Часть 15

      Поместье гудело. Наполнилось шумом, как улей перед роением. Сегодня отмечали пятилетие стабильного мира. Того самого, что наступил после переворота и воцарения власти Пожирателей. И дом Малфоев, как главный столп режима, принимал гостей.       Фло разбудила её ни свет ни заря. Шторы взвились вверх с таким резким шорохом, что Гермиона подскочила на кровати. Если бы не вечный сепийный полумрак поместья, она бы зажмурилась до боли в глазах.       — Уже утро? — Губы волшебницы еле ворочались.       — Уже опаздываем! Сегодня такая загруженность, не время спать и валяться. Иначе вызовешь гнев хозяйки.       Гермиона едва сдержала горькую усмешку. Как будто она могла сделать хоть что-то, чтобы этот гнев не вызвать. Он висел в воздухе задолго до её пробуждения.       Голова рухнула обратно на подушку — всего на секунду.       Руки сами вытянулись над головой, натянулись, как спицы, до хруста в суставах. Порыв не взбеситься от своего положения, не закричать, не вцепиться зубами в наволочку. Она протёрла лицо ладонями и встала. Как солдат. Без лишних мыслей.       Поместье к вечеру заполонили голосами. Служанки носились по коридорам, и Фло, как заведённая, металась от кухни к гостиной, проверяя каждую деталь. Камины раскрывались один за другим, готовые принять тёмную знать.       Гермиона натянула косынку — туго, как учили, — и заправила непокорную прядь так глубоко, чтобы никто и никогда не увидел, не узнал.        Пальцы замерли на ткани, разглаживая складки. Она врала себе, будто прячется только из страха. Но где-то под рёбрами, тонко и опасно, теплилась надежда: а вдруг среди всех этих людей найдётся кто-то, кого она помнит?       Кто-то, кто знает хоть что-то из прошлого? Кто-то, кто поможет ей выбраться?       Она одёрнула фартук. Пальцы ещё раз прошлись по косынке, упорядочивая её с почти ритуальной тщательностью.       Новый день. Он должен принести хоть что-то стоящее. Хоть какую-то отмычку. Хоть какой-то шанс.       И Гермиона шагнула за порог своей каморки — в гудящий улей чужого праздника. Вечер принёс куда больше гостей, чем она ожидала.       Поместье дышало чужими голосами, звоном бокалов и шорохом мантий. Гермиона прислуживала — бесшумной тенью скользила между гостями, кланялась, когда требовалось, и чувствовала, как взгляды проходят сквозь неё.       Она расхаживала с подносом, стиснув зубы, и старалась не задеть никого. Особенно Гойла и Нотта, что, к счастью, тоже её не замечали. Маленькая милость в этом море унижений.       И всё же мысли не отпускали. Как Малфой смог вернуть расположение сынков Пожирателей? Особенно Нотта-старшего и его сына. Она помнила из рассказов Гарри: Нотты возненавидели Люциуса за его унизительное ползанье у ног Министерства после смерти Реддла.       За то, что Малфой-старший, в отличие от Нотта, не оказался в тюрьме. Уж что-что, а лобызать и заискивать Люциус умел куда лучше, чем от отца Теодора.       Гермиона замерла у колонны, придерживая поднос с пустыми бокалами. Взгляд её снова нашёл его.       Драко Малфоя, который легко, почти лениво перемещался среди гостей, и каждое его движение дышало властью. И перед глазами в который раз всплыло другое.       Она помнила, как Малфоев буквально плевали тогда после победы. Считали трусом и предателем. Люциус, пытавшийся усидеть на двух стульях, получил красную тряпку и для своих, и для чужих. Их перестали принимать. Что в своём мире, что в чужом. Двери захлопнулись перед ними с обеих сторон.       И Драко досталось больше всех: он был сыном человека, предавшего всех по очереди. Гермиона помнила, как Нотт с Гойлом прохода ему не давали.       Даже те, кто раньше заискивал перед ним, в школе скалились в спину. Однажды в коридоре школы она видела это своими глазами — двое его бывших дружков прижали его к стене, прожигая презрением.       Тогда она ускорила шаг, не желая вмешиваться. А вечером за ужином Джинни хохотала: «Так ему и надо! Малфой теперь на том же положении, что и те, кого презирал когда-то. Пусть прочувствует».       Гермиона не смеялась. Даже когда враг был повержен, она не умела радоваться чужому унижению.       Она сжала поднос сильнее, возвращаясь в настоящее. Сейчас, видя, как он скользит сквозь толпу — чужой, холодный, до жути знакомый, — она понимала: нет. Всё это было планом.       Продуманным до мелочей. Притвориться полумёртвым, чтобы в конечном счёте накинуться и победить. Бузинная палочка — не просто оружие. Это был символ. Возвращение статуса. Теперь Малфой больше ни перед кем не склоняет головы. Теперь головы склоняют перед ним.       Гермиона смотрела на него. На этого нового, незнакомого Драко, и не могла ответить себе на самый страшный вопрос: а был ли вообще тот, другой? Или она сама выдумала его, когда отчаянно верила что он помог им победить Темного Лорда.       — Эй, грязнокровка!       Голос Родольфуса прорезал музыкальный гул, как нож режет сало. Гермиона замерла, стиснув поднос, и обернулась. Лестрейндж скалился, подзывая её одним пальцем.       Она подошла, ещё не понимая, зачем её зовут. Он ткнул пальцем вниз — на свой лакированный, заострённый ботинок, по которому растеклась раздавленная клубника, что упала с канапе. Ярко-красная, как свежая рана, она стекала по чёрной коже на пол.       Внутри у Гермионы всё свернулось, как кислое молоко. Она с усилием сглотнула. Он мог убрать это заклинанием. Одним взмахом палочки. Но ему было куда приятнее видеть, как она станет ползать.       Под аккомпанемент живой музыки. Всех арф, флейт и даже чей-то приглушённый смех, она опустилась на колени. Достала тряпку.       Провела по ботинку медленно, тщательно, стирая клубнику до блеска. Чувствовала, как горят щёки под косынкой, как пульсирует в висках. Когда закончила, Лестрейндж тряхнул ногой, стряхивая невидимый песок, и Гермиона уже начала вставать, чтобы скрыться, затеряться среди гостей, как услышала голос. Старческий. Козлячий. До дрожи знакомый.       — Мисс Грейнджер! Какая встреча. Не думал, что увижу вас здесь и при таких обстоятельствах.       Она замерла. Этот голос она узнала бы из тысячи. Мистер Амброуз Доус. Бывши глава Комитета по регулированию магических существ при Визенгамоте. Теперь на пенсии.       Консерватор до мозга костей, старый друг чистокровных семей, человек, который годами блокировал каждый её законопроект. Он требовал бесконечных экспертиз, затягивал слушания, отклонял инициативы по освобождению эльфов, и каждое его «я рекомендую воздержаться» на заседании звучало для неё как приговор.       Он не кричал, не оскорблял — он действовал тихо, методично, как удавка, затягивающаяся на горле всех её реформ.       Теперь он стоял перед ней. Такое же маленький, высохший, в старомодном сюртуке и с моноклем на цепочке и смотрел сверху вниз с той же снисходительной улыбочкой, что сводила её с ума все те годы.       — Не ожидал, — повторил он, покачивая головой, и наклонился ближе, будто рассматривал диковинный экспонат. — Та самая Гермиона Грейнджер, что сотрясала Визенгамот своими речами о правах эльфов и… кентавров, если не ошибаюсь? А теперь вытирает ботинки. Поистине, пути Мерлина неисповедимы.       Гермиона согнула палец под тряпкой, выворачивая его в суставе до боли, до белых костяшек. Только лишь бы заглушить поток брани, что рвался изнутри. Особенно теперь, когда она знала: этот маг с огромной радостью ломал всё, что она строила с таким трудом. Каждую поправку. Каждую реформу. Каждый её бессонный час. Но все это было в прошлом.              — Полагаю, теперь вопрос закрыт? — ухмыльнулся Доус.              Его гоблинский нос подёргивался от едва сдерживаемого смеха, когда он переглянулся с Лестрейнджу. Два старых друга — один в сюртуке, другой в мантии Пожирателя, — оба грелись в лучах её унижения.              — Что вы тут делаете? Я думал, вы погибли?       Лестрейндж вдруг решил, что будет отвечать за неё, как её доверенное лицо. Он качнулся на каблуках, поигрывая бокалом.              — Драко отыскал её где-то. Она пряталась в своём мире маглов.              — Это любопытно, — протянул Доус, и в голосе его зазвенел интерес энтомолога, нашедшего редкое насекомое. — Что же вы, мисс Грейнджер…              — Грязнокровка, — хрюкнул Родольфус, поправляя его с той же интонацией, с какой поправляют забытое обращение к лакею.              Доус даже не поморщился. Лишь чуть склонил голову, принимая поправку, и продолжил:              — Впрочем, это уже не важно. Вы, мисс Грейнджер, — он выделил имя нарочито вежливо, игнорируя фырканье Лестрейнджа, что уже потерял интерес и приложился к виски, — так отчаянно боролись за чужие права и по итогу потеряли свои.              Гермиона обвела глазами комнату, силясь сохранить душевное равновесие. Но, видит Моргана, она пыталась. Каждый мускул лица держался из последних сил.              — Почему вы не остались в своём мире, который хотели навязать нам? — продолжал маг, и каждое слово сочилось ядом. — Думаю, вам самое место именно там. Впрочем, я говорил вам это ещё в первую нашу встречу. Когда вы решили, что можете ломать и переделывать то, что я и мои предки строили столетиями. Решили: если в вашем мире подобное прощается, то в моём — тоже пройдёт? Но вы были куда умнее, ведь так, юная леди? Так что нужно было послушать меня и не лезть к нам.              Он поправил монокль наслаждаясь моментом.              — Или когда на вас совершили покушение, а вы всё равно решили, что будете стоять до конца? Может надо было тогда подумать что это был звоночек, что бы все прекратить? Может тогда вы были бы в безопасности? И за это я вас поздравляю. Вы нашли то, что хотели.              Последнее слово, конечно, вышло откровенной издевкой.              — Покушение… — эхом повторила она.              Гермиона чуть поворошила память, как ворошат обломки кораблекрушения. В надежде найти хоть что-то целое. Но там было пусто. Амброуз Доус. Её проект. Она помнила только тот день. Слушание её проекта и то, что смогла отстоять его у этого человека, но как и когда — память не сохранила.              Еще помнила головокружение после. И рука коллеги, что успела схватить её, чтобы она не рухнула в кабинете. Больше — ничего.              Даже если этот разговор был ей омерзителен, она всё же могла поворошить потерянное и найти хоть что-то. Ещё один осколок: с трудом, будто вытягивая его.              Тогда, в самом начале переворотов, когда мир только начинал трещать по швам, кто-то хотел навредить ей. За то, кто она есть. За то, куда рвётся, сметая таких, как Амброуз Доус, и меняя их выверенный веками порядок. Им не нравилось это, и они пытались сломать её.              Но тогда ей всё казалось пустяком. Она не могла остановиться — считала, что за ней сила. Что Гарри, Рон и все, кто когда-то спас мир, выковали ей броню, способную выдержать любой удар.              Теперь же, стоя у колонны с замызганной тряпкой в руках, она видела: брони не было.       Была лишь иллюзия защищённости. И впервые ощутила, какой легкомысленной, какой пугающе наивной она была, считая, что всё осталось позади. Возможно, именно это их и погубило. Эта вера в то, что худшее уже не повторится.       Нарцисса возникла бесшумно, словно материализовалась из самого воздуха. Скользнула к ним с бокалом вина и улыбкой из прямых, плотно сжатых губ.              — О, мистер Доус, я только вас и искала.              Старик приложился засушенными губами к её бледной руке, и Гермиона заметила то, чего не увидел бы никто: на долю секунды, пока его рот касался её кожи, Нарцисса чуть дрогнула.              Едва заметно, лишь уголком губ, будто прикосновение обожгло её. Но тут же вернула прежнюю маску. Гермиона даже поймала себя на мысли — если отбросить жестокость, Нарцисса не обладала той мощью, что держали в руках мужчины-маги, но и без палочки умудрялась править этим залом.              — Прошу за мной, остальные уже в той части зала. Вы прибыли без жены мистер Доус?              — Да, миссис Малфой, она прихворала.              Они утекли куда-то ближе к центру гостиной, где гости похохатывали и звенели бокалами. А Гермиона рванулась прочь.              Фло указаний не давала, да и саму её нигде не было видно, и потому Гермиона просто решила — с неё хватит.       Она дала дёру по северному коридору, туда, где густой воздух праздника рассасывался в тишине, чтобы хоть на секунду не слышать этого гула, этого смеха, этого бесконечного звона. Пока колыхание праздника не закончится. Пока её снова не найдут и не прикажут прислуживать.              В северной части поместья было тихо. Так тихо, что звон бокалов и смех гостей, оставшиеся где-то позади, казались теперь звуками из другого мира.       Гермиона затворила за собой дверь в длинный коридор. Впервые — сама. Порой ей казалось, что двери в этом доме заколдованы вечно закрываться. Она попадала из комнаты в комнату, и всякий раз за спиной слышался этот тонкий, почти мышиный писк дверных петель.       Поначалу она вздрагивала, поджимая пальцы на ногах, и сердце замирало. Ей чудилось, что дверь заперлась навсегда. Но нет. Пока открывалось. Пока выпускало.       Однако страх, что однажды этого не произойдёт, натягивал нервы до предела.       Сейчас она вышла в пустой коридор и даже позволила себе пару раз проскакать по широким плиткам пола, как в детстве по классикам. Плитка — светлая, плитка — тёмная. Прыг. Прыг. Весь дом был занят пиршеством, и она ощущала себя забытой игрушкой. Забытой и от этого почти свободной.       Она прошлась ещё немного, наслаждаясь тишиной, пока за спиной не послышался шорох.       Всё повторилось. Как в тот день, когда Малфой похитил её из переулка Лондона: те же шаги — тихие, осторожные, как скребки мыши под полом.       Гермиона замедлила шаг, кровь загудела в ушах. Глаза её тут же зацепились за вазу на комоде. Такую тяжёлую, мраморную, с острым краем. Она уже не думала о том, кто и что преследует её или от какой опасности нужно бежать. Первым делом — что схватить, чтобы оборониться. Палочки не было, магия не отзывалась. Оставались подручные средства.       Под рёбрами зачесалось, что за спиной кто-то есть. Тёмный. Тот, кто искал встречи. И явно не для того, чтобы говорить.       Пальцы сжались на холодном мраморе вазы.       Или она так привыкла искать везде подвох, что уже не верила: кто-то может помочь? Может, это просто прислуга. А может — нет. В этом доме лучше перебдеть, чем умереть. И она замерла, готовая обернуться.       Когда фигура метнулась к ней из тени, Гермиона не успела вскрикнуть. Только воздух вышибло из лёгких. Чужие пальцы сомкнулись на запястье: жёсткие, и рванули за собой с неожиданной силой. Она увидела лишь, как Регулус Блэк притягивает свободную руку к своим губам.       — Тише.       Но она не поняла его мотивов. Тело сработало быстрее разума, обожжённое инстинктом, выученным за месяцы плена. Она натянула руку и вырываясь. Косынка соскользнула, волосы рассыпались по плечам, но она не заметила. Зато заметила палочку, взметнувшуюся в его пальцах дугой. Вбок, прочь, выталкивая его из своего пространства.       Рука сама нашла вазу на комоде. Тяжёлая. Мраморная. С острым краем.       Она подхватила её и замахнулась, целясь в голову. Но Регулус уже что-то прошипел, резко, отрывисто, и его защита среагировала быстрее. Ваза вылетела из её пальцев, впечаталась в дальнюю стену и разлетелась на мелкие осколки. Грохот прокатился по коридору, заметался эхом между сводами.       Регулус затушевался, отступив на полшага. И этого хватило.       Гермиона толкнулась от него и рванулась за угол, ничего не видя перед собой, и почти въехала носом прямо в грудную клетку Малфоя.       Драко опешил, но руки среагировали мгновенно. Они ухватили её за плечи, не давая упасть. Она вскинула голову, тяжело дыша. Косынка болталась на спутанных кончиках волос, плечи вздымались, как после долгого бега, а в глазах ещё плескался адреналин.       — Куда ты несёшься? — Серые глаза пробежались по её лицу, по волосам, по сбитой набок косынке. Голос прозвучал резче, чем он хотел. — За тобой кто-то гнался?       Она вдохнула. Выдохнула. И в его вопросе, в этом «кто-то», вдруг прочитала то, чего не замечала раньше.       Что если, он предполагал, что рано или поздно кто-то из населявших дом тёмных магов захочет утащить, прибить, отыграться на ней. Грязнокровке, что сидит в печёнках у каждого. Что теперь у него.       Именно сейчас, под гранитом страха, её осенило. Вот почему Малфой не заявил о ней в «Пророке», не объявил о поимке преступницы. Может, он боялся, что найдутся те, кто захочет придавить её раньше, чем он сам решит, что с ней делать. Может, он её не прятал от мира, а прятал от них.       Мысль обожгла, но она не успела её обдумать. Позади снова послышался шорох, и пальцы Драко на её плечах сжались чуть крепче. Не от боли — от решимости. Он тоже что-то услышал.       — Ты отвечать будешь? Откуда ты бежала?              Гермиона вполоборота уже видела: за спиной никого. Тень исчезла, растворилась в складках гобелена, будто её и не было. Но сердце всё ещё колотилось под самым горлом, а в голове бился рой вопросов.              Что за заклинание хотел применить Блэк? Почему он уже который раз нападает на неё? Какое прошлое их объединяет и почему он — если хочет поговорить — не может просто прийти и заговорить?       Или разговора не будет, и Регулус, как и все, кто носит отличительный знак Тёмного круга, хочет лишь поквитаться с ней, схватить за шею и повозить по грязи.              Она перевела дыхание.              — Нет. Не бежала я, тебе показалось.              — Точно? И почему ты шляешься тут одна?              — Я уронила вазу и я шла на кухню.              — Какую вазу?              Гермиона наконец развернулась всем телом, но он всё ещё держал её за плечи, будто боялся: отпустит — и она упадёт. И правда. Вазы на комоде не было.       Как и осколков на полу. Она нахмурилась: разбитая ваза должна была лежать здесь же, на плитке. Не из-за шума ли Малфой примчался? Или Регулус скрыл улики?              — Никакую, — огрызнулась она, но заметила, как перекосились брови мага, и тут же осеклась. — Мне плохо. — Она выдохнула, опуская плечи. — Чувствую себя плохо.              Конечно, это был выстрел вхолостую. Лишь бы наконец спрятаться в свою каморку, забиться в постель, укрыться с головой от этого дня. Малфой снова оглядел её, но теперь без подозрения. Скорее с холодным, оценивающим согласием.              — Тогда какого чёрта ты шляешься? Иди в постель.              Она чуть сощурилась. Новая ставка в этой рисковой партии. Проверка. Сама не заметила, как подалась к нему ближе к грудную клетке лбом, вдохнув запах его мантии.              — Фло приказала мне работать.              — А я приказал — спать. Всё. Иди.              Она подняла голову и посмотрела на него исподлобья. На один короткий миг всё, что случилось с ней за эти часы — и всего за мгновение до его появления, — смешалось в вязкий кисель страха и облегчения. Он нашёл её. Удачно. Или нет. Что было бы, не появись он здесь?              Она не заметила, как прижалась лбом к твёрдой груди. Драко опешил. Замер, даже не сделав попытки оторвать её от себя. Не прорычал, как в школе, не отдёрнулся, как от грязи. Она сама не знала, о чём думала. Главное — порыв был такой сумасбродный, что ей уже было плевать.              Или просто его клыки оказались привычней неизвестных.              — Иди, — повторил он глуше.       И рука его, до сих пор сжимавшая её плечо, чуть ослабила хватку. Не отпустила. Но и не держала больше.              

***

      Гермиона вернулась к себе. Дверь затворилась мягко, отсекая гул праздника, и тишина обрушилась на плечи, как холодное одеяло. Ей захотелось заползти на узкую жёрдочку подоконника, поджать ноги под юбку и пересчитать только начавшие проступать на стекле узоры. Морозные и колючие.        Она не водила пальцем, а стучала, будто отбивала шифр. Тук. Тук-тук. Словно пыталась достучаться до себя.              Что Регулусу нужно от неё? И почему, чёрт его дери, Малфой всегда оказывается рядом, когда его не просят? Словно следит за ней.              Хотя это глупости — ему не нужно следить, она и так у него как на ладони. Но именно этот вечер показал: Блэк не просто узнал её. Он хотел поговорить? Или добить? Она ведь вообще о нём ничего не знает.              В памяти всплыл обрывок болтовни не замолкающей служанки, да ещё случайная фраза, брошенная кем-то из гостей. Регулус Блэк был выпущен, когда начался переворот, и, как немногие другие, удачно поймал волну, влившись в ряды революционеров. Но главное было не это.              Главное — в ночь, когда напали на Гриммо, никто не взламывал дом. Ходят слухи, что туда вошли как к себе домой. Как тот, кого не просто ждали — считали своим.              Гермиона помнила, как цеплялась за обрывки расследования убийства. Тех крох, что ещё позволялось вести, пока власть окончательно не перешла в руки Пожирателей. А после все документы свернули, прикрыли, захоронили в архивах. Но она не могла ни знать наверняка, ни верить. Потому что не помнила.              Кто вошёл? Правда ли, что Пожирателей пустили? И этот Регулус…              Сириус перед смертью — пусть неохотно, сквозь зубы — обмолвился: если бы Регулус был на свободе, он был бы на их стороне. На стороне Ордена. Но это лишь предположения. Ведь она его не знала. Или всё же знала?              Пальцы замерли на стекле. Она обсасывала новые знания, не имея права строить расследование, не имея ни одной улики. Однажды она даже подумала: а что, если это она впустила Пожирателей? По глупости? Или намеренно? Кто знает?               Мозг судорожно метался между провалами в памяти и сплетнями, между чувством вины и инстинктом самосохранения.              Но в эту чушь. Что она сбежала, спасая себя, бросив своих,а такое она не поверит никогда. Она не предатель. Не могла им быть. Но память молчала, а слухи шипели, как змеи в траве.              И где-то в этой тишине, под стук пальцев по стеклу, зрело понимание: Регулус знает больше. И она должна узнать, что именно.              Она решила: если подвернётся возможность — она не станет кричать. Не станет вырываться. Соберёт всю свою волю в кулак, прикусит язык и попытается построить с ним контакт. Хотя бы выслушать. Хотя бы понять, что Регулусу нужно от неё на самом деле.              Но Блэк не часто бывал в доме. Да и вообще складывалось впечатление, что в отличие от Родольфуса Лестрейнджа, которого принимали как родного, он не был здесь желанным гостем. Возможно, на нём всё ещё висело клеймо брата-предателя. Чужак. Тот, кого терпят, но не привечают. Такого Малфои не пустят за свой стол по-настоящему.              Расспрашивать Драко — свидетеля убийств в ту кровавую ночь — она не осмелилась.        Слишком хорошо помнила, чем заканчиваются расспросы: потоком грязи, который поднимался в ответ, как ядовитый ил со дна, и гневом, что вспыхивал быстрее, чем она успевала закрыть рот.              Она не хотела этого. Да и он давал ей только то, что ей «положено» слышать, — не больше. Будто сам контролировал каждую крупицу правды, которую она могла получить.              Но одно она у него всё же уловила. Однажды, когда он был в особенно скверном настроении — или, наоборот, в слишком хорошем, — Малфой, хвастаясь, бросил: он вошёл в квартиру беспрепятственно.       Не взламывал, не пробивал защиту. Просто вошёл, как тот, кто наконец смог разворошить гнездо. Особенно когда в руках была Бузинная палочка.       Но как он узнал куда идти? Гермиона прокручивала этот момент снова и снова, застряв на нём, как заноза под ногтем.              Во время войны квартира была под Фиделиусом. Их не могли найти. Тогда — не могли. А теперь — нашли. Как? У Малфоя был один ответ — единственный, который он соизволил бросить ей с холодной усмешкой, прежде чем размашисто исчезнуть в камине:              — Знал, я всегда знал где вы прятались.              Гермиона осталась стоять посреди коридора, глядя на гаснущее зелёное пламя.              Или кто-то, кого они сами впустили в дом, — как друг, как свой, — открыл дверь Пожирателям?                     

***

      Именно покушение. То самое, о котором с гадкой ухмылкой напомнил червяк Доус, — погнало её на чердак. Ей нужно было найти доказательства. Следы. Хоть что-то, что свяжет прошлое с настоящим.       Старые газеты обнаружились в покосившемся шкафу, в самом дальнем углу, куда, казалось, не ступала нога хозяев десятилетиями. Тяжёлые, перемотанные бичёвкой охапки пожелтевшей бумаги пахли пылью, плесенью и временем.       Гермиона поднялась сюда, едва Фло отпустила её на обеденный час, и теперь сидела прямо на полу, поджав под себя ноги, и перебирала страницы одну за другой.       Она помнила то время. Смутно, обрывочно. Амнезия, вызванная ударом головы, сожрала целые куски памяти. Но она помнила.       Магическая Британия тогда напоминала растревоженный улей. После смерти Тёмного Лорда мир не наступил — наступило затишье перед бурей.       Старая гвардия, те, кто держался за «истоки» и «традиции», не собирались сдаваться. Они ушли в подполье, в тень, но оттуда тянули свои щупальца во все министерства, во все отделы.       Гермиона помнила заголовки, кричавшие о покушении на Кингсли Бруствера. Первое он пережил. Второе — тоже. А третье — не смог.       И его смерть стала той искрой, от которой воздух наполнился гарью. На улицах стало неспокойно.       Министерство лихорадило: каждый день приносил новости о пропавших без вести, об убитых прямо в своих кабинетах, о подмётных письмах с угрозами. Отряды авроров не справлялись — их ряды редели так же стремительно, как и ряды тех, кто выступал за новый порядок.       Её проекты, её реформы, все лишь разжигало еще больше бунта. Сама она как маглорождённая, посмевшая указывать чистокровным, как им жить, — были как красная тряпка.        Газеты писали о ней то с восхищением, то с нескрываемой ненавистью.       «Выскочка», «грязнокровка у руля», «позор Визенгамота» — эти заголовки она помнила наизусть. И чем выше взлетал её рейтинг, чем больше голосов набирала её партия, тем яростнее становились нападки.       Покушение случилось прямо в Министерстве. Она помнила боль в груди — острую, разрывающую, — и удар головой о каменный пол.       Помнила, как Ромильда, её коллега, едва успела подхватить её, не давая рухнуть лицом вниз. А дальше была темнота. Провал. Воспоминание обрезано, как ножницами, но она знала: кто-то из «старых устоев» не смог стерпеть её успеха.       Кто-то, кто до сих пор верил, что место грязнокровки — не в Министерстве, а под ним.       Она прокашлялась, когда пыль с очередной стопки забила лёгкие. Пальцы дрожали, перебирая слипшиеся от сырости страницы. Где-то здесь, среди этого бумажного кладбища, должна быть статья. О том, как всё было на самом деле. О том, кто стоял за покушением. И, возможно, о том, кто до сих пор хочет её смерти.       Гермиона перевернула еще одну страницу, чувствуя, как пыль оседает на языке.       Она сидела на полу чердака, поджав под себя ноги, и перебирала газеты, сложенные неровными стопками. Некоторые слиплись от сырости так, что их приходилось буквально отдирать друг от друга. Она искала статью.       Ту самую, которую помнила обрывками: «Покушение на сотрудницу Министерства», «Грейнджер госпитализирована», «Виновные не найдены».              Виновные не найдены.              Эта фраза повторялась из номера в номер, менялись только имена жертв и даты. За год до её собственного покушения — Кингсли. За полгода — двое её коллег из отдела. Ещё раньше — аврор, с которым она однажды пересеклась в лифте.       Теперь она понимала: это была не череда случайностей и не одиночка-фанатик. Это была охота. Системная, продуманная.              Даже если память услужливо подсовывала лицо Амброуза Доуса — его брезгливо поджатые губы, его мышиные глазки, — указывать пальцем на одного было бы ошибкой.        Да, она разнесла его на том заседании, и он ушёл с багровым лицом, сжимая свой дурацкий монокль так, что тот треснул. Но действовал ли он в одиночку и мог бы совершить покушение на нее? Вряд ли.              Такие, как Доус, не марают рук сами. Они дают деньги, предоставляют информацию, прикрывают тылы. А грязную работу делают другие.              Она отложила очередной номер и потёрла переносицу.              Ни одна живая душа так и не ответила за то, что с ней случилось. И, что ещё хуже, она сама была виновата в своей слепоте. Она думала тогда, что после смерти Волдеморта всё изменилось.              Что мир, который они строили с таким трудом, больше никогда не скатится обратно в пропасть. Но Тёмный Лорд был лишь верхушкой гнилого дерева. Корни остались нетронутыми.               И пока она со своей командой проталкивала законы и реформы, в кабинетах этажом выше сидели те, кто десятилетиями поддерживал идеи чистокровного превосходства.       Они носили дорогие мантии, а не чёрные балахоны, и улыбались, пожимая ей руку на заседаниях. Но их взгляды, провожавшие её в коридорах Министерства, были холоднее, чем любое Непростительное.              Теперь это казалось очевидным.              После смерти Лорда ничего не изменилось. Просто на сцену вышла другая сила. Силаа, которую никто не знал в лицо. Она не носила масок, не собиралась на шабаши, не клеймила руки. Она действовала тише и оттого страшнее. И её щупальца тянулись куда дальше, чем Гермиона могла вообразить.              И вот она. Газета. Даже не одна. Девушка схватила их, чувствуя, как сухая бумага крошится под пальцами, и принялась лихорадочно перелистывать.       Ей нужно было просто взглянуть на себя — ту, прежнюю. Будто так она могла окунуться во что-то забытое и приятное, просто напомнить себе, кто она и кем была.              Дата совпадала. Тот самый год. Тот самый день, когда случилось покушение. Она поднесла газету ближе к глазам, и лицо её искривилось.              — Какого чёрта?              Газета была смыта. Будто на неё вылили чернила, а потом растёрли.              Вся, целиком. Лицо на фотографии превратилось в бесформенное пятно, а заголовок — в нечитаемую полосу, словно кто-то методично закрасил каждое слово. Она моргнула, надеясь, что это просто муть в глазах, но нет. Пятна не исчезали.              Тогда она принялась судорожно перебирать остальные газеты, одну за другой, и вскоре нашла ещё несколько таких же.       Не все выпуски, но те, что были напечатаны позднее пяти лет назад, — с того самого дня, когда убили Гарри и всё запустилось окончательно. Будто вырезанные статьи. Будто хирургически удалённые куски памяти.              — Так вот о чём говорила Фло…              Всё встало на свои места с болезненным ударом под дых. Именно об этом и обмолвилась тогда старая служанка. Пока Гермиона отсутствовала в магическом мире.              О том, что всегда происходит при переворотах. Новая власть методично уничтожала любое упоминание о прошлом. Полностью.       Лишала народ прошлого — того, куда они хотели бы вернуться, — и оставляла лишь будущее, которое навязывали и приказывали принять.       Смытые газеты были доказательством: её, лицо героя — как и лица Гарри, Рона, всех членов Ордена — веру и надежду, что они подарили миру, просто вырезали. Как по контуру ножницами. Как аппендикс, который сочли ненужным.              Теперь любая газета из прошлого, где фигурировала она или кто-то ещё из их круга, попросту не существовала. Типичное правило подобного режима.              Гермиона откинула газету и тяжело, почти безвольно уволилась на дощатый пол.        Глаза закрылись, и веки стали свинцовыми. Она накрыла лицо смятой страницей. Холодной страницей, что так старательно скрывала её прошлое. Сквозь бумагу не проникал свет, и она лежала в этой рукотворной темноте, чувствуя, как чернильная пыль оседает на губах.              Она даже себя увидеть не может. Ничего. Ни единой строчки, которая напомнила бы ей о той, прежней Гермионе, которая была свободна. Которая имела право голоса. Которая существовала.              Где-то внизу снова хлопнула дверь, и по дому прокатился гул. А здесь, на чердаке, было так тихо, что она слышала только собственное дыхание и шелест пыли, оседающей на мёртвые газеты.