Часть 24

      Портрет Морганы был очень молчаливым.       Но это не мешало Гермионе находить с ней общий язык. Особенно по вечерам, когда дом затихал, а две дамы в соседних комнатах наконец умолкали, утомлённые дневной перепалкой.       Моргана же почти ничего не говорила. Она просто сидела, перебирая пальцами край шёлковой юбки или поправляя выбившуюся прядь, и в этом молчании было что-то успокаивающее.       Однажды вечером Гермиона заметила в её руке зеркальце. То самое, которым она периодически прихорашивалась. Художник запечатлел её именно за этим занятием.       Небольшое, овальное, с красным рубином на верхушке оправы и позолоченной буквой «Л», выгравированной так тонко, что в тусклом свете камина она почти исчезала.       У Гермионы тревожно отозвалось под рёбрами. Она не смогла уснуть в ту ночь и просидела с портретом до самого рассвета, задавая вопросы, на которые не получала ответов.       — Это зеркальце в вашей руке, вы не могли бы показать мне его поближе?       — Конечно. — Моргана протянула его, и Гермиона привстала на цыпочки, вглядываясь в нарисованное отражение.       Да, это было оно. То самое. Красный рубин, позолоченная буква «Л». Сомнений не осталось. То, что она видела в коллекции Малфоя. То, от чего её зрачки загорались золотым в тусклом свете его подвала.       Она смотрела на нарисованное зеркальце и ждала. По-детски, с той верой в чудо, которую, казалось, давно утратила. Но холст молчал, и она усмехнулась собственной наивности.       Что нарисованное зеркальце отзовётся, как отзывалось настоящее. Но холст оставался холстом. Ни золота в глазах, ни тепла под рёбрами. Глупо было надеяться.       Но что бы Гермиона ни спрашивала про него, нарисованная Моргана не могла ответить и парой фраз. Она не знала, откуда оно взялось, не знала, для чего служит, и лишь виновато улыбалась, почти извиняясь за то, что не может помочь.       И всё же сам факт того, что это зеркальце было запечатлено на портрете — пусть и копии, — говорил о многом. Оно действительно принадлежало дому Ли Фей. И оно действительно было связано с настоящей Морганой.       Грейнджер сидела, скрестив ноги, прямо на ковре перед камином, и ужинала, поглядывая на портрет Морганы.       Вилка подцепила нежный, рассыпчатый кусочек, источающий аромат укропа и лимона. Консервы оказались на удивление хороши.       Последние дни только так и проходили. Моргана болтала с ней, а те две скандальные дамы, что она повесила в коридоре, так и не переставали судачить. Даже сейчас доносились их приглушённые перепалки. Одна угрожала плюнуть в другую, и это было бы смешно, если бы не было так утомительно.       — Вы совсем ничего не знаете про это зеркальце? — вновь начала Гермиона, откладывая вилку.       А что ей ещё оставалось? Только болтать с портретом.       Тем более когда собеседница такая приятная. Та на мгновение оторвалась от созерцания собственного отражения в нарисованном зеркале и учтиво повернулась к Гермионе.       — Мне жаль, Гермиона, но нет, — мягко произнесла она. — Я ведь всего лишь портрет. Не душа, не память — только отпечаток. Краски, которые можно уничтожить, холст, который можно сжечь. Я мало что знаю о жизни той, с кого меня писали. Меня написали, когда Моргана была еще юной волшебницей, и я сохранила лишь тень её чувств в тот миг. Не мысли. Только чувства.       — Я знаю, что портреты — лишь отголоски, — Гермиона замялась, пожевала губу, вспоминая уроки по чарам. — Нас учили: чем дальше копия от оригинала, тем меньше в ней от настоящей души. Первое полотно, написанное при жизни волшебника, ещё хранит его суть. А каждое последующее — лишь тень тени. Поэтому…       Она осеклась, не зная, как закончить, чтобы не обидеть. Но Моргана её опередила.       — Поэтому, я всего лишь отражение, — она провела пальцем по краю зеркальца, и её юное лицо стало задумчивым. — У меня нет её воспоминаний. Нет её силы. Нет даже её настоящего голоса. Художник, что писал меня, мог лишь угадывать, какой она была в тот миг, и передал мне лишь то, что видел сам.       Моргана поднесла зеркальце ближе, вглядываясь в собственные нарисованные зрачки, и в этом жесте было что-то бесконечно трогательное. Словно она надеялась разглядеть там то, чего не могла уловить Гермиона.       — Но я нарисована с неё, — продолжила она тише. — И пусть души у меня нет, пусть я лишь краска на холсте, но я унаследовала её отражение. Её жест, её взгляд, её манеру держать это зеркальце. И когда я смотрю в него, мне кажется… — она запнулась, подбирая слова, — мне кажется, что где-то там, за слоями краски и времени, она всё ещё есть. Не во мне. Но я — её след. А след всегда хранит форму того, кто его оставил.       Она опустила зеркальце и посмотрела на Гермиону с той же тихой, почти извиняющейся улыбкой.       — Быть может, это и есть моё предназначение. Не помнить, но напоминать.       Гермиона пододвинулась ближе, скрестив под собой ноги, и задрала голову вверх.       — И какая она была? Что она испытывала, когда создавался этот портрет?       — Счастье. — Моргана улыбнулась — мягко, светло, как умеют только портреты, которым неведома настоящая боль. — Думаю, она была счастлива. Моргана была очень доброй и открытой девушкой. Я не помню причин, но помню это тепло. Оно было разлито в каждом мазке.       Гермиона потускнела. Она смотрела на юную Моргану. Такую живую, такую настоящую на этом портрете, и в голове сама собой выстраивалась параллель.       Вот так и живёшь: смеёшься, прихорашиваешься перед зеркальцем, заплетаешь волосы, мечтаешь о будущем. А потом приходит один-единственный день, и всё, что ты знала, перечёркивается навсегда.       — Я помню историю рода Ли Фей, — начала Гермиона, но тут же запнулась.       Вилка скрипнула по жестяной банке, напоминая, что она всё ещё держит её в руке, всё ещё тянет время.       Правильно ли она поступает? Стоит ли обрушивать эту правду на девочку, что едва достигла шестнадцати? Но Моргана, словно почувствовав её сомнения, отложила зеркальце. Оно легло на колени с тихим, окончательным звоном.       — Я бы хотела послушать, — сказала она, и в голосе её не было ни страха, ни мольбы. Только спокойное ожидание. — Прошу, продолжайте.       — Ли Феи погибли в собственном доме во время великой войны. Войско короля Артура проникло на их земли. В их замок, чтобы стереть с лица земли весь род волшебников. Их магия считалась ересью, угрозой, тем, что не должно существовать. И за это их уничтожили.       — Артур Пендрагон... — тихо повторила Моргана. — Это имя мне знакомо.       Гермиона подняла глаза от огня, в который смотрела последние несколько минут, и перевела взгляд на Моргану. Та сидела прямая, как струна, но в её позе больше не было прежней безмятежности.       Только острое, почти болезненное внимание.       — Историю переписывали много раз, — начала Гермиона, и её голос зазвучал глухо, как страница старой хроники. — Но последние века расставили всё по местам. Теперь род Ли Фей вспоминают не как монстров, как писали о них при дворе Артура.       Она замолчала, собираясь с мыслями. Полено в камине треснуло, и тени на стенах дрогнули, словно придвинулись ближе, чтобы слушать вместе с портретом.       — Тогда, много веков назад, Британия не была единой. Она состояла из множества королевств, и каждое имело свою историю, свою армию, свою правду. Артур Пендрагон вознамерился объединить их под одной короной. Не просьбой, не союзом, лишь силой. Его войско было самым мощным на островах, его меч не знал равных, а его советники нашёптывали ему, что он рождён править всеми.       Она покосилась на Моргану и продолжила.       — Королевство Ли Фей было одним из самых богатых и независимых. Они жили на южных землях, где магия била из источников, где росли сады, не знавшие зимы, и где библиотеки хранили знания, накопленные веками. Артур предложил им склонить колено. Не как врагам — как вассалам. Он сказал, что объединение сделает Британию сильнее, что вместе они смогут противостоять любому врагу. Но Ли Феи ответили отказом.       Гермиона перевела дыхание и подбросила в камин ещё одно полено. Огонь жадно лизнул дерево.       — Они не хотели войны. Но они не хотели проливать кровь. И тогда Артур сделал то, что всегда делают завоеватели, когда им отказывают. Он собрал армию. Он двинулся на их земли. Он окружил их королевство, прорвал защиту и вошёл внутрь. А потом — велел казнить всех до единого. Он не просто убил их. Он стёр их из истории, объявив, что Ли Феи занимались тёмной магией и представляли угрозу. И что он освободитель и спаситель маглов. А после присвоил их земли, их золото, их артефакты — всё, что делало этот род великим.       Ведьма снова взглянула на Моргану. Та молчала, и глаза её, нарисованные маслом, казались влажными.       — Только одной из дочерей удалось спастись, — выдохнула Гермиона. — И она продолжила войну, которую не начинала. Но это уже другая история. А эту историю гибели целого рода переписывали веками. И только спустя много лет Ли Феев признали теми, кем они были. Не монстрами, не еретиками, а мучениками. Людьми, которые просто не захотели становиться рабами.       Она замолчала. В камине догорало полено. Тишина в комнате стала почти осязаемой, и в этой тишине портрет Морганы чуть склонил голову и прошептал.       — Спасибо, что рассказала. Я… я не знала.       Гермиона кивнула. Ей не нужно было объяснять, каково это. Узнавать правду о своём роде спустя столетия после того, как его уничтожили. Она и сама была такой же — выжившей.       Её пальцы машинально ковырнули вилкой остатки рыбы на дне банки, но есть уже не хотелось.       — Это трагичная история, — продолжила Грейнджер, и каждое слово давалось тяжелее предыдущего. — Особенно тот момент, когда их собрали в подвале. Всю семью. От короля до его младших дочерей. Их поставили на колени и казнили одного за другим. Так погибла династия Ли Фей. Не в бою, не с мечом в руке, а на каменном полу собственного дома, как преступники.       Она перевела дыхание и подняла глаза на портрет.       — Почти все. Кроме самой Морганы, которой удалось спастись. Она продолжила войну, что шла между домом Артура и Ли Феями еще долгие годы, и даже в конце, когда её всё же убили, она ушла как великая волшебница. Та, что до последнего защищала таких, как мы.       — Вот как… — чуть слышно отозвался портрет.       Голос Морганы дрогнул. Она опустила голову, и её пальцы, только что беззаботно перебиравшие зеркальце, замерли. Пусть у неё не было души, пусть она была лишь краской на холсте, но в этот миг в её глазах отразилось нечто очень похожее на скорбь.       Она не знала этой истории. Она была лишь копией, сделанной до того, как всё случилось. Но теперь, услышав её от Гермионы, она будто впервые осознала, чем закончилась жизнь той, с кого её писали.       Гермиона хотела добавить что-то ещё. Что война никогда не заканчивается, что даже спустя века одни продолжают убивать других, а такие, как она, оказываются между молотом и наковальней.       Но слова застряли в горле. Да и зачем? Портрет и так всё понял.       А сама Гермиона слишком хорошо знала, каково это. Когда твою жизнь перечёркивает одна лишь дата в календаре.       Гермиона замолчала, потирая лоб.       — Конечно, многое скрыто, и я отдаю себе отчёт, что знаю только то, что написано в книгах. Всю правду мы вряд ли узнаем. Но то, что произошло потом, известно точно. Дворец Ли Феев разграбили. Вынесли всё их великое богатство, разорили замок, разнесли украшения, стоившие целые состояния.       Она перевела взгляд на зеркальце, что лежало рядом на столике, и взглядом провела пальцем по его инкрустированной оправе.       Затем перевела взгляд на портрет, на тонкую нитку жемчуга, что мерцала в нарисованном свете.       — Именно такой артефакт Малфой и купил на аукционе. Вещь, что прошла через тысячу рук, прежде чем попасть на витрину и уйти с молотка.       Она вздохнула, чувствуя, как внутри закипает знакомая, тупая горечь.       Украшение, сорванное с мёртвой королевы или украденное из разграбленного замка, а потом перепроданное, подаренное, снова перепроданное. До тех пор, пока не оказалось в его коллекции. Как трофей. Как ещё одна диковина, которую он может запереть в подвале и никому не показывать.       Моргана молчала. Она не знала, кто такой Малфой, и это было видно по её глазам — чистым, не замутнённым знанием того, во что превратился мир за пределами этой хижины.       Но она чувствовала, что Гермионе нужно выговориться. И она слушала, как слушают исповедь. Не перебивая, не осуждая, просто давая пространство словам.       Гермиона снова подняла глаза на её жемчужное ожерелье. Настоящее, наверное, тоже где-то пылится. Может, в чьей-то шкатулке, а может, истлело в земле вместе с той, кто носила его в последний раз.       И теперь только портрет напоминал о том, что оно вообще существовало. Только краски на холсте. Только тень тени.       — Я читала, что ценности рода Ли Фей присвоил сам король Артур, когда уничтожил династию. Но скорее всего, всё разворовали ещё при штурме дворца. Многое потерялось, многое украли, и теперь часть их наследия уже не найти. Хотя говорят, до сих пор есть смельчаки, что ищут украшения Леди Мериады Ли Фей, матери Морганы, или драгоценности их дочерей. Включая ожерелье, что на вас.       Она указала на портрет — на нитку жемчуга, сияющую на шее нарисованной чародейки.       — Даже оно может где-то пылиться. Или кто-то приворовал его и подарил своей жене, или продал, едва выкрав из замка. Или же… — Гермиона вобрала в себя воздух, стараясь унять горечь, подкатившую к горлу, — это ожерелье было на ней в тот ужасный день. Когда погибла Моргана. Кто теперь скажет?

***

      Гермиона отмокала в ванной, слушая, как старый граммофон, откопанный на чердаке, выводит тягучую, шипящую мелодию.       Игла подрагивала на пластинке, и музыка тонула в густом пару, наполнявшем ванную комнату. Ведьма почти задремала, когда воспоминание накрыло снова. Резко. Без стука. Как всегда.       Сон. Ощущение что сейчас она находится под водой. Каштановые волосы плыли вокруг лица, а тело казалось невесомым. Только тогда она была не одна.       Над ней, размытый водной толщей, нависал его силуэт. Лицо было неразличимо. Лишь смазанные черты, мутное пятно вместо глаз, но она знала, кто это.       Она чувствовала его кожей. Каждой клеткой, которая помнила всё, даже когда разум отказывался.       Один рывок. Её выдёргивают из воды одним движением, обручем вокруг талии. Девушка дёрнулась, когда рука обнаженного Малфоя обхватила её за талию и рванула вверх, выдирая из воды и сна.       Щека ударилась о холодную керамику края ванны, и боль привела её в чувство.       Сердце колотилось где-то в горле, а сама она, мокрая и дрожащая, едва не соскользнула в воду, что уже перелилась через край и теперь заливала пол ванной комнаты.       Ведьма вновь прижалась щекой к прохладному бортику, переводя дыхание. Пальцы вцепились в край ванны. Мелодия всё ещё шипела из граммофона, но теперь казалась чужой, тревожной.       Она выключила граммофон взмахом руки. И стало тихо. Только капли, срывающиеся с её волос, разбивались о водную гладь.       Гермиона стояла перед зеркалом, вглядываясь в своё отражение.       Впервые за все эти годы она позволила себе применить чары гламура, и теперь смотрела на женщину, которую почти забыла.       Щёки тронул лёгкий румянец, волосы сделались пышнее, словно перестали быть вечно примятыми под косынкой. Это всё ещё была она, но как если бы из другой жизни. Той, где она не пряталась, не боялась и не вздрагивала от каждого скрипа.       Ледяной сквозняк коснулся щеки, и голова сама дёрнулась к окну. Зима, самая долгая в её жизни, наконец отступала.       Ей вдруг отчаянно захотелось выйти за пределы дома, пройтись по лесу, не заходя в дебри. Но она знала: за барьер нельзя. Даже не думала об этом. Просто позволила себе представить.       И в этот самый миг сердце пропустило удар. Тот самый, когда летишь с обрыва и вдруг обретаешь твёрдую почву под ногами.       Гермиона моргнула и обнаружила себя стоящей посреди двора. Тело покрутилось на месте, застигнутое врасплох фокусом, природу которого разум отказывался понимать. Это была магия. Только магия. И она сотворила её сама, даже не прикоснувшись к палочке.       Аппарация. Сквозь стену. Без единого слова.       Челюсть чуть не упала.       Волшебница ощущала себя ребёнком, который впервые видит, как заводная игрушка движется сама по себе, и не верит, что такое возможно. Неужели она может и так?       Раньше без палочки, дальше зажжённой свечи или левитирующего стула дело не шло. Высшим пилотажем считалось призвать палочку в руку или затушить огонь.       Никто из известных ей магов не делал большего. Но если она только что аппарировала, значит, её дар простирается куда дальше, чем она могла вообразить.       Гермиона оглянулась, зацепилась взглядом за край покатой крыши и алый вихрь всосал её в себя, выплюнув на самом краю.       Ботинки скользнули по мокрой черепице, и она закричала так, что наверняка перебудила всех обитателей леса. Тело полетело вниз.       Она зажмурилась, ожидая, что сейчас разобьёт лицо. Магия замедлила её падение, пусть и больно приложила её о землю. Она рухнула, выбив воздух из груди, и нос всё же чиркнул по подтаявшей грязи.              Тысячу раз она делала это с палочкой. А теперь её швыряло, крутило, и ровная аппарация никак не давалась.       Словно заново училась ходить после того, как обрела конечность, которой была лишена годами.       Никогда в жизни она не вскакивала так резво. Осматривала себя, ощупывала.       Продолжительные попытки аппарировать давались сложно. Она не всегда попадала в нужную точку, пару раз снова едва не сорвалась с крыши, чудом минуя острые углы. Но практика приносила плоды, и с каждым разом она училась на ошибках.       Тело постепенно вспоминало, а магия, дремавшая где-то глубоко, просыпалась всё увереннее.

***

      Гермионе не нужно было задавать вопрос в точности, чтобы Регулус понял. Она смотрела на него с той особенной, почти голодной надеждой, которая появлялась всякий раз, когда он переступал порог.       Маг едва положил газету на стол, постучав костяшками по пожелтевшей бумаге.       — Всё так же. — В его голосе не было ни насмешки, ни утешения.       Гермиона смотрела на газету, которую он принёс, и думала о том, как было бы хорошо, если удастся стереть Малфою память.       Чтобы он проснулся однажды и забыл, как она выглядит, забыл, что держал её в подвале, забыл, что она убила его мать. Но она знала, что это невозможно. Особенно для той, у которой трясутся поджилки при одной мысли о нём.       Гермиона потянулась к газете, ожидая увидеть собственное лицо в газете. Но пальцы смяли край, едва она пробежала глазами заголовок. На первой полосе красовалась не она.       Ряд квадратных снимков, всё те же чёрно-белые, печальные лица заключённых. А под ними заголовок с жирным, крикливым шрифтом.       Казни, что проходили на главной улице магического мира. Где-то глубоко внутри зашевелилось смутное узнавание. Очертания двух пожилых волшебников, исхудавших и измученных, вдруг обрели имена.       — Стойте. Это что, МакГонагалл и Слизнорт?       — Где? — Регулус потянулся к газете.       — Да вот же здесь. О боже… — Она вдавила палец в бумагу, чувствуя, как сердце бухает где-то у самого горла. — Их что, казнят в четверг?       Регулус почесал щетину, что сегодня была уложена как всегда безупречно, и склонился над газетой. В его чёрных глазах ничего не дрогнуло, даже зрачок не шелохнулся.       — Вероятно, если ты их узнала, значит да. Я давно не помню их лиц.       Гермиона подскочила так, что едва не ударилась о край стола.       — Да это они! Минерва, что была директором, когда я работала в Министерстве, и Слизнорт, мой учитель…И ваш тоже — Она запнулась, потому что последние слова встали в горле поперёк.       Регулус уже отвернулся, как делал всегда, когда разговор касался прошлого, и направился к выходу.       Но Гермиона не могла оторвать глаз от газеты. Два лица. Два старых волшебника, которых она знала лично.       Которых уважала и у которых училась. Теперь смотрели на неё с первой полосы, как призраки из жизни, которую она потеряла.       Гермиона стояла с приоткрытым ртом, не в силах подобрать слова. В голове билась одна мысль, пока она вглядывалась в чёрно-белые снимки на первой полосе.       Ну конечно, они пошли против власти. И Минерва, и Гораций — оба никогда бы не склонили головы перед теми, кто уничтожил всё, ради чего они жили. И теперь их собирались казнить.              — За что их?              — Скорее, как и всех кто там оказывается. Они пошли против нового режима, — сухо отозвался Регулус.              — Да, но… — она запнулась. — А кто тогда сейчас директор Хогвартса?              — Амбридж.              Гермиона рухнула на стул и тут же подскочила обратно, словно табурет обжёг её. Долорес Амбридж. Имя прозвучало как приговор, завершающий картину этого безумного мира.              — Но Минерва и Гораций… что бы они ни сделали, они не заслуживают этого, — голос её зазвенел от отчаяния. — Разве что могут сделать два еле живых, как на колдографии, волшебника?              Она вскинула глаза на Регулуса, но тот стоял неподвижно, как монумент.       Его лицо было безжизненным. Она повысила голос, уже не думая о страхе и субординации, пока ноги её нервно шаркали по полу.              — Вы ведь не оставите этого? Ведь так, Регулус?              И тут она впервые за всё время увидела его самую яркую эмоцию. Маг, чьё лицо всегда напоминало застывшую маску, медленно повернул голову.       Его черты, обычно квадратные, как у Сириуса, вытянулись, став почти овальными, а в тёмных глазах промелькнуло что-то похожее на удивление. Его палец невольно указал на собственную грудь.              — Хочешь, чтобы я как-то в этом поучаствовал?              — Да… — слово получилось скомканным, невесомым.       Уверенность, с которой она начала, вмиг испарилась. Стало зябко.              — То есть… Я хотела сказать, что вы же не оставите этих волшебников. Они были вашими преподавателями. А их просто так убьют. За что? Я уверена, за то, что они противились Тёмному Лорду и не приняли его власть, что тогда, что сейчас. А главное — они сражались в войне, чтобы в итоге оказаться на плахе, убитыми в назидание другим. Разве это справедливость?              Она замолчала, переводя дыхание, а Регулус лишь покачал головой. В его голосе, когда он заговорил, прозвучала усталая, знакомая горечь.              — Если ты не заметила, жизнь редко балует нас справедливостью. И, разочарую тебя, я не тот, кто по мановению ладони может освобождать преступников.              — Но как же? Разве вы не можете? У вас же не меньше силы в Совете, чем у Малфоев, Лестрейнджа или других магов?              Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Её пыл разбивался о его непоколебимость, как волна о каменный утёс. Когда он заговорил вновь, его слова упали в тишину, но уже холодные и окончательные.              — Даже если. Но я не стану вмешиваться в это ради тех, кто мне безразличен.              Гермиона оторопела. Её надежда, вспыхнувшая было ярким пламенем, осыпалась холодным пеплом.       Но ведьма не отступала, чувствуя, как в груди разгорается пламя отчаяния.       — Но... но вы же можете хоть как-то повлиять! Они же ваши бывшие преподаватели. А Слизнорт, я помню он восхищался вами. Даже когда вы выбрали сторону Реддла, он не убрал ваше фото. Не стёр. Вы всегда были для него гордостью, как и все его ученики. Нельзя его так оставлять.       Его челюсти двигались размеренно, будто он пробовал на вкус каждое её слово, прежде чем проглотить его или выплюнуть.       — Но разве можно оставить тех, кто был вашим наставником?       Её разум прострелило чем-то болезненным, и язык прилип к нёбу. Перед кем она это говорит?       С чего она вообще подняла эту тему с магом, о котором почти ничего не знает. С тем, кто всё ещё носит метку, всё ещё сидит в Совете, всё ещё остаётся одним из них.       Регулус сделал шаг вперёд, и его тяжёлый ботинок гулко ударил по полу. Звук разнёсся по комнате, как точка в конце предложения. Гермиона инстинктивно отступила, чувствуя, как воздух между ними сгущается.       — Послушай меня. То, что я спас тебя, не делает нас друзьями, Гермиона. Если ты ещё не заметила, я всё ещё на своей стороне и не собираюсь никого спасать.       Он выдержал паузу, и его тёмные глаза впились в неё с той же холодной, беспощадной прямотой, что и в первую встречу.       — Я выбрался из Азкабана не для того, чтобы рисковать своей шкурой ради старых профессоров. И уж точно не для того, чтобы спасать тех, кто не может спасти себя сам. Мне глубоко жаль их, но я не стану вмешиваться. И тебе советую того же.       Блэк помолчал, и его голос стал ниже, словно он вытаскивал слова откуда-то из глубины, куда давно никого не пускал.       — Ты видишь во мне то, чего нет. Ты не знаешь меня. Не думай, что я хороший человек, просто потому что помог тебе. Я просто оказался там в нужное время. Если бы я прибыл к Малфою часом позже, тебя бы уже не было. Так работает случай, а не мораль. Судьба иногда подкидывает такие случайности. Но не путай это с благородством. Мой брат был благородным и где он теперь? В могиле. А я здесь.              Гермиона опустила голову, пробежав взглядом по узору древесных волокон на половицах.       Этот голос, этот холод — ей было знакомо и то, и другое.       Но знакомо было и иное. То, как он, сам того не желая, спас её. Не ради славы, не ради благодарности, а просто потому, что мог. В мире, где всем плевать, он оказался рядом и не прошёл мимо.              — Пусть так. Вы можете считать себя кем угодно. Но для меня вы хороший человек, Регулус. Тот, кто спас меня. Не прошёл мимо в мире, где всем плевать друг на друга.              — Ты слишком доверчива, — произнёс Блэк наконец, но в голосе его не было прежней стали. — Это тебя и погубит.              — Возможно, — она чуть пожала плечами и впервые за долгое время позволила себе слабую, почти незаметную улыбку. — Но пока что это меня только спасало.              Регулус ничего не ответил. Только развернулся к двери и, уже взявшись за ручку, бросил через плечо.              — Не жди меня, следующий визит будет не скоро.              И вышел. А Гермиона осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри медленно отпускает. Она сказала то, что хотела. И, кажется, он услышал.              

***

      Гермиона почти впала в гипноз.       Весь остаток дня и до самого утра она сидела, уставившись на портрет Морганы.       Её пальцы выбивали нервную дробь на коленях. Тело жило своей жизнью. То подавалось вперёд, к действию, то отступало, вдавленное обратно в кресло свинцовой усталостью.       Тишина давила, и единственным свидетелем её метаний был нарисованный взгляд юной чародейки.       Минерва была её наставницей.       Это слово ничего не объясняло постороннему, но для Гермионы оно значило всё.       Особенно десять лет назад, на седьмом курсе, когда она вернулась в Хогвартс, сломленная войной и невозможностью вернуть память родителям.       Директор МакГонагалл не просто выразила формальное сочувствие, не просто дала дежурный совет. Она отлучалась вместе с Гермионой, прочёсывая библиотеки, консультируясь с колдомедиками, выискивая любой, даже самый зыбкий способ помочь своей любимой ученице.       Грейнджер часами сидели в её кабинете, разбирая старые фолианты, пока чай остывал в чашках, а за окнами сгущалась шотландская ночь.       Минерва верила в неё, когда сама Гермиона уже почти отчаялась.       Вкладывала столько колоссальной, неоплаченной вовлечённости, что это навсегда отпечаталось в сердце благодарностью, которая не тускнела со временем.       И теперь Гермиона сидела здесь, в безопасности, и боялась помочь. Но как?       Что она вообще могла сделать, когда сама была под прицелом, а каждый тёмный угол хижины, казалось, таил в себе отблеск серых, преследующих её зрачков?       Слова Регулуса о прагматизме, о самосохранении, о брате, погибшем за геройство, должны были возыметь вес. Образ Сириуса, падающего за арку, стоял перед глазами как предупреждение.       Но Гермиона никогда не отличалась прагматизмом.       Она отличалась тем самым качеством, благодаря которому Шляпа отправила её на Гриффиндор, а не в Когтевран. Качеством, что толкало её в Тайную комнату, в Министерство, в бесконечную борьбу за тех, кто не мог защитить себя сам.       Она подскочила и проверила камин, просто чтобы чем-то занять руки.       Он не был подключён к сети, она знала это с первого дня. Глупо было надеяться. Порт-ключ Регулуса работал только на возврат в дом. Да и куда бы она ринулась? В Лондон, где её лицо на каждой газете, а Малфой перевернул всё вверх дном?       Не заявится ли она на казнь, как незваная гостья, чтобы присоединиться к осуждённым?       — Что бы сделала Моргана? — прошептала она, сощурившись и обращаясь к портрету.       Нарисованная чародейка, уже наслышанная о всех перипетиях её истории за долгие вечера откровений, чуть склонила голову.       Её голос, тихий и мелодичный, прозвучал неожиданным вызовом.       — А что бы сделала Гермиона Грейнджер?       Гермиона хмыкнула, и в этом звуке смешались горечь, страх и тлеющий под пеплом огонь. Колени чуть потряхивало, но в голосе прорезалась знакомая, почти забытая твёрдость.       — Она бы не стояла и не думала, зная, что есть те, кому нужна её помощь. Она бы уже аппарировала туда, даже без плана, даже без шансов на успех. Потому что иначе она не могла бы смотреть на себя в зеркало.