Часть 23

      Она молилась, чтобы это оказалось правдой.       Чтобы лес, обступивший её со всех сторон, не был иллюзией. Чтобы хвойный запах, густой и влажный, не растаял в следующем вдохе. Земля под ногами была мягкой, подтаявшей.       Снег здесь уже сошёл, и прошлогодняя хвоя пружинила, как живая. Ветви старых елей смыкались над головой, оставляя в небе лишь рваные просветы.       Перед ней стоял дом.       Небольшой, почти охотничий, сложенный из потемневших брёвен, с низкой крышей и единственной трубой.       Она задрала голову и увидела, как над крышей, над трубой, над каждой балкой разгорается магический купол. Тот самый, что вспыхнул в тот миг, когда порт-ключ выбросил её сюда.       Руны, вычерченные по невидимой границе, заискрились и погасли, оставив лишь едва заметное мерцание. Такой же барьер, как в Малфой-мэноре. Теперь он оберегал её. Но надолго ли?       Она вошла в дом, озираясь так, словно уже знала: за углом стоит Малфой, и прижала голову к плечам, готовясь к удару. Никого. Тишина.       Дом оказался куда шире и объёмнее, чем выглядел снаружи: чары расширения раздвинули стены, создав несколько этажей, лестниц и тёмных проёмов, уходящих вглубь.       Первым, что напугало её по-настоящему, был не дом. Первым было отражение в зеркале.       Глаза опухли, налились краснотой. По шее, от самого уха, где она сделала надрез, стекала струйка крови, уже пропитавшая ворот рубашки. Она не заметила, как глубоко полоснула себя. Но сейчас, глядя на себя, увидела всё. И всё вспомнила.       В камине вспыхнул огонь. Сам. Без палочки. Без заклинания.       Тело дёрнулось так, что едва не опрокинула стул за собой. Пламя загудело, принимаясь за поленья, и по комнате поплыло тепло. Дом просыпался. Дом принимал свою замёрзшую гостью.       Гермиона крикнула в пустоту. Никто не отозвался. Тогда она ринулась к камину, упала на колени и сунула пальцы почти в самое пламя, согревая их о решётку.       Ладони дрожали. Она не прекращала вертеть головой, обводя взглядом каждый угол. Каждую тень. Каждую ступень лестницы, уходящей в темноту. Искала нападения. Ждала его.       Она просидела у камина почти два часа. Пламя гудело ровно, лизало поленья, и тени от решётки плясали на каменном полу, но она почти не замечала их. Всё, что было в голове это ожидание. Того, кто откроет дверь.       Обладатель горящих серых глаз.       Руки, что потащат её вниз по ступеням, в тот самый подвал, из которого она выбралась.       Волшебница сидела, сжавшись, и каждый скрип половиц в доме отдавался в позвоночнике. Но никто не приходил. Даже Регулус.       Что хотел Блэк? Неужели помог ей? По доброте душевной? То, как она не верила в чистый порыв души, в бескорыстную помощь, выдавало в ней панику, въевшуюся за эти месяцы глубже любой магии.       Тёмный маг. Родственник Малфоя. Она повторяла это про себя, как заклинание, пытаясь нащупать подвох. Мог ли он просто так рискнуть ради неё? Но память услужливо подкидывала другой факт — Регулус Блэк был тем, кто первым уничтожил крестраж Реддла.       Не Гарри, не Дамблдор, не кто-то из Ордена, а он. Это не вязалось с образом фанатика чистоты крови.       Это говорило о чём-то другом. О способности думать своей головой. О способности идти против течения. И именно это позволило ей выдохнуть. Нет, он не такой отмороженный, как Малфой. Поэтому и спас её.       В это не верилось. В это не дышалось. Желудок выл, как голодный кит, пока она перебирала мысли о Малфое и о том, почему Регулус помог ей.       Она не заметила, как край юбки лизнул огонь. Запахло палёной шерстью.       Гермиона подскочила, сорвала ткань с колен и быстро затушила подол, прихлопывая его ладонями. А потом что-то в ней надломилось. В порыве истерики она сдёрнула с себя всё: платье, фартук, чулки.       Осталась в одном нижнем белье и швырнула форму служанки прямо в камин. Огонь принял подношение с жадным треском.       Девушка просидела ещё, наблюдая, как пламя пожирает ткань. Словно даже если её прямо сейчас отправят в Азкабан, она хоть на миг избавится от роли служанки. От этого клейма. От этой грязи.       Пламя гудело, и в его свете её глаза, всё ещё красные от слёз, смотрели на угли почти торжествующе.       Но вечность сидеть она не могла. Тело, скованное страхом, требовало движения.       Ноги сами понесли её исследовать дом.       Шкаф обнаружился в одной из комнат на втором этаже. Внутри висела одежда: старомодная, но добротная, словно её оставили здесь на случай долгой зимы. Тёмная водолазка из плотной шерсти, брюки, которые оказались велики для её истощённого тела. Она затянула пояс верёвкой от шнурков, найденных на паре грубых ботинок. Их она тоже надела.       Грейнджер обошла дом, комнату за комнатой. Читала когда-то о таких убежищах, которые некоторые предусмотрительные волшебники готовили «к концу света».       Дом, который мог полностью обеспечить выживание.       Здесь было всё: вода, огонь, запасы еды, сохранённой магией в идеальном состоянии на полках просторной кухни. И среди всего этого — кабанья голова, висящая над входной дверью.       Настоящий магловский охотничий трофей, но её маленькие, живые глаза следили за каждым шагом Гермионы. В них не было презрения, как у портретов в Малфой-мэноре. Только молчаливое, животное наблюдение.       Она пару раз пыталась заговорить с ней, отчаянно нуждаясь хоть в каком-то голосе, но голова лишь поводила влажным чёрным носом, принюхиваясь.       Изголодавшись, Гермиона нашла на кухне еду.       Но настоящий кусок в горло не лез, и она просто перекусила чем-то вроде рассыпчатого печенья из жестяной банки. Наконец, обессиленная, она перетащила подушку на диван в гостиной и улеглась так, чтобы видеть входную дверь. В камине трещали поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени. Как бы она ни старалась стоять на страже, треск огня убаюкал её.       А потом её разбудили тяжёлые шаги, заставившие половицы жалобно скрипнуть. И вслед за ними было хриплое хрюканье кабаньей головы, приветствовавшей того, кто переступил порог.       В проёме возник Регулус. Тяжёлый, как сама смерть, он шагнул через порог.       Гермиона подскочила, вставая в стойку, и впервые за долгие, бесконечные месяцы внутри что-то отозвалось. Та глухая, дробная барабанная дрожь, та самая, что всегда сопровождала её магию. Она почти забыла это ощущение.       Голос волшебница подала первая, опередив его. Слова вырвались резко, почти требовательно:       — Зачем вы помогли мне?       — Тебя это удивляет? — Регулус прошёлся хозяйским шагом.       Брат Сириуса уселся за стол и вытянул ноги так, словно пробежал целый марафон. Палочка легла на столешницу. Гермиона громко сглотнула и переставила ноги, выдвигая одну за другой, готовая к чему угодно. Но Регулус спокойно убрал палочку в нагрудный карман.       — Я хочу знать, почему вы решили помочь мне. Мало кто вашего положения стал бы помогать, такой как я.       — Значит, я либо безумец, либо идиот. — Он пожал плечами, и в этом жесте было что-то почти человеческое, почти усталое.       — Вы сожалеете, что сделали это?       — Пока не знаю. — Его взгляд стал тяжелее. — Твоё сокрытие может дорого мне обойтись. Ты убила его мать. Теперь он ищет тебя повсюду.       — Мы были с вами знакомы прежде?       — У тебя ведь памяти нет? — Он сощурился, и в уголках глаз проступили морщины, похожие на утиные лапки. — Драко говорил об этом. Но нет, прежде мы не были знакомы.       — Я многое не помню, как и то, что было до… — ей пришлось смочить пересохшее горло, чтобы произнести это, — Кровавой ночи.       — Да… — Регулус опять промял губы, и звук тронувшейся щетины донёсся до её ушей. — В ту ночь много кто погиб. И как так вышло, что ты ничего не помнишь?       — Травма головы. Я оказалась в магловской больнице, но кто меня туда привёл — не знаю. Может, вы знаете о той ночи поподробнее?       — Всё, что знаю, как и все. Не более. Тогда, я был в тюрьме.       — Вы были в том доме? На Гриммо? Это же ваш дом, точнее, должен был быть вашим?       — Я отрёкся от него в пользу Поттера.       — Так вы были знакомы с Гарри?       — Нет. Не был. — Регулус поправил кожаный сюртук с выбитым золотым министерским знаком. — Лично с тобой или твоим другом Гарри Поттером я не был знаком. Но я много слышал о вас, и не только из сводок газет.       Он помедлил, и взгляд его ушёл куда-то в огонь, за пределы этой комнаты.       — Брат часто писал о вас. Он восхищался своим крестником и его умной подругой. Знаешь, в Азкабане мало остаётся радости, кроме как читать письма от Сириуса.       — Вы нашли крестраж, и вас посадили в тюрьму. Но как вы выбрались?       — Как и все. После переворота и смерти победившего Реддла всё переменилось. Таким, как я, недолго пришлось сидеть за прошлые прегрешения.       — Но вы не виновны! Вы же нашли крестраж, вы помогли нам. Без вас мы бы не справились. Я помню, мы читали вашу записку и благодаря вам начали поиски.       — Приятно слышать. — Регулус обвёл комнату взглядом, ворочая головой так, что стало ясно: её настырные вопросы ему порядком поднадоели. Но он не злился. Скорее, устал. — Только думаю, тебя сейчас интересует не это.       — Да, простите, я просто… я хотела, чтобы вы знали. Мы бы не справились без вас. Правда.       Он почти незаметно кивнул, и ничего не ответил. Но что-то в его глазах изменилось. Словно он впервые за долгое время услышал слова, которых не ждал.       Повисла пауза, и в этой паузе треснуло полено в камине. Гермиона смотрела на Регулуса, и впервые за долгое время перед ней сидел не Пожиратель, не политик, не тёмный маг, а просто человек, который когда-то потерял брата и теперь зачем-то спасал её.       — Вы помогли мне. Спасибо вам. Большое спасибо. — Ей не терпелось произнести это. Слова согревали язык так, что она хранила их бережнее любого сокровища и наконец отдала. — Я… я не знаю, как благодарить.       — Почему ты убила Нарциссу Малфой?       Его голос прозвучал ровно, без угрозы, но с тем холодным любопытством, которое заставило её замереть.       — Это зависит от того, как быстро вы решите вернуть меня туда.       — Я не собираюсь возвращать тебя, — он качнул головой и выдержал паузу, давая ей время осознать, что это не допрос. — Но я хочу понять, насколько ты опасна… для меня. Впрочем, ты же сказала, что защищалась. Так ведь?       Он смотрел на неё спокойно, без осуждения, просто ожидая подтверждения.       Голова Гермионы, как болванка, закивала. Судя по тому, как он поставил вопрос, Регулус не питал, как она ожидала, ни капли любви к этой семейке. Хотелось выдохнуть, но что-то не получалось. Что-то в его глазах всё ещё держало её в напряжении.       — Она напала на меня. Я не хотела её убивать. Всё случилось так быстро. Мгновение и мне оставалось только обороняться. У меня не было времени на раздумья. Все в том проклятом доме только и ждали, чтобы добить ту, что когда-то случайно выжила и спаслась.       Она запнулась и тихо, почти шёпотом, добавила:       — Да и спаслась ли я вообще? Я ведь не помню. Может, и правда поджав хвост, сбежала, пока другие умирали.       Эти слова повисли в воздухе между ними, и Гермиона вдруг осознала, что выговорила то, что грызло её годами. Впервые. Вслух. Перед почти незнакомым человеком.       Регулус молчал. Он оглядел дом, словно ища, за что зацепиться взглядом. Лишних слов у него не нашлось. Он собрался встать, но лицо Гермионы разгладилось, стараясь не омрачать незнакомца. Она всё ещё должна быть настороже. Но раз Регулус здесь один, без Малфоя за спиной, значит, вероятно, он и правда не причинит ей вреда. По крайней мере, сейчас.       — Где расположен дом? — спросила она, меняя тему. Голос её стал легче, почти светским. — Судя по погоде, мы всё ещё в Англии?       — Да. Он находится в графстве Ноттингемшир.       Гермиона выпятила грудь, и в её голосе прорезалось что-то прежнее, грейнджеровское.       — Я знаю, что это за лес. Шервудский лес. Так ведь?       — Да. Верно. — Регулус сдвинул языком под щекой, поросшей тёмной щетиной. — Но в твоём случае тебе не обязательно это знать. За пределы дома лучше не выходить — они под защитой. Пока ты здесь, дом скрыт от всех глаз.       — Он ваш?       — Да. — Блэк потёр щетину, и Гермионе показалось, что он мог пожалеть о своём решении. — Я приобрёл его на случай… — Он запнулся, будто подбирая слово. — На непредвиденный случай. Ты можешь быть здесь некоторое время. Малфой поднял на уши обе Британии — и нашу, и магловскую. За тобой охотятся все, кого можно купить или запугать. А Малфой умеет и то, и другое.       Гермиона нахмурилась, и единственное, что хотелось спросить после всего: зол ли он? Но она тут же ударила себя мысленно по лбу, напоминая, что, конечно, зол. Что за глупая мысль.       Регулус встал и прошёлся по комнате, а её прожгло изнутри вспышкой ужаса. Слова Малфоя, брошенные когда-то, ожили в памяти и зазвучали громче, чем вой ветра за окном.       — Моргана праведная. Он же говорил. Он же обещал… — Она задохнулась, прижимая ладонь к горлу. — Семья маглов, у которой я жила много лет после побега. Они ничего не знают. Они не при чём. Они не заслужили ничего из-за меня.       — Уверен, именно там первым делом он и будет искать тебя, — спокойно, почти буднично произнёс Регулус.       Гермиона сделала пару необдуманных шагов вперёд, готовая уже ринуться к двери, в ночь, в снег.       — Но тогда нужно помочь им! Он же ринется к ним, и они пострадают из-за меня!       — Вероятно, если они ещё не мертвы, то там уже ловушка, которая ждёт тебя. Если ты так хочешь обратно — иди. Я дам порт-ключ. Но для начала я сотру тебе память. Потому что помог тебе не для того, чтобы в конечном счёте оказаться рядом с тобой в Азкабане. Я оттуда выбрался и не собираюсь возвращаться по твоей прихоти.       Гермиона смолкла. Только вой совы за окном напоминал о том, что воет ещё и в сердце.       — Да… простите, простите, я не подумала. Вы правы. Но как же мне быть? Он же…       — Не думаю, что он убьёт их. Скорее, будет караулить, когда ты явишься туда.       — Он не знает, кто помог мне?       — Нет, об этом я позаботился. — Регулус наконец повернулся к ней, и в его тёмных глазах читалась спокойная, тяжёлая уверенность. — Он считает, что ты сбежала сама. Как и убила его мать. И пока это так, ты в безопасности.       — Точно… его мать, Нарцисса. Я до сих пор не понимаю, как смогла это сделать. На мне ведь были его чары, Малфой сам их наложил, но я… — Она забормотала, выстраивая в голове рваные кусочки мозаики.       Вспоминая Селену. Тогда чары не сработали на дочери Астории, потому что девочка не была кровной родственницей Драко. Это объяснимо. Но Нарцисса была. Кровной. Мать. И всё же магия её не остановила. Логика рушилась на глазах, оставляя после себя только холодный, липкий страх перед самой собой.       — Впрочем, это уже не важно, — прервал её размышления Регулус. — Теперь Порт-ключи работают только в пределах Англии, а пока тебя ищут по всем углам, перейти границу через страну будет почти невозможно. Нужно переждать. А после я найду тебе фальшивые документы, чтобы пересечь границу. Тогда и исчезнешь.       Гермиона проморгалась, возвращаясь в реальность.       — Спасибо. Я не знаю, как вас благодарить, Регулус.       Но тот лишь почесал бороду, словно ощупывая повторно, правильно ли он поступает.       — Вы же пытались помочь мне тогда? Когда я напугалась и швырнула в вас вазу?       — Да. Я хотел поговорить. Странно было увидеть ту, что считалась сбежавшей, в его доме. А зная, на что способен Малфой…       Он не договорил, но Гермиона сама достроила фразу по тону, с каким он это произнёс. Регулус догадывался. Знал, что именно ждало грязнокровку в этом доме.       — Ещё раз спасибо вам.       — Я буду приходить не часто. В доме есть всё. Главное — не выходи за барьер.       Регулус исчез, даже не попрощавшись, лишь кабанья голова над дверью почтительно склонила свой чёрный нос, провожая хозяина дома. Гермиона осталась одна. В безопасности. Но перед лицом вопросов, на которые у неё пока не было ответов.       Она оглядела свои ладони и машинально потерла за ухом, чувствуя, что там всё ещё осталась корка запёкшейся крови, которую она не домыла.       Вернувшись в ванную, она намочила край полотенца и принялась смывать с себя бурые следы. Вода в раковине окрасилась в розовый, а она всё тёрла и тёрла, стараясь забыть картину, что стояла перед глазами. Всё те же хрустальные, сухие, мертвенные глаза в красной луже.       Как она убила Нарциссу?       Неужели магия в ней настолько сильна, что разломила чары и прорвалась? Это было самое логичное из всех объяснений, что она выстраивала, и самое пугающее.       Спустя пару суток она наконец набралась смелости наполнить ванну и погрузилась в горячую воду, смывая с себя весь этот смрад, всю эту грязь, весь этот страх.       Но каждый раз, когда метель, разыгравшаяся не на шутку, била по стёклам, она убавляла воду и замирала. Прислушивалась. Ждала.       Ещё несколько дней она спала на диване в гостиной, карауля, как страж, и вглядываясь в тёмный проём двери. Магия дома стала ей почти родной. Гермиона научилась узнавать, как потрескивают половицы, когда их нагревает камин, и как гудит ветер в трубе. Но стоило в тишине скрипнуть половице иначе, она вздрагивала и замирала.       Шли дни. Гермиона приходила в себя, находя утешение в паре книг, обнаруженных в шкафах. Но когда спустя пару недель на пороге снова возник Регулус, радость от вида этого тучного, хмурого мага была почти детской.       Хотя она всё ещё поглядывала на него искоса и каждый раз старалась сесть на расстоянии, не в силах до конца избавиться от въевшегося в кости недоверия. Он принёс ей книги. И палочку.       Гермиона схватила её, не веря своим глазам. Дерево, сердцевина, знакомая тяжесть в ладони. Та самая, что когда-то принадлежала ей.       Неконтролируемая магия, что раньше билась о стенки её тела, теперь обрела стержень. Или она хотела так думать. Потому что первое, что она сделала, — произнесла заклинание левитации.       Книга послушно взмыла в воздух, и это чувство наполнило её таким восторгом, что она почти физически ощутила, как отрывается от земли.       — Это был магловский дом? Охотничий? — спросила она в один из тех редких моментов, когда Регулус появлялся на пороге.       — Да, — коротко ответил он, и Гермиона кивнула с тем самым выражением лица, которое он уже начинал узнавать: «я так и знала».       Он почти сразу развернулся, чтобы уйти, отмерив ей, видимо, те несколько слов, что выделил на разговор. Гермиона не знала, что спросить. Или спросить было так много, что она не знала, с чего начать. Но Регулус вдруг потопал подошвами по половицам и почесал макушку.       — Ах да, ты просила газеты. Я забыл. Принесу в следующий раз. У меня сейчас много работы.       Гермиона осмотрела стопки книг и палочку, которую не выбирала лично. Когда она в очередной раз попыталась произнести заклинание Инсендио, палочка в её руке вспыхнула и заискрилась, обжигая пальцы. Гермиона вскрикнула и выронила её на пол.       — Она не подходит тебе, — констатировал Регулус.       — Нет-нет, ничего, я постараюсь привыкнуть, — она торопливо подобрала палочку, стараясь не показать, как сильно её пальцы дрожат. — Не хочу вас обременять. У вас и своих дел много, чтобы таскаться с палочками и подбирать мне подходящие. Вас, наверное, ждёт семья.       Она исподлобья оглядела его, надеясь этим неловким вопросом выяснить о нём чуть больше.       — У меня нет семьи, — ровно произнёс он, и в его голосе не было ни печали, ни вызова. Просто констатация факта.       — Ах, вот как… — вырвалось у Гермионы, и она едва не добавила «почему?», но вовремя проглотила вопрос, посчитав его неуместным.       — Я поищу ещё палочки и принесу, — поставил точку Регулус и исчез за дверью, оставив её одну.       Ещё неделю она провела в доме, пытаясь примириться с новыми палочками, что он приносил. Но каждая из них, как обиженный ребёнок, вырывалась из её рук, отказываясь подчиняться.       Гермиона всё чаще оставалась наедине с собой.       Палочки, что приносил Регулус, вели себя странно. Сначала она решила, что просто отвыкла от них за эти годы, да и эти она не выбирала у Олливандера. Не стояла в пыльном полумраке лавки, не ждала того самого тепла в пальцах. Но со временем странности лишь усиливались. Ей и раньше доводилось держать в руках чужие палочки, но чтобы они так яростно отвергали её — это было чем-то новым.       Каждое заклинание давалось с боем, каждая искра вырывалась с сопротивлением, будто сам инструмент не признавал в ней хозяйку.       Она сидела на веранде, укутавшись в плед, с книгой на коленях и стопкой старых газет у ног. Ждала, сама не зная чего. Раньше это был страх, что Малфой заявится сюда. Потом страх, что он сделает с Джейн и Фрэнком, особенно когда в памяти всплывали его слова, брошенные в самом начале: чем больше проблем она ему доставит, тем больнее будет её маглам.       Она не просто доставила ему проблемы. Она разнесла всю его вселенную.       И от этой мысли её порой охватывал тихий, тёмный восторг. Пусть хоть на секунду он почувствует, каково ей пришлось. Его мать, его опора, его проклятая чистокровная гордость — всё это теперь лежало в луже крови, и кто это сделал? Грязнокровка.       Та, кого он считал недостойной даже дышать с ним одним воздухом. Что может быть унизительнее для такого, как он?       Но радости от этого не было. Гермиона не могла упиваться подобным. Потому что следом за этой мыслью неизменно приходили другие, страшные картины: как он рыщет по всему свету в поисках неё. Как его серые глаза горят уже не одержимостью, а холодной, выверенной жаждой мести.       Малфой никогда не остановится. И она знала это так же чётко, как знала, что за барьером дома, в лесу, по-прежнему лежит снег.       Когда Регулус в очередной свой визит обронил, что его домовик видел её маглов дома и им ничего не угрожает, Гермиону отпустило. Она выдохнула так, словно всё это время держала в лёгких ледяную воду.       Значит, Малфой, возможно, побывал там. Возможно, всё ещё ждёт её на пороге, но она не пришла. И он, скорее всего, уже понял, что она не настолько глупа, чтобы явиться туда. Хотя, признаться честно, если бы не Регулус с его тяжёлой, отрезвляющей логикой, она бы давно уже стояла у дверей Джейн. А значит — стояла бы перед Малфоем.       Теперь она просто жила в этом доме, дожидаясь, пока всё уляжется. Ждала документы. Ждала, когда сможет пересечь границу и исчезнуть навсегда. И в этой тишине, нарушаемой лишь воем метели, всё чаще думала о том, куда направится. Конечно, в Австралию.       Она так и не вернула память родителям. Эта мысль пульсировала где-то в глубине сознания все эти годы, но сейчас, когда у неё появилось время дышать, она всплыла с новой, почти невыносимой силой.       Гермиона перерыла все доступные ей архивы ещё после войны, обращалась к лучшим специалистам, писала запросы в отделы Тайн. Но ответ всегда был один: Обливиэйт — заклинание из разряда тех, что до конца не изучены. Опасное. Непредсказуемое.       Слишком много переменных. Слишком велик риск повредить разум. Ей говорили, что она должна быть благодарна уже за то, что они живы. Но она не могла.       Она помнила, как накладывала его.       Помнила, как стирала себя из их жизней. Мазок за мазком, воспоминание за воспоминанием. И хоть прошло уже почти десять лет, она так и не смогла вернуть им то, что украла. Но хотя бы увидеть их. Хоть на миг.       Пусть как случайная прохожая, пусть как клиент в стоматологической клинике отца. Ей было нужно это. Хоть на секунду вспомнить, каково это — быть целостной. Быть чьей-то дочерью. Быть не грязнокровкой, не беглянкой, не убийцей, а просто Гермионой.       Она сидела у камина, смотрела в огонь и представляла их лица.       Её родители наверняка постарели. Отец, возможно, всё ещё носит те же смешные свитера, а мама всё так же поправляет очки на переносице, когда читает. Они живут. Дышат.       Не помнят, что у них была дочь, и, возможно, это спасло им жизнь. Но однажды она постучит в их дверь, и они откроют. И даже если не узнают её, она просто скажет: «Здравствуйте, меня зовут Гермиона». И заплачет. Или не заплачет. Но это будет первый шаг к тому, чтобы снова стать собой.       Теперь, когда она стала свободнее — или отчаянно убеждала себя в этом, — груз одиночества навалился с новой силой.       Тишина в доме звенела. Она высиживала долгие часы у камина, и не было дня, чтобы она не вспоминала их лица. Друзей, чьи голоса уже начинали стираться из памяти. Маму с папой, чьи черты она прокручивала перед сном, чтобы не забыть. И от этой тишины, от этого безмолвия, в котором не звучало ни единого упрёка, кроме её собственного, становилось только тяжелее.       Она думала о том, что за все эти годы, что она пряталась, у них мог появиться ещё один ребёнок. Кто-то, кто занял её место за обеденным столом. Кто-то, кто называет их мамой и папой, не зная, что когда-то у них была дочь. Она не могла представить, что у неё мог быть брат или сестра. И не могла представить, что у неё больше никого нет.       В тот вечер она поужинала плотнее, чем обычно. Почти с аппетитом. Тело, измученное месяцами плена, наконец начало требовать своё, и она не сопротивлялась. А недавно она впервые заставила себя лечь не на диване в гостиной, где видно входную дверь, а в спальне на втором этаже. Это было почти победой.       И всё же каждый вечер она брала в руки газету.       Пальцы покалывало от одного прикосновения к шершавой бумаге. Она смотрела на некролог Нарциссы. Пышный, полный скорбных эпитетов и фамильной гордости. А рядом, на соседней странице, мелькало её собственное лицо. Разыскиваемая. Опасная. Убийца.       Она держала в руках два зеркала. Одно отражало ту, что погибла от её магии. Другое ту, что до сих пор не могла поверить в случившееся. И между этими отражениями была она — Гермиона Грейнджер, которая просто хотела домой.       А где был её дом? Она вечно твердила себе, что хочет домой. Но где он, этот дом?       Куда идти, когда у неё появится возможность?       Она не знала. И от этого незнания внутри разрасталась пустота, которую не заполнить ни книгами, ни газетами, ни редкими визитами Регулуса.       Гермиона уснула, не дочитав книгу. И пришли вечные кошмары, что крутились, не затыкаясь, в её голове. Всё тот же. До боли жестокий.       С тем же персонажем, от которого мог прийти только кошмар. Но теперь он не слушал слова «нет». В её снах он наваливался и делал своё грязное дело, не останавливаясь, не замедляясь, не давая ей вырваться. Она кричала, но голос тонул в темноте, и руки её становились ватными, беспомощными, как тогда, в подвале.       Она вскочила с кровати, и в этот же миг ветер шибанул по стеклу, выбивая ставни.       Те распахнулись с грохотом, впуская в комнату визг метели и скрежет ветвей, царапающих стекло, словно когти. Гермиона потянулась к палочке, чтобы прекратить этот хаос. Но рука замерла над деревом, и она вдруг просто взмахнула ладонью. Ставни захлопнулись с глухим стуком, и стало тихо.       Ветер гудел где-то там, за стеклом, а она сидела на постели, тяжело дыша и глядя на свою руку. Магия снова отозвалась сама.       Она утонула в подушках, и наконец пришёл приятный сон. Он был смазанный, почти неуловимый, и она почти не запомнила его. Но он был про Лувр.       Про тот день, когда она бродила по залам, и мир был цел, и она была цела, и всё самое лучшее ещё ждало впереди. Та частица её лучшей жизни, её лучшего дня, вернулась к ней во сне, как обещание, что такое ещё возможно.

***

      Гермиона продолжала жить в доме Регулуса. Дни тянулись за днями, и она заполняла их работой.                Той самой, что когда-то казалась унижением, а теперь стала спасением.       Она приводила дом в порядок, вспоминая заклинания для уборки, которым когда-то учила её Молли. Сотни раз она видела, как та, напевая что-то под нос, взмахивает палочкой, и посуда сама летит в шкаф, а пыль исчезает, не успев осесть на полировку.       Теперь эти заклинания жили в её собственных пальцах, и она повторяла их с какой-то жадной, почти голодной благодарностью.       Дом и правда почти не знал человеческого тепла.       Регулус, видимо, купил его и оставил — забытым, законсервированным, как старый сундук на чердаке. Она вымыла окна на первом этаже, и в комнаты хлынул свет. Серый, зимний, но всё же свет. Шторы, которые она сдёрнула с карнизов, были тяжелее, чем она ожидала, словно ткань впитала в себя десятилетия пыли и тишины.       Потом она разобрала задний двор.       Снег там почти сошёл, обнажив то, что пряталось под ним годами. Сразу стало ясно: раньше здесь охотились. У стены сарая она нашла сломанный ягдташ.        Это старая охотничья сумка с истлевшими ремнями, внутри которой ещё лежали две латунные гильзы. Чуть поодаль, под грудой прелых листьев, обнаружились ржавые капканы.       В углу сарая стояло ружьё. Оно было старым, с потемневшим прикладом и заржавевшим стволом.       На прикладе ещё виднелась полустёртая гравировка, которую она не смогла разобрать, но сам факт того, что здесь, в магическом убежище, сохранилось магловское ружьё, говорил о многом.       Когда дело дошло до второго этажа, она обнаружила вход на чердак. Маленькая, почти незаметная дверца в потолке, закрашенная той же краской, что и стены, словно её нарочно прятали от чужих глаз.       Гермиона направила на неё палочку, но та, как часто бывало в последнее время, лишь сердито зашипела и выплюнула сноп искр, отказавшись подчиняться.       Пришлось действовать иначе. Она сосредоточилась, прикрыла глаза и потянулась к магии внутри себя, той, что просыпалась всё чаще. И дверца подалась.       Лестница с грохотом рухнула вниз, едва не задев её по плечу. Она отпрыгнула, прижав руку к груди, и несколько секунд просто смотрела на неё, переводя дыхание. Потом, осторожно попробовав ступеньку на вес и убедившись, что та выдержит, полезла наверх.       Чердак встретил её темнотой и запахом.       Пахло пылью, старой бумагой, мышиным помётом. Лёгкие тут же забились этой плотной, спёртой взвесью, и она закашлялась, прикрывая рот рукавом.       Но даже чердак она не могла оставить таким.       Спустя пару часов, вооружившись тряпками и магией, она разобрала большую часть хлама. И среди этого хлама, под кучей старых, растрескавшихся рам, наткнулась на портреты.       Она потянулась к ближайшей раме, на которую были небрежно навалены другие, и в этот самый миг тишину разорвал оглушительный старческий крик. Гермиона подскочила на месте, едва не отправив себя на тот свет от испуга.       — Ох, извини, дорогая, я не хотела напугать! — проскрипел первый портрет.       Это была дама с внушительной причёской и белым пуделем, неподвижно застывшим у неё на коленях.       — Ты её чуть не убила своим мерзким голосом! — тут же отозвалась другая дама, ничуть не менее внушительных размеров.       У неё на коленях покоился чёрный кот с надменной, застывшей на века мордой.       — Видишь, как напугала бедняжку!       — Я не хотела! — возмутилась первая. — Я просто поздоровалась! Это ты вечно каркаешь, как ворона, вот все и шарахаются!       Гермиона стояла между ними, прижимая руку к всё ещё колотящемуся сердцу, и не могла поверить своим глазам. Портреты. Живые. В этом забытом богом месте.       Спор дам в один миг перетек в такое яростное карканье, что у Гермионы загудела голова.       Она попыталась вставить хоть слово, но её вопрос утонул в новой волне взаимных обвинений. Пришлось прокашляться, а когда это не помогло, она почти рыкнула на них, повысив голос так, как не позволяла себе даже в самые страшные дни в поместье.       Две пары нарисованных маслом глаз разом повернулись к ней. И пока дамы набирали воздух для нового витка спора, Гермиона решительно вклинилась в паузу.       Но её снова перебили, но теперь уже в унисон, наперебой умоляя повесить их в доме.       Гермиона уже по первой минуте спора поняла, что голова от них будет пухнуть постоянно.       Но ей вдруг отчаянно захотелось поболтать хоть с кем-то. Даже с портретами, которые ожили лишь благодаря чарам, наложенным на хижину. Раньше, до магии, это были просто бездушные картины, способные разве что хранить историю своего создания.       Она осторожно перенесла их на первый этаж, выслушивая бесконечные указания: куда повесить, под каким углом, повыше, пониже, левееё.       Волшебница перевешивала их трижды. Дамы были вечно недовольны тем, как висят, но при этом отчаянно боялись, что Гермиона разозлится и унесёт их обратно на пыльный чердак. Поэтому они просто бранились друг на друга, указывая, что вот эту, например, вешать не стоило бы вовсе, потому что она не даст Гермионе, жизни.       В итоге она повесила их в разных комнатах. Но даже расстояние не помешало им продолжать перепалку, и теперь их голоса эхом разносились по всему дому.       Даже их бубнёж был уже чем-то. Дом наполнился иллюзией жизни, и, может быть, разговоры с этими вздорными, вечно ссорящимися портретами отведут мысли.       Разбирая чердак дальше, она наткнулась на картину в раме куда меньшего размера, чем остальные, но не менее искусно прорисованную.       По виду, по потёртостям и по тому, как был надорван угол рамы, становилось ясно: с ней обращались небрежно, перетаскивали, возможно, роняли.       Но даже так полотно не потеряло свой лоск.       Магия Гермионы понемногу восстанавливала его. Краски проступили ярче, трещинки на холсте затянулись, а когда волшебница смыла пятна грязи, перед ней открылся вид на черноволосую девушку, сидящую за туалетным столиком.       Длинные, слегка вьющиеся волосы, рассыпались по её плечам. Незнакомка с портрета только что отложила переносное зеркальце и теперь смотрела на Гермиону с тихой, выжидающей улыбкой.       Одна прядь выбилась из причёски и упала на лицо, но она не спешила её убрать. В этом жесте, в этом неловком, почти детском ожидании было что-то очень трогательное. Ей было не больше шестнадцати, и её юность была ещё не тронута ни временем, ни горем.       Гермиона пристально разглядывала незнакомку. Та была тиха и скромна. Ни надменности, ни вызова, ни крикливости, как у двух дам.       Она просто сидела, робко улыбаясь чему-то, видному только ей. Гермиона решила было, что портрет, возможно, не умеет говорить, как те, в доме Малфоев. Но стоило ей подать голос первой, как девушка вздрогнула, отложила маленькое зеркальце, в которое смотрелась, на колени и подняла на неё глаза. Улыбка её стала чуть шире.       Зелёные рубины в диадеме мерцали, как кошачьи глаза, выдавая её происхождение: за ней стояли века богатства и власти. Но сама она, казалось, ещё не понимала цены этих камней. Она смотрела на Гермиону так, как смотрят дети, ещё не успевшие разувериться в мире. В её глазах не было ни тени жестокости, ни капли опыта, что приходит с болью.       Гермиона осторожно взяла портрет в руки, стараясь не повредить раму, и заглянула в лицо незнакомки.       — Доброго дня. Я могу повесить вас в доме, если вы хотите.       — Да, была бы очень признательна.       Девочка чуть наклонила голову, и диадема блеснула в тусклом свете чердака. А потом, словно та отяжеляла ей голову, сняла её и отложила в сторону.       Гермиона отлевитировала портрет в гостиную и повесила его недалеко от камина, чуть поодаль от крикливых дам. Обзор отсюда был скромнее, но зато спокойнее — так ей показалось правильнее.       — Благодарю. Могу я узнать ваше имя? — спросила незнакомка, когда Гермиона отступила на шаг, любуясь тем, как портрет вписался в интерьер.       — Гермиона. А вы? То есть ты…       Под ярким светом гостиной лицо девушки проступило чётче, и Гермиона вдруг замерла, не закончив фразы. Что-то в этих чертах было до безумия знакомым. Она уже видела этот разрез глаз, этот изгиб бровей, эту мягкую линию подбородка. Она почесала шею, силясь вспомнить, и вдруг почти выкрикнула первое, что пришло в голову:       — Подождите… вы же случайно не великая волшебница Моргана Ли Фей?       — Да. Вы верно узнали, — ответила девушка и чуть улыбнулась.       — Да быть не может! Я лишь предположила, а оказалось, что угадала! Вы просто похожи на неё… то есть на настоящую Моргану. Её портреты висели у нас в школе. — Гермиона приложила руку к груди и чуть склонила голову в почтительном поклоне. — В Хогвартсе. Школе колдовства и чародейства. И там вас почитали. Точнее, Моргану. Великую ученицу Мерлина, одну из дочерей великого дома Ли Фей. Вот это да… Глазам своим не верю. Я просто видела Моргану всегда куда старше — взрослой волшебницей. А тут вам же и восемнадцати не дашь.       Моргана поправила шёлковую юбку, уселась прямее и расправила плечи.       Жест был полон врождённой грации, но в нём сквозила и некоторая неловкость, словно сама ещё не привыкла к тому, что на неё смотрят с таким благоговением.       Гермиона же разглядывала её под новым углом, и в голове не укладывалось: весь магический мир знал, кто такая Моргана Ли Фей.       Великая волшебница, ученица Мерлина, одна из тех, кто преломил ход истории Британии. Но видеть её здесь — юной девушкой, едва перешагнувшей порог детства, на портрете, найденном в пыли старого чердака, — было почти невозможно.       — Я изучала о вас в школе на уроке истории, — произнесла Гермиона и чуть хмыкнула, стараясь ослабить собственный напор. — Да что там, нет ни одного волшебника, кто не знал бы о вас. Вернее, о том, что случилось с вами.       Она замолчала, подбирая слова. Судя по тому, как нарисованная Моргана молчала, потупив взгляд, она не имела почти ничего общего с великой чародейкой, кроме внешности. Это была копия, не оригинал. Портрет, который не знал всей истории. Только ту часть, что застал при создании. И всё же в её глазах читалась какая-то тихая, почти призрачная печаль, словно эхо той трагедии, что постигла её настоящую много веков назад.       Гермиона запнулась, чувствуя, как в горле встаёт ком. Она слишком хорошо помнила, чем всё закончилось для настоящей Морганы, и не хотела обрушивать это знание на её юную, ничего не подозревающую копию.