не хотела бы показывать: она будто плакала.       Гермиона поднималась по лестнице, подхватив коленом большую корзину, стараясь не уронить. Ступенька за ступенькой, шаг за шагом, пока перед ней не возникла тонкая фигурка в пышном платьице.       Селена стояла у подоконника и перебирала пальчики. Один за другим, один за другим. Пока этот нервный, совсем не детский жест заставил Гермиону замедлить шаг. Девочка подняла глаза не сразу, и встретилась взглядом с Гермионой.       — Можно тебя?       Гермиона оглядела её. На руке Селены не было даже пластыря. Ранка оказалась такой тонкой, что лекарь залечил её за долю секунды.       — Да… Что такое? — Она перехватила корзину, но Селена уже подпрыгнула, пытаясь ухватить её, и Гермиона машинально подняла корзину выше, не позволяя девочке ухватиться.       — Прости… я помочь хотела…       Девочка поджала губы и тут же одёрнула руки, пряча за спиной.       — Не нужно, спасибо. Ты что-то хотела? Сделать тебе какао? — спросила Гермиона, вспоминая последнее требование девочки.       — Нет. Я хотела… хотела…       Гермиона видела, как Селена считает плитки — от начала окна до порога, — и поняла: девочка не просто капризничает. Она собирается с духом.       Гермиона подперла корзину бедром и наклонила голову, стараясь заглянуть в лицо ребёнка. Только теперь заметила: косынка осталась внизу, в прачечной. Но сейчас это было не важно.       — Ты что-то хотела сказать, Селена?       — Да. Я хотела… точнее, мама… точнее… — Девочка замялась, и её голосок стал совсем тихим. — Прости меня, Гермиона, за то, что я полезла. И за то, что назвала тебя грязнокровкой. Мама сказала, это плохое слово. Очень плохое.       Она потёрла глаза и снова кинула взгляд на дверь, из которой пришла.       Служанка медленно опустилась на корточки, опершись на край корзины, и улыбнулась. Искренне. Так, как не улыбалась, казалось, целую вечность.       Астория поговорила с Селеной. И теперь Гермиона знала — не догадывалась, а была железно уверена, — что Астория куда лучше, чем каждый, кто носит эту фамилию. Или, может, лучше, чем она сама могла вообразить. То, что она учила дочь хорошему — правильному, — ломало в голове Гермионы всю картину холоднокровной супруги жестокого Драко.       — Я не злюсь, Селена. — Её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Ты уже всё исправила.       Девочка подняла глаза и в них больше не было ни капли той заносчивости, что она так старательно копировала у взрослых. Только ребёнок. Обычный ребёнок, которому сказали, что он был неправ, и который нашёл в себе смелость признать это.       Селена снова потянула ручки.       — Я могу помочь тебе?       Гермиона покачала головой и перехватила корзину повыше, чувствуя, как от мокрого белья тянет холодом.       — Нет, не нужно. Я справлюсь сама. Лучше расскажи, как проходит твой день?       Она сама не поняла, почему спросила. Просто вдруг — до зуда в ладонях, до неожиданного, почти забытого тепла — захотелось поболтать с девочкой. Будто на секунду она стала собой. Той Гермионой Грейнджер, чья косынка осталась внизу, в прачечной.       Она действительно никогда всерьёз не примеряла на себя роль матери. По крайней мере, не впускала эти мысли дальше порога.       В её стройной системе координат, где всё было подчинено логике, расписано по целям и срокам, карьера всегда стояла на первом месте. Это не было эгоизмом. Скорее, абсолютной уверенностью в правильности выбранного пути: сначала — добиться, изменить, защитить.       Построить фундамент, на котором не стыдно будет растить будущее. А дети... да, когда-нибудь потом.       Когда статус и пост в Министерстве станут такими же привычными, как дыхание. Когда она наконец докажет — и себе, и всем, — что маглорождённая способна не просто выжить в этом мире, но и диктовать ему свои законы.       Но она прекрасно помнила и другое. Если бы всё случилось иначе. Если бы две полоски на заклинании диагностики вдруг проявились вне её безупречного плана, — она бы не отказалась. Ни на секунду.        Эта мысль жила где-то глубоко, под слоями амбиций и ежедневной гонки: тёплая, непроговорённая, почти суеверная.       Она знала, что справилась бы. Как справлялась со всем, за что бралась. С яростной, всепоглощающей отдачей.       Она всегда пыталась усидеть на двух стульях — и всегда умудрялась на них усидеть. Учёба и подпольная армия Дамблдора. Министерство и эльфы.       В этой женщине, казалось, был встроен невидимый маховик, позволявший ей балансировать на грани невозможного. Так почему бы не совместить и это? Материнство и портфель? Ребёнка и Визенгамот?       Она бы попробовала. Она всегда и всё пробовала. И её бесило, когда говорили «выбирай». Она никогда не выбирала. Она находила третий путь.       Но сейчас, стоя в промозглом коридоре с корзиной чужого белья, Гермиона смотрела на Селену и понимала: судьба не просто лишила её этого выбора. Она вырвала сам вопрос — грубо, с мясом. И от этой мысли ей стало по-настоящему холодно.       — Хорошо! — Селена оживилась и даже чуть подпрыгнула, но тут же одёрнула себя, выпрямив спинку. — У меня сегодня есть свободное время. Я могу помогать тебе, если ты конечно, хочешь, или я могу показать тебе свои куклы!       Она не унималась. Словно этот ребёнок — светлое, цветочное чудо — был вырезан из совсем другой ткани. Яркий лоскуток на фоне мрачной, консерваторской картины дома Малфоев.       Гермиона опустила взгляд на её сияющее лицо и вдруг ощутила, как что-то отпускает внутри. Туже затянутый узел ослаб на пол-оборота.       — Давай я закончу, и мы можем поиграть с тобой.       Селена встретила эти слова с настороженностью. Будто не сразу поверила. Но уже через секунду её кожа зарумянилась и в глазах заплясали искры. Кто-то хочет играть с ней. По-настоящему.       Ей вдруг стало невероятно интересно, как это — играть в куклы с Гермионой. Будто она нашла новую подругу.       — Да! Давай. Я буду ждать тебя в комнате. Ты только не опаздывай, а то у меня скоро занятия.       Она почесала нос — совсем по-девчачьи, — развернулась на каблучках и выбежала из коридора, оставляя за спиной только смятый воздух и эхо шагов. В голове её уже роились мысли: как рассадить кукол, какой будет сценарий, и, главное, чтобы Гермиона пришла поскорее.

***

      Гермиона вошла в детские покои и на секунду замерла у порога. Комната дышала теплом, светом и тем особым, присущим только детям порядком, в котором каждая игрушка знала своё место.       Селена уже расставила куколок по шахматной доске. Но доска эта была не для игры — она служила фундаментом.        Гермиона присела на корточки и заглянула внутрь кукольного домика. Комнаты, лестницы, крохотная кухня, в которой одна кукла в фартуке деловито отдёргивала полотенцем игрушечную сковородку.       Игрушечный дом был сравним с настоящим. Живым, дышащим, пронизанным магией, что заставляла фигурки двигаться, хлопотать, учить уроки.       Гермиона опустилась напротив Селены, и та немедленно сунула ей в ладони куклу в золотом платье, с густой золотой косой и чуть надменным выражением нарисованного лица.       — Сначала расчеши её, — посоветовала девочка, протягивая крохотную расчёску.       Грейнджер только поднесла гребень к волосам, как кукла вдруг подёргалась в её руках. Так неожиданно и резко, что волшебница чуть не выронила её.       — Ой! Прости, — выдохнула она, подхватив фигурку, и тут же одёрнула себя: она извинилась перед куклой.       — Аккуратней, — надменно бросила та и задрала нарисованную бровь.       Селена захихикала:       — Не слушай её. Она такая привереда. Если хочешь, я дам Салли, она не такая противная.       Последнее слово девочка почти прошептала в ладошку, боясь обидеть фарфоровую гордячку. Но кукла услышала. Гермиона заметила, как та сложила руки в замок, вытянув длинную фарфоровую шею, и вдруг прыснула. Сама. Искренне.       — Нет, — сказала она, рассматривая куклу. — Она мне нравится. Как её зовут?       Селена подалась ближе, сияя.       — Её зовут Дафна, — прошептала она, будто раскрывая величайший секрет.       — Ты назвала её в честь своей крестной?       — Да. Только тётя Дафна не такая противная.       Гермиона перевела взгляд с куклы на девочку. Дафна Гринграсс. Золотое платье, фарфоровая шея и надменный изгиб брови. Пожалуй, имя подходило кукле идеально. Она улыбнулась и, осторожно взяв расчёску, провела по золотой косе ещё раз. На этот раз мягко, давая кукле время привыкнуть к её рукам.       В поместье стояла редкая, звенящая тишина. Семейство отбыло, оставив Селену на попечение Фло и прислуги. И Гермиона, сама того не ожидая, отлично справилась с ролью няньки.       Она сидела на ковре, поджав под себя ноги, и даже не заметила, как смяла косынку под бедром. Без неё было странно, почти невесомо, но Селена не делала замечаний. Ей было не до того.       Девочка расставляла куколок и слушала.       Гермиона придумывала историю, и они вместе разыгрывали сценарий: куклы спорили, мирились, строили планы. Гермиона говорила, что делать дальше, а Селена отмечала — кивком, улыбкой, — что ей нравится такой сценарий.       Особенно тот, в котором кукле не обязательно стоять у плиты. Дама в золотом платье могла побеждать драконов.       Особенно того самого злодея, которого Селена называла «мохнатым дракончиком» и считала плохим. Он вечно хотел пробраться в кукольный замок и всё там погрызть.       — У тебя большая коллекция кукол, — улыбнулась глазами Гермиона, разглядывая стеллажи.       Среди фарфоровых дам и тряпичных принцесс затесались магические зверьки: гиппогрифы с кожаными крыльями, единороги с настоящим конским волосом, крошечный феникс, который тихонько мерцал, когда на него падал свет. И драконы.       Деревянные, мягкие, бронзовые, стеклянные. Все они не уступали куклам ни в количестве, ни в любви, с которой их расставили.       — Да, у меня много не только кукол. Смотри, на этих полках тоже есть игрушки, — с гордостью пояснила девочка.       — Вот как, — Гермиона качнулась вперёд, разглядывая одного — крупного, угольно-чёрного, с расправленными крыльями и золотой чешуёй на загривке.       Но был совсем не игрушкой — скорее дорогостоящим коллекционным предметом, неуместным в детской. Гермиона ткнула пальцем в его бок.       — И откуда у тебя такой?       — О, я не знаю! — девочка подпрыгнула к полке, прокричала какое-то картавое имя, которое сама дала дракончику, и уже протягивала его Гермионе, чтобы та рассмотрела поближе. — Дядя Грэхем рассказывал мне, но я не запомнила.       — Значит, он тебе их всех подарил?       — Да, почти. Он привозит мне драконов со всего мира. — Селена задрала носик с той особой, ещё не осознанной гордостью, и Гермиона на миг перестала видеть в ней дочь Драко. — А он путешественник.       — Понятно, — тихо произнесла Гермиона, перенимая дракончика из детских рук.       Гермиона усадила одну из кукол верхом на игрушечного зверя, поправила ей юбку, пристроила ладошки на гребень, будто на уздцы.       — Она не упадёт с него? — глаза Селены расширились, и в них плескалась искренняя, почти взрослая тревога за безопасность своей фарфоровой подопечной. Даже неживая игрушка, казалось, страшилась высоты.       — Нет, она сидит устойчиво. Не упадёт, — пообещала Гермиона и провела пальцем по драконьей морде.       Селена поправила складки на платье и выпалила:       — О! Мама рассказывала, что у моего прадеда был дракон. Представляешь, Гермиона? Сам дракон! Жаль, что теперь нет. Я бы очень хотела на нём прокатиться. Но драконы очень опасные и злые.       — Может, ещё прокатишься, — отозвалась Гермиона, переводя взгляд с девочки на плюшевого зверя, которого всё ещё держала в руках. — Они не все такие опасные, как кажутся. Порой они просто несвободны. И поэтому злы.       — А ты видела дракона?       — Да.       — Правда?! — Селена сдвинула носки розовых туфелек и захлопала короткими ресницами так часто, что они почти зажужжали. — Настоящего?       — И не только видела. Я летала на нём.       — Я тоже хочу… Ва-а-у…       — Вот будешь большой и обязательно покатаешься.       — Расскажи мне, каково это — летать на драконе! — Селена забыла о игрушках, о чайнике, о распахнутых глазах кукол.       Сейчас она хотела только одного: слушать. Гермиону. Так, словно та была живой книгой, раскрывшейся на самой захватывающей странице.       Гермиона присела на крошечную табуретку за игрушечным столиком, куда Селена тут же пригласила её на чай. Табуретка под ней жалобно скрипнула. Предмет мебели был таким маленьким, что девушка еле на нём уместилась. К игрушечной кружечке она не притронулась, только обхватила её ладонью, чувствуя, как холодный фарфор отдаёт тепло её пальцев.       — Очень захватывает, — выдохнула она, и воспоминание о том драконе, с которого они сбежали из Гринготтса, вдруг растопило лёд где-то в глубине груди.       Она поймала себя на странной, запретной мысли: а что, если бы она сидела сейчас за таким же столиком, со своей дочерью — девочкой, ровесницей Селены?       И тут же отогнала её, запретив себе даже представлять. Сосредоточилась на игрушечных лакомствах, разложенных на трёхъярусной тарелке, и заговорила.       — Но драконы злые и опасные. И при этом очень красивые, — выдохнула Селена, и Гермиона увидела, как детские пальчики вцепились в краешек стола. — Дедушка рассказывал, что драконы должны слушаться нас волшебников. Когда он видел одного, тот его чуть не съел!       — Ну, я не знаю… — Гермиона чуть склонила голову, подбирая слова, словно нити для новой ткани. —Драконы же не злодеи... Они как и все живые существа хотят свободы. Например, в одной истории, которую я читала, дракон был прислужником злой королевы. Не по своей воле. Его заставили.       — А что за сказка? Я её знаю? Она есть в библиотеке? — глаза Селены загорелись.       — Нет. — Гермиона покачала головой, и между ними повисла тишина. — Её нет в вашей библиотеке. Это магловская сказка. Про Алису. Там есть дракон по имени Бармаглот, но самое главное — не он. А то, что девочка, которая туда попала, ничего не боялась. Даже когда всё вокруг было очень странным и страшным.       — Расскажи мне, — тихо попросила Селена, подавшись вперёд так, что её коленки упёрлись в край стола. — А про что она? Я люблю сказки, мама часто читает мне. Расскажи, расскажи!       Гермиона посмотрела на фарфоровую Дафну, на золотую косу, которую так и не дочесала, и тихо ответила:       — Про чудеса.       — Ты расскажешь мне про неё?       — Да. Конечно. Если ты так хочешь.       И Гермиона рассказала. Сплетала слова в образы, воскрешая давно забытые сюжеты, пока девочка слушала, не мигая.       Пока здесь, в этой комнате, среди кукол и драконов, время остановилось. Гермиона говорила и чувствовала, как с каждым словом страх отступает чуть дальше, уступая место чему-то давно забытому. Надежде. Или чему-то очень на неё похожему.       Повисла короткая пауза, и в этой паузе Селена что-то решала. Потом подняла глаза — серьёзные, совсем не детские.       — А у этой девочки, про которую ты рассказываешь…       — Алиса.       — Алиса… У неё есть магия?       — Нет. — Гермиона покачала головой. — Но у неё есть чудеса вокруг, которые помогают ей. Это история про чудеса, но чудеса там творит не магия       — Это как? В мире нет магии?       — В том мире, куда она попала, — есть. — Гермиона оперлась на локоть и заглянула в кукольный домик: кухарка всё ещё хлопотала у плиты. — Но главное не то, что там есть магия. Главное — что Алиса пришла в этот мир из другого. Из такого, где магии нет. И ничего — справилась.       — Как же она тогда победила без магии?       — Потому что она была храброй. И умной. И верила в чудеса. — Гермиона улыбнулась краешком губ. — А это, знаешь, почти как магия.       Селена долго молчала, переваривая услышанное. Потом потянулась к коробке и вытащила оттуда мохнатого дракончика — того самого, который всегда был злодеем. Посадила его перед воротами домика и, помедлив, добавила:       — Значит, теперь я не буду тебя прятать, если ты обещаешь себя хорошо вести. Ты понял меня?       — Думаю он тебя понял, — кивнула Гермиона. Пока игрушка глазела своими стеклянными глазами на хозяйку.

***

      Гермиона не могла объяснить, как это работает, но всё, что проходило через её жизнь, неизменно оказывалось либо оглушительной удачей, либо неприятностями. Те, липли к ней, как репейники к старой мантии.       Она могла бы честно признать: даже самые беспросветные провалы, в которые её заталкивала судьба, в итоге оборачивались успехом.       Так повелось ещё с Хогвартса: когда всё рушилось — особенно в тот раз, когда на неё напал тролль, или когда взгляд василиска обратил её в камень, и она пролежала в лазарете окаменевшей.       Эти катастрофы неизменно становились ступенями. Не просто спасением. Шагом к чему-то главному, что позже назовут победой.       Но сейчас, став служанкой в доме Малфоев, она чувствовала иначе.       Теперь каждое «не вовремя» не вело к триумфу, а лишь глубже закапывало её в эту нору. И она была полностью согласна с тем, как выразился бы Рон, окажись он рядом: «Судьба подложила тебе навоз соплохвоста прямо под дверь».       Не просто навоз, а целую кучу. Вонючую и склизкую.       Оказываться в неподходящем месте в самый неподходящий момент было почти её сущностью. Иначе она не могла объяснить, почему жизнь вечно заводила её в тупик.       Гермиона уже давно перестала различать, где заканчивается неудача и начинается успех.       Может быть, Фло была права: Гермиона не ищет неприятностей. Они просто ходят за ней хвостом. Искать их не нужно — они сами находят её по запаху, как хищник находит раненую дичь.       Как бы она ни пыталась спрятаться, как бы ни вжималась в стены, как бы ни отводила глаза. Тень за плечом всё равно остаётся.       И убежать от неё всё равно что пытаться сбежать от собственного дыхания.       Гермиона вошла в покои Астории, чтобы заменить цветы. Миссис Малфой не терпела, когда в её комнате стояли букеты, начавшие подсыхать. Стоило только лепесткам тронуться желтизной, сморщиться по краям, или — не дай Моргана — одному-единственному лепестку упасть на мраморный пол, как Астория приходила в бешенство.       И Гермиона шла менять воду, обрезать стебли, убирать увядшее.       Порой она не могла понять, как можно существовать в таких огромных пространствах — среди позолоченных сводов и мраморных полов, где каждый шаг отдаётся эхом, а собственное дыхание кажется чужим.        Ей всегда хотелось иного: чего-то миниатюрного, обжитого, того, что дарит покой. То, что не создаёт ощущение, будто ты букашка, посаженная под стеклянный купол, и стены вокруг растут, пока ты сама всё уменьшаешься и уменьшаешься.       Она помнила, как после школы они с Джинни снимали крошечную квартирку.       Джинни тогда стажировалась в спортивной газете, а она пропадала в Министерстве, и их жильё казалось почти игрушечным. Кухня перетекала в гостиную. Диван упирался в двери спален, а сами комнаты были ещё меньше.        Но это была их площадь. Их первое взрослое пространство — не семейное, не школьное, а выбранное ими самими.       Там пахло растворимым кофе, свежими чернилами и мокрым пергаментом, который они вечно забывали убрать со стола. Там гуляли сквозняки, и половицы скрипели под ногами, и даже этот скрип был своим, родным, почти уютным.       Она зашла за широкие колонны, чтобы вынуть старый букет, и пролила застоявшуюся воду прямо на туфли. Жидкость была мутной, холодной, пахла подгнившими стеблями.        Гермиона шикнула про себя, мысленно обругав собственную неловкость, и подхватила тряпку, мечтая о том, чтобы, как паук, отрастить кучу лапок и всё разом подхватить.       Но вместо этого цветы разлетелись с влажным рывком, стебли выскользнули из пальцев, и вода хлынула на пол, собираясь в лужицу, что поползла по жилам камня. Она принялась тереть, встав на колени, и в этот самый момент за спиной, в огромном камине в центре комнаты, раздался треск прибывающей аппарации.       Гермиона успела лишь закусить язык и замереть, вжавшись в пол между колоннами. Потому что хозяйка покоев вернулась. И она была не одна.       Гермиона замерла в полуприсяде, вжавшись плечом в резную ножку комода.        Вода из опрокинутой вазы медленно растекалась по каменным жилам пола, и она видела, как мокрая дорожка подбирается к краю её туфли. Но не смела пошевелиться. За колонной её не было видно, зато слышно было всё.       Голос Астории — быстрый, чуть запыхавшийся, каким он становился только в присутствии одного человека. И следом — мужской, низкий, с ленивой хрипотцой, которую она узнала бы из тысячи.       — Ты рано, — произнесла Астория, и в этих двух словах было больше тепла, чем во всех её разговорах с мужем, что Гермиона слышала за эти месяцы.       — Я не мог ждать, — ответил Грэхем, и по каменному полу прокатился стук его сапог.