Часть 16

      В гостиной, под шуршание тяжёлого гобелена над камином. Того самого, где безмолвно взирал покойный Люциус, с мягким хлопком аппарации возникли две фигуры.       Драко и Родольфус ввалились в пространство, едва не снеся плечом напольную вазу, и воздух тут же взорвался их общим, раскатистым смехом. Пахло от них морозной улицей, сырой землёй и остатками боевой магии.       Старший волшебник по-отечески хлопнул парня по плечу и задержал широкую, грубую ладонь на нём.       — Ты молодец, парень. Я думал, меня там располосуют.       Драко принял похвалу с коротким, благодарным кивком и поправил распоротый рукав куртки, которая ещё хранила запах боя. Все еще едкий, металлический, замешанный на адреналине.       — Это как в квиддиче: я отдаю пас — ты принимаешь. Я думал, ты понял, когда я отправил тебе того кровососа.       — Не успел, — Родольфус усмехнулся и хлопнул себя по груди, — старость даёт о себе знать. Доживёшь до моих лет, то поймёшь, — темный маг перевёл дух и уже мягче добавил, — Но ты быстро учишься. Знаешь… порой я жалею, что ты не мой сын. Особенно теперь.       Последние слова прозвучали как-то слишком громко в наступившей вдруг тишине.        Шорох портрета над камином затих. Даже пламя свечей замерло. Драко на мгновение ощутил, как отяжелел язык. Просто глупые слова отцовского принятия, гордости. Но они осели в нём где-то глубоко внутри, там, где с детства зияла пустота, которую никогда не заполнял родной отец.       Он вдруг поймал себя на мысли, что даже не помнит, чтобы отец хоть раз говорил ему такое.       Ни разу. Только холодные оценки, сухие наставления, разочарованные взгляды. А здесь — этот грубый, жестокий, но открытый в своей похвале человек, который не умел иначе. И его слова звучали почти как отцовское благословение, которого Драко никогда не получал.       — Я тебе давно говорил: всё веселье ты пропускаешь, высиживая в своём кабинете, — прогрохотал Лестрейндж, сбрасывая на спинку кресла тяжёлую мантию.       — Не все сходят с ума по беготне и запаху крови, — отозвался Драко, стягивая распоротую куртку, — но сегодняшний день и правда помог размять затёкшие кости.       — А я о чём! — Родольфус торжествующе вскинул руку с палочкой, указывая на него. — Наконец-то я выудил тебя. Вот мы и повеселились по-настоящему. По-мужски.       Он не договорил, подошёл к бару, вырезанному в виде драконьей пасти, и плеснул себе виски. Сделал глоток, причмокнул и вдруг заговорил. Но уже не с азартом, а с какой-то вязкой, убеждённой тягучестью, словно читал лекцию, которую вынашивал годами.       — Понимаешь, вампиры, оборотни и прочая нечисть должны знать своё место. Жить в резервациях, платить дань, не сметь поднимать голову.       Он сделал ещё глоток и вытер губы тыльной стороной ладони.       — Они паразиты. Они не создают ничего — только потребляют. Нашу кровь, нашу магию, наши ресурсы. Ты посмотри на них: живут веками, плодятся, охотятся. А что толку? Что они дали магическому миру? Только грязь. Только страх. Мы — высшие существа, Драко. И наша обязанность — не сосуществовать с ними, а править. Жёстко. Без церемоний.       Родольфус развернулся к нему всем корпусом, и в его глазах блеснул тот самый огонь, что когда-то зажигал его в рядах Пожирателей.       — Сегодня мы поставили на место жалкую горстку вампиров. А завтра мы поставим на место всех, кто забыл, кто здесь истинные хозяева. Кровососы будут знать своё место. Оборотни — своё. Предатели крови — своё. Потому что порядок держится не на договорах, а на страхе. На том страхе, который мы с тобой посеяли сегодня. И который, я надеюсь, ты будешь сеять дальше. Не из кабинета, а с палочкой в руке. Как мужчина. Как Малфой.       Драко молчал, слушая, как последние слова растворяются в потрескивании камина. Он не ответил сразу. Только поднял бокал коротким, почти незаметным жестом — и задержал его на весу. Потом, медленно, словно пробуя мысль на вкус, сделал два размеренных шага назад и отставил бокал на каминную полку.              — Что, если не угнетать их?       Вопрос Драко прозвучал ровно, без вызова, но с той особенной, ещё не окрепшей твёрдостью, которая появляется у человека, впервые озвучивающего то, что зрело внутри давно.              Родольфус замер с бокалом у рта, но слушал продолжение речи молодого волшебника.              — Вампиры. Оборотни. Те, кого мы привыкли загонять в резервации и держать на цепи, — продолжил Драко, глядя в огонь. — Они столетиями были устрашающей расой. Быстрее нас. Сильнее. И всё, чего мы добились вечной войной, это взаимное истребление. Мы тратим силы, чтобы держать их в страхе. А они — чтобы выжить. Это бесконечный круг, и в нём нет победителя. Только потери. Только грязь. Только кровь на наших мантиях.              Он повернулся к Лестрейнджу. В лице его не было ни юношеской горячности, ни наивных иллюзий. Только усталость от войны, которой он не объявлял, но которую вёл.              — Что, если попытаться иначе? Дать им то, чего они требуют: место, право голоса, гарантии безопасности. Не из милости — из расчёта. Они перестанут убивать наших — мы перестанем охотиться на них. Ты сам сказал: нам нужен порядок. Но порядок держится не только на страхе. Иногда он держится на выгоде. На взаимной выгоде, при которой воевать становится просто невыгодно.              Драко помолчал, дав тишине вобрать его слова, но все же продолжал.              — Я не говорю о равенстве, Родольфус. Я говорю о мире, который стоит дешевле, чем бесконечная бойня.              — Страх, мальчик мой, вот что помогает держать их в узде. Не будет страха — не будет порядка. Это истина.              Волшебник старше потёр подбородок, и сухой шелест щетины под его пальцами прозвучал в тишине как отрезвляющий шёпот. Драко словно очнулся. Слова Лестрейнджа вернули его в знакомую колею — ту, где не было места чужим идеям, а только выверенной, прожжённой годами жестокости.       — По мне, так чушь собачья. Послушай меня: я живу куда дольше тебя, — обратился колдун к Драко.              Родольфус не спорил — он знал. И это знание весило больше любых аргументов.              Драко потянулся к бокалу и сделал глубокий глоток — жгучий, обжигающий, — будто хотел заглушить остаточное оглушение после той вспышки, что он послал в вампира. В висках ещё гудело, перед глазами всё ещё стоял образ: оскаленная пасть, распоротый воздух, крик, оборвавшийся на полуноте. Он медленно опустил бокал на каминную полку.              Драко молчал долго. Так долго, что в тишине гостиной стало слышно, как потрескивают дрова в камине и как ветер бьётся в окна. Родольфус говорил, и слова его лились привычно, словно заклинание, возвращающее Драко в тот мир, в котором он вырос.       В мир, где власть — не бремя, а право. Где милосердие — не добродетель, а слабость. Где он больше не был тем мальчишкой, что дрожал при мысли о Тёмном Лорде, вжимая голову в плечи.              Нет. Теперь он — Малфой. И этим всё сказано.       Теперь не его загоняют в угол — он сам прогибает мир под себя. Одно движение палочки и вампиры разбегаются, как крысы. Одно слово и Министерство склоняет голову. Так зачем ему сомневаться?       Зачем вспоминать ту, другую жизнь. Прошлое, где он был никто?       Сомнения отпали сами собой. Ну, в самом деле, разве вернётся он в тот период, когда трясся коленками боясь всего? Когда был пешкой, а не игроком? Нет. Он больше не жертва. Он — охотник.       — Возможно, ты прав, — произнёс Драко, салютуя бокалом, который услужливо подал ему Родольфус.       Но произнести это оказалось легче, чем поверить. Драко сделал ещё глоток.       — Чушь какая-то, — сказал он вслух, поморщившись. — Голова до сих пор раскалывается, вот всякий бред и лезет.       Он почти убедил себя, что это правда. Почти. Но когда он ставил бокал на стол, его пальцы дрогнули — совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы Родольфус заметил. И улыбнулся.       Драко перевёл это в шутку — почти ловко, почти убедительно. И, поразмыслив, взвешивая реальность, вдруг поймал себя на мысли, что слова Родольфуса — это то, что он сам вынашивал в себе годами.              И, поразмыслив, вдруг поймал себя на мысли, что слова Родольфуса были тем самым фундаментом, на котором он построил себя нынешнего.              Его дом снова внушал страх. Его дом снова уважали. И в этом была заслуга не реформ и не милосердия. Грубого страха, проверенного поколениями.              — Забудь, — коротко бросил Малфой, и в этом слове было больше приказа самому себе, чем собеседнику.              Он допил виски одним глотком. И почти сразу тишину разорвал всплеск ладоней и частый, возмущённый стук каблуков.              — Вот вы где! — Нарцисса, казалось, караулила их за углом. — Что это такое? Время — два часа ночи, а я даже не знаю, где вы! Моргана правая, да ещё в таком виде!       Она метнулась к сыну, впилась взглядом, ощупывая его лицо, плечи, распоротый рукав. Драко, стараясь придать себе непринуждённый вид, запахнул мантию поплотнее, но под прицелом материнских глаз это вышло почти по-мальчишески.              Нарцисса перевела взгляд на Родольфуса и зашипела, готовая обрушить на него всё своё праведное негодование. Но тот лишь допил бокал и поднял плечи почти до ушей.              — А что сразу я? Пора тебе напомнить, Нарцисса, что ему уже не двенадцать лет, — в его голосе звучала ленивая усмешка. — И я бы посмотрел, кто из нас в большей опасности, когда самая могущественная палочка не в моей руке.              Нарцисса дёрнулась к сыну, но Драко мягко отстранился и успокаивающе коснулся её запястья.              — Родольфус прав. Мы выследили тех вампиров и неплохо позабавились.              — Позабавились? — её голос взлетел до высокой, режущей ноты. — Идти к тварям вдвоём? О Мерлин, вы ещё и были вдвоём?              — Да, матушка. Только вдвоём против почти целого клана, — он горделиво похлопал по карману, где покоилась Бузинная палочка.              Но сейчас мать не убедил бы даже Воскрешающий камень.       Она всё ещё сверлила его взглядом, и в этом взгляде страх мешался с яростью. Драко учтиво погладил её по руке.              — Почему не сообщили куда отправитесь? — не унималась мать.              — Чтобы ты запретила? — угадал молодой маг, но скорее для её успокоения, чем из желания узнать ответ. — Тебе не о чем беспокоиться. Я не пострадал.              — Но ты мог, — выдохнула она. Голос её надломился у самого края, но остался твёрдым.              — Мне пора спать. И вам того советую, матушка.              Драко вежливо поклонился и отступил в тень коридора. Шаги его стихли.              Родольфус ещё пару минут допивал виски и что-то негромко говорил Нарциссе, а она лишь молча смотрела вслед сыну, слушая Лестрейнджа вполуха. Её пальцы, унизанные кольцами, сжимали край ажурного рукава, и в этом жесте читалось всё, что она не сказала вслух. Страх, гордость и та особая, материнская боль, которая никогда не проходит — лишь затихает до следующей ночи.              

***

      Драко поднялся на второй этаж и, уже приближаясь к своим покоям, вдруг остановился.       Что-то было не так. Он размял шею, проминая мышцы, — редкая, почти забытая привычка, — и только тогда понял, что забыл о пустяке. Ну как о пустяке. Об укусе вампира, что прокусил даже плотную кожу куртки.       — Вот так сюрприз, — пробормотал он себе под нос.       Маршрут изменился сам собой. Теперь его путь лежал не в спальню, а в подвал, туда, где располагалась лаборатория. Там, среди пыльных колб и фолиантов, хранились лечебные зелья. В особенности — антидот от яда вампиров, который, вероятно, уже поедал его кровь. Но время ещё было: бой прошёл недавно, и яд не успел разойтись далеко по телу.       Он спускался по коридору, который вёл к спальням прислуги, и почти у самых дверей наткнулся на неё.       Гермиона не спала. Сидела, уместившись на подоконнике, поджав под себя ноги, и в лунном свете выглядела почти призрачной. Завидев неясную фигуру, она вздрогнула всем телом, подскакивая. Но, узнав его, лишь одёрнула юбку, пытаясь придать себе подобающий вид.       — Я не за тобой, Грейнджер, — бросил он глухо. — И почему ты не спишь?       Теперь он забыл о тянущей боли где-то у ключицы и был полностью прикован к ней.       — А ты? — тихо спросила она.       — Я первый спросил.       Ей хотелось съязвить в ответ что-то вроде «а я первая уйду», но она прикусила язык, закладывая руки за спину. Память предательски напомнила, как в столовой он припечатал её к стулу.       — Не спится, — коротко ответила она.       Её взгляд скользнул по его руке, по кровавым разводам на мантии, по тому, как неестественно он придерживал плечо. Ноги сами сделали пару шагов навстречу. Длинный коридор словно стягивался, а они всё сближались.       — Ты ранен?       — Угадала.       — Я не гадала, я заметила.       — Да так, один большой комар присосался.       — Что? Ты про вампира? — ведьма мгновенно всё поняла, сопоставив его вид и обрывки слухов, что долетали до служебного крыла. Когда Фло сообщила что хозяин покинул дом.       — Да, но не переживай за меня. Я и так направляюсь за зельем, что выведет яд.       Он кивнул в сторону громоздкой двери, ведущей в запертую лабораторию, — ту, что когда-то принадлежала великому алхимику, потомку Малфоев, а теперь служила лишь складом аптечки и зелий.       Он настолько привык считать себя неуязвимым, что совсем забыл про укус.       Драко почти взялся за ручку двери, но вдруг развернулся не спеша. Как человек которому некуда спешить. Даже забывая что в нем яд, что скоро доберётся до сердца.       — Но если ты ждала меня, я могу сменить маршрут, — произнёс он с кокетливым кивком, и в его голосе скользнула та самая мальчишеская бравада, которую она помнила ещё со школы.       Внутри у неё всё оборвалось и провалилось куда-то в пятки. Уши заложило, как перед грозой.       — Как хочешь, — вырвалось у неё, и она сама ужаснулась тому, как легко это прозвучало.       Чёрт. Что она только что ляпнула? Но лицо её, на удивление, осталось бесстрастным — маска, которую она научилась носить за эти месяцы.       — То есть уже поздно, мне нужно идти... — ведьма попыталась уйти, развернуться, исчезнуть, но его рука метнулась вперёд и сжала её запястье. Рывок и она оказалась прижатой к его груди, чувствуя, как воздух выбивает из лёгких. И из её, и из его.       Гермиона попыталась отстраниться, но его вторая ладонь легла ей на спину и мягко, но неумолимо вернула обратно.       — А теперь подожди, — прошептал он ей в волосы, и в этом шёпоте было что-то, от чего у неё ослабли колени.       Но испугалась она не этого. Она заметила иное.       — Сколько... сколько прошло времени с укуса? — спросила она, почти забыв о том, что он всё ещё прижимает её к себе.       Страх отступил на второй план, когда она заметила что-то неправильное в его лице. В его мимике.       Она вглядывалась в его лицо с такой пристальностью, что он на мгновение растерялся. Побегал серыми зрачками по её лицу, пытаясь уловить, что она задумала.       Гермиона смотрела не на него — она смотрела в него. В каждую точку на его бледном, почти меловом лице. Кривая улыбка, которую он всё ещё пытался удержать, перекосилась, и половина лица больше не слушалась. Он, кажется, сам этого не замечал.       Яд начал действовать.       Гермиона прикидывала в уме минуты, прошедшие с момента укуса. Сколько у него осталось? Полчаса? Час? Или уже поздно? Если он станет вампиром — или, что хуже, умрёт прямо здесь, — Нарцисса не будет разбираться, виновата она или нет. Её убьют раньше, чем тело хозяина остынет.       Но другая мысль, тёмная и стыдная, уже пробивалась сквозь страх: а что, если промолчать? Просто дать ему уйти — в буквальном смысле. Избавиться от него. От его больной одержимости, от этого проклятого дома. Он умрёт, а она получит шанс сбежать в суматохе. Никто не узнает, что она знала. Никто не докажет.       Он всё ещё улыбался — кривовато, рассеянно, словно забыл, зачем вообще начал этот разговор. Но Гермиона уже не видела в этом ни бравады, ни игры. Она видела симптомы. Яд работал быстро.              — Улыбнись, — приказала она.              Её тон вышел почти командным, и на губах у неё самой чуть не дрогнул нервный смешок. Но она осталась серьёзной.              — Улыбнуться? А что мне ещё сделать для тебя? — протянул он с остатками той самой ленивой кокетливости, будто всё ещё думал, что это игра.              Она подалась назад, выгибая корпус, насколько позволяла его рука, и ткнула пальцем ему в лицо.       — У тебя пол-лица парализовано. Ты улыбаешься только одной половиной. Яд уже действует. Вероятно, ты умираешь куда быстрее, чем ожидал.              Её тон — сухой, почти клинический — резанул его. Драко отпустил её, словно обжёгшись, и поднёс пальцы к своему лицу. Он попытался улыбнуться снова и почувствовал, как одна сторона рта бессильно висит. Она была права.              Через секунду он уже ввалился в лабораторию, сдёргивая с полки склянку. Пробка полетела на пол. Глоток. Ещё один. Огненная жидкость обожгла горло, и он замер, опираясь ладонями о край стола, пытаясь отдышаться. Паралич медленно отступал, лицо вновь становилось послушным.              Гермиона стояла в проёме, заглядывая внутрь, и переминалась с ноги на ногу. В голове билось одно: правильно ли она поступила? Ведь могла бы промолчать. Могла бы просто уйти. И тогда всё решилось бы само собой.              Но она не ушла. Не промолчала.              Она не ответила. Да и что тут было говорить? Что испугалась не за него, а за себя? Что если бы он умер, Нарцисса убила бы её раньше, чем тело хозяина остыло? Что в этом не было ни грамма сочувствия. Только расчёт, только трусость, только инстинкт самосохранения. Наверное, так и было.              Но когда он обернулся и посмотрел на неё, в его глазах читалось что-то, чего она не видела раньше. Ни насмешки, ни угрозы. Скорее — сбой в системе.       Будто он только что столкнулся с аномалией, которую не мог объяснить.              — Ступай к себе, Грейнджер, — произнёс он наконец, и голос его звучал глухо, почти утомлённо. — Сегодня ты мне больше не нужна.                     

***

      Гермиона ступала бесшумно почти над самым полом.       Кабинет Драко тонул в медовом свете камина, и в этом тёплом, зыбком мареве всё казалось ненастоящим. Она пришла предупредить его о скором прибытии матери — так, как он сам и просил. Но замерла на пороге.       Драко спал. Прямо на пергаментах, что заполнял, видимо, до последней минуты. Его голова покоилась на согнутых локтях, щекой придавив чью-то докладную с разводами чернил. Чёлка растрепалась и рассыпалась по бумаге. Где светлые пряди мешались с тёмными строчками. Рот был приоткрыт, дыхание выходило ровным, глубоким, чуть слышным.       Гермиона задержала на нём взгляд. Ей следовало разбудить его, но ноги будто вросли в ковёр. Она рассматривала его. Впервые так долго, так пристально, без дрожи, без оглядки на дверь, и видела то, чего не замечала раньше.       Свет камина пробирался в его волосы и путал в них золото с серебром. Не холодный, как у отца на семейном портрете, а тёплый, почти живой.       Он едва заметно повёл носом, и Гермиона отшатнулась на полшага назад, сердце ухнуло. Но он лишь промял сонно губы о губы, и снова затих. И она, против воли, сделала шаг ближе.       Разбудить его казалось задачей сложнее, чем пройти тогда через дракона в Гринготсе. Там хотя бы был понятен враг.       А здесь — спящий темный маг, который мог вспыхнуть от одного неловкого слова быстрее, чем спичка чиркнет о коробок. Она приблизилась ещё, почти нависнув над ним. И в этой опасной тишине, глядя на него сверху вниз, впервые не чувствовала, как инстинкты воют на пределе.       Под тонкой, как белый шёлк, кожей век двигались глаза. Быстро, нервно,и она поняла: ему что-то снится. Он не просто спал — он жил внутри этого сна.       Развалился на бумагах, не заботясь о том, что их можно помять, испортить. То ли настолько устал, что отвалился в этой неудобной, человеческой позе. То ли был достаточно уверен, что никто не посмеет войти без стука.       Она стояла так близко, что могла бы сосчитать его ресницы. И впервые за долгие месяцы в нём не было ничего от того надменного, жестокого хозяина. Только человек. Со своими пределами. Со своей усталостью, которая наконец взяла верх.       Гермиона наклонилась ближе — сама не понимая зачем.       Её крылья носа чуть дрогнули, втягивая воздух. На один краткий, постыдный миг она захотела узнать, как от него пахнет. Какая-то больная, нелепая фантазия, пришедшая из ниоткуда. Но именно её Драко и перечеркнул, внезапно встрепенувшись. Его веки распахнулись, и серые глаза, ещё мутные ото сна, тут же поймали её в фокус.       Гермиона не выдержала зрительного контакта. Проиграла — первая. Резко выпрямилась, чувствуя, как горячая волна заливает шею и щёки.       — А... Ты просил напомнить. Уже почти восемь вечера.       Стоя так близко, и притом наверху, пока он сидел, она могла заметить, что из сна он вышел на удивление бодро. Лишь плечи пошли по кругу. Они двигались, явно прочувствовав всю неудобность позы, в которой отключилось тело. Тишина между ними скомковалась. Драко прищурился, теперь так же разглядывая её снизу вверх.       — И долго ты пялилась на меня, пока я спал?       — Не долго, — отрезала Гермиона, чувствуя, как предательски вспыхивают кончики ушей. — Я только зашла.       — То есть всё же пялилась.       — Да не пялилась я! — грубанула она, и собственный голос показался ей слишком громким, слишком виноватым.       Драко хмыкнул. Он не спорил. Просто смотрел — снизу вверх, изучающе, и в его серых глазах плясали те самые искры, от которых ей всегда хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли запустить в него что-то тяжёлое.       Гермиона не стала доставлять ему удовольствия продолжать. Развернулась, спиной чувствуя, как он провожает её взглядом.       Она направилась к окну, чтобы хоть чем-то занять руки. Пальцы сами потянулись к шторе распахивая их.       Распахнула шторы, одну за другой. И только когда последняя складка легла на место, её словно ударило током. Она сделала это сама. Без приказа. По собственной воле. Это осознание обожгло — короткая, но яркая вспышка капитуляции.       — Сколько времени? — раздалось позади, но Драко уже сам глянул на часы и сам же ответил: — Без десяти восемь. Ясно.       Гермиона развернулась, собираясь уйти, почти сбежать, но его слова донеслись до неё и мягко, почти невесомо развернули за плечи. Вместо привычных ударов она услышала то, чего не ожидала вовсе.       — Спасибо, что напомнила.       Она дёрнула уголком губы — больше себе, чем ему, — и тихо, почти шёпотом бросила:       — Не за что.       Ноги не двигались. Она забыла, что вообще-то собиралась уйти. Взгляд зацепился за краешек стола — за кипу писем, только что доставленных вечерней почтой. И она осталась стоять, глядя на них, не в силах сделать шаг. Ни вперёд, ни назад.       Память услужливо подкинула лица. Те, кто, возможно, ждут от неё вестей. Те, кто каждый вечер отдавался глухими толчками где-то в сердце. Джейн. Фрэнк.       Семейство маглов, ставшее её еще одной семьёй. Она до сих пор не знала ничего. Как они, живы ли, что думают о её исчезновении. И от этой неизвестности внутри всё сжималось в тугой клубок.       Драко заметил, как её зрачки скакнули по столу, словно считали письма, разбросанные среди пергаментов. Этот взгляд был слишком пристальным для служанки, пришедшей задёрнуть шторы. Малфой чуть склонил голову набок и устало, но без прежнего яда поинтересовался:       — Ты что-то хотела?       Гермиона перевела взгляд с писем на него и обратно. Пантомима. Вся она сейчас была одним безмолвным жестом: перо, пергамент, разрешение. Драко будто прочитал её, или так хорошо изучил за эти месяцы. Его брови вспорхнули вверх, как крылья, и она впервые увидела в этом движении не усмешку, а что-то почти дружеское.       — Письма мои хочешь почитать?       — Нет, — она покачала головой, и собственный голос показался ей слишком серьёзным на фоне его шутки. — Твои письма меня не интересуют. Только свои собственные.       Она переступила с пятки на носок, незаметно переводя вес, словно готовясь к прыжку. Сейчас или никогда. Он в хорошем расположении духа — во всяком случае, не рычит, не скалится. Возможно, ей удастся попросить. Отправить письмо.       Дать знать Греям, что с ней всё в порядке. Или этот поступок покажет, насколько дальше она продвинулась в своём отношении с ним? Насколько перешла ту невидимую черту, за которой просьба становится капитуляцией?       Она сглотнула, но не отвела взгляд. Ждала. А он всё смотрел на неё и молчал. Не отказывал. Не смеялся. Просто ждал, когда она наконец решится произнести это вслух.       — Можно мне отправить письмо маглам? — её голос прозвучал тихо, почти бесцветно. — Чтобы сообщить, что со мной всё в порядке. Чтобы они не тревожились. Уверена, они места себе не находят, не зная, где я.       Последние слова дались с трудом: язык стал пластилиновым, непослушным. Гермиона сглотнула и перевела взгляд на стол — на конверты с министерскими печатями. Тяжёлый сургуч, геральдические знаки.       Она могла бы смотреть на них вечно, потому что поднимать глаза на него было всё равно что нырять в ледяную воду.       Министерские печати. Та самая, которую она когда-то сама ставила. Тем резким, отработанным движением в кабинете, где пахло кофе и пергаментом.       Глава Отдела по защите магических существ и связей с ними. Тогда её подпись многое значила, а сама она металась между Визенгамотом, выездами и бесконечными правками законов. Её боялись, с ней считались, её ненавидели — особенно такие, как Доусен.       А теперь она стояла здесь — без палочки, без права голоса, — и просила разрешения отправить одно-единственное письмо.       От воспоминаний её выдернули два длинных пальца, протянувших пергамент и перо.       — Ладно.       — Ладно? — она подалась вперёд, но тут же захотела отдёрнуть руку, решив, что это шутка.       Он лишь наклонился, чуть навалившись грудью на стол, и подвинул предметы ближе к ней.       — Да бери. Отдашь Фло, пусть отправит совой, как и мою почту.       — Ладно, — выдохнула Гермиона, выхватив пергамент и перо почти прежде, чем осознала, что делает. Прижала к груди, чуть не спрятав за спину, словно он мог передумать.       — Тогда я пойду.       — Да тогда иди, — волшебник обвёл глазами стол, что-то ища — или делая вид, — и взмахнул палочкой, поправляя мантию. — Только без глупостей.       Гермиона замерла у двери и выдавила из себя короткое:       — Хорошо…       Она уже слышала это на подкорке. Знала, что его предупреждение — не пустая угроза. Фло проверит каждую строчку, каждую запятую. И он будет знать. Но в то же время, где-то под этим холодным контролем, пряталось нечто иное.       Акт доверия, который он хотел подтвердить — не для неё, а скорее для самого себя. Дай ей палец — откусит ли руку? Или, может быть, она впервые оправдает его ожидания, не обманет, не предаст.       И она не обманет. Не сейчас. Потому что где-то там, на другом конце магической почты, есть люди, которые ждут вестей. Которые каждую ночь смотрят на дверь, надеясь, что она войдёт. И ради них она готова принять даже этот странный, горький дар. Разрешение, обёрнутое в колючую проволоку недоверия.

***

      Гермиона настрочила всё, что копила эти долгие месяцы.       Слова вырывались из неё, будто их спустили с поводка. Она изливала душу в строчках, и в то же время до боли в пальцах сдерживала себя. Не всё можно было сказать. Далеко не всё.       Пару листов она скомкала и выкинула, а один поднесла к свече, глядя, как пламя пожирает слова, которым не суждено быть прочитанными. Огонь скручивал пергамент, делая буквы угольно-чёрными, и вместе с ними выжигал и часть её боли.       В своей комнате теперь мерцал золотистый свет. Он падал на исчёрканный лист, который она пустила на черновик. Даже сжигала листы. Когда кончик листка почти истлел в пламени, она заворожённо поднесла к нему пальцы, и на долю секунды подушечки обожгло жаром.       Она смотрела на них, прижав к губам, а потом снова поднесла к огню, почти касаясь.       Это был странный ритуал: изнурительными попытками колдовать через боль, заменить жжением свечи ту магию, что когда-то искрилась на самых кончиках пальцев, а теперь молчала.       Наконец, письмо было закончено. Она откинулась на стуле, перегнувшись через спинку, чувствуя, как хрустят позвонки. Тело затекло, но на душе было почти спокойно. Она сделала то, что так давно хотела, но не могла.       Точнее, то сухое и почти обманчивое, что было ей дозволено. Каждая строчка была пропитана сожалением и виной. «Я не могла предупредить, простите. Со мной всё хорошо».       Головокружение от этой горькой, вынужденной лжи прошло, но осадок остался. Она знала, что Греи, ставшие за эти пять лет родными, почуют обман так же остро, как и её настоящие родители.       Что-то в открытости их душ и в бескорыстной, всепрощающей доброте напоминало ей о тех, кого она потеряла, и оттого врать было ещё больнее.       Она ждала ответ от них. Но его так долго не было, что уже почти перестала надеяться. Каждое слово в своём послании она выверяла с мучительной тщательностью, а потом, отдавая листок старой служанке, попрощалась с ним, как с несбыточной мечтой. И вот теперь ответ лежал на её ладони.       Удивительнее всего было то, кто именно ей его передал Малфой. Он поймал её взгляд, бросил короткое « Я его не читал, если ты вдруг переживаешь.» и, не дав опомниться, торопливо сунул конверт ей в руки.       Его пальцы на миг коснулись её ладони, холодные и сухие. Затем он, словно желая поскорее скрыться от собственной несвойственной ему любезности, шагнул в зелёные языки пламени камина и исчез.       Она не успела дойти до двери. Нетерпение, острое и почти болезненное, заставило её вцепиться в конверт прямо там, в кабинете.       Сургучная печать поддалась не сразу, и Гермиона, забыв обо всём, потянулась к столу. Её пальцы сомкнулись на рукояти ножа для бумаг — старого, с фамильным гербом Малфоев на серебре. Одно резкое, точное движение и край конверта лёг ровно, как по линейке.       Портрет Люциуса Малфоя беззвучно прошипел, но так, что воздух вокруг рамы, казалось, задрожал. Он ненавидел её одним своим существованием — ненавидел её кровь, её имя, её присутствие в этом доме.       Она даже не обернулась.       Слова, полные яда, ударились в спину и отскочили, не задев. Как камни от каменной стены.       Гермиона жадно, почти варварски разворачивала листок, не в силах больше ждать ни секунды. К горлу подкатил ком. Это был почерк Джейн. Живой, настоящий. Весь мир сузился до этого листка бумаги в её руках.       Хоть на пару часов она забыла думать о чём-то, кроме этого листка. О том, что старушка переживала за неё, но приняла её слова — те самые, что Гермиона наплела, захлёбываясь в собственной лжи: «Я вернулась к себе домой и не успела попрощаться».       Джейн поверила. Или сделала вид, что поверила. Но всё же потребовала, чтобы Гермиона позвонила ей, или навестила — она ведь помнит её номер, помнит, где она живёт. «Ты должна приехать, милая или хотя бы позвонить». И это «должна» резануло по сердцу сильнее, чем любое проклятие.       Главное — оба в порядке. Те кошмары, что Гермиона придумывала себе бессонными ночами не оправдались. Кошмары о том, как Джейн сляжет с сердечным приступом, как Фрэнк не справится и как их дом опустеет по её вине, отступали.       Джейн ни слова не написала о том, как болела узнав что она пропала. Только: «Я тревожусь о тебе, но если ты в порядке, то и тревожиться не о чем». Это была откровенная ложь с обеих сторон.       Гермиона откинулась на подушку и уставилась в потолок. Впервые за долгое время в груди что-то отпустило. А потом, следом за облегчением, пришла другая мысль — та, от которой она отмахивалась весь день. Малфой.       Он передал письмо. Не швырнул, не заставил вымаливать, не прочитал вслух с издевательским смехом. Просто протянул и исчез в камине, будто сам стеснялся собственного поступка.       Но этот жест никак не желал укладываться в привычный образ этого Малфоя.       Она скривилась от собственной наивности и перевернулась на бок, спиной к двери.