Chapter 6

Песок был горячим и шершавым, как наждачная бумага. Аделин пришла в себя оттого, что морская вода била в лицо. Она лежала на берегу, и первое, что она почувствовала — это не холод, а духоту. Воздух стоял тяжелый, влажный, спертый, как перед самой страшной грозой. Небо над головой не было серым — оно было чернильно-фиолетовым и в нем не было облаков, а лишь зловещая, пульсирующая пустота. Ветер дул с моря, но не приносил свежести — он был липким, горячим, как дыхание больного зверя, и гнал по песку мелкую серую пыль, которая оседала на коже мерзким налетом. Он завывал, но в этом вое не было природы — скорее, чей-то сдавленный, бесконечный стон, доносившийся из ниоткуда. На ней была белая сорочка, сухая и колючая, странно жесткая на ощупь, будто крахмальный саван. Волосы слиплись от пота, и она медленно поднялась, оглядываясь по сторонам. Это был их пляж. Резиденция Валентайн виднелась вдали — но вместо уютной белой виллы там чернел остов сгоревшего здания, из труб которого вместо дыма тянулись вверх тонкие, извивающиеся тени. Это море было мертвым. Оно не шумело, не дышало, оно стояло на месте, как густое желе, и лишь иногда по его поверхности пробегала мелкая дрожь — будто что-то огромное ворочалось на глубине. Вдалеке, у самой кромки этого застывшего моря, стояла Давина. Белое платье до пят. Черные волосы развивались по ветру — но слишком резко, неестественно, будто ветер слушался их, а не они ветра. Они хлестали воздух, как плети, и каждый взмах оставлял в небе тонкую черную трещину, которая тут же затягивалась. Аделин окликнула сестру. Голос прозвучал сухо и хрипло, как треск старого радио. Давина медленно обернулась. Ее лицо было таким же, как всегда, но под глазами залегли глубокие черные тени, а губы плотно сжаты, будто она боялась открыть рот, чтобы оттуда что-то не вырвалось наружу. Она не приближалась. Она смотрела исподлобья и молчала несколько долгих, тягучих секунд, пока над пляжем нарастал низкий, едва уловимый гул — словно земля гудела в ответ на чье-то присутствие. — Ты знаешь, — наконец произнесла Давина. Голос шел отовсюду: с неба, из песка, из собственной груди Аделин. — Почему близнецам в нашей семье нельзя рождаться? ‎Аделин слегка качнулась в сторону, ноги её дрожали, мокрый песок тяжело отпускал ступни, и каждый шаг давался с трудом. Она пошла к голосу, разрезая ногами чёрную маслянистую воду. Холод обжигал кожу, поднимался к коленям, но она не остановилась. ‎— Хватит, прошу, — прошептала она, протягивая руку в пустоту. — Идём отсюда, со мной. Домой. ‎— Я не могу, — Голос Давины дрогнул, и она помотала медленно головой. — Мы — чума, Аделин. Нас не должно было быть. Две души, скованные одним проклятием. Я чувствовала, как оно разъедает меня изнутри, как тьма поднимается из грудной клетки и душит. Я ушла не потому, что ты виновата. Я ушла, потому что это был мой выбор, и я выбрала смерть, чтобы ты могла жить. По-настоящему. Без этого груза. Без меня! — ее тихий голос сорвался на крик, разрезая тишину. ‎Аделин ощутила, как воздух вокруг стал тягучим, как вода. Она сделала ещё шаг вперёд, протягивая руку к голосу. ‎— Хватит нести чушь! Я виновата, если бы я... — но тихий, горький смех Давины разнёсся над водой, заставил Аделин умолкнуть. ‎— Нет. Ты никогда не была виновата. Я устала, Аделин. Я так устала бороться с тьмой, которая жила во мне. Она звала меня каждую ночь. И я решила уйти, чтобы она не добралась и до тебя. Я люблю тебя. И не виню тебя. Никогда. ‎Холод коснулся руки Аделин — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого свело суставы. ‎— Прости меня, — прошептала Давина. — Я люблю тебя, прощай. ‎Аделин почувствовала, как волна поднимается, как вода становится тёплой и липкой — она знала этот запах. Кровь. Она рванулась вперёд, закричала, но крик утонул в шуме прибоя.

И она проснулась.

Тяжесть возвращалась в тело не по частям, а единым, давящим на все суставы комом. Первое, что пробилось сквозь ватную толщу забытья — звук. Он был рваным, липким, словно кто-то пытался склеить разбитую пластинку мокрыми пальцами, и игла соскальзывала в пропасть между нотами. Аделин не понимала, где находится. Пространство пахло лилиями — тягучей, приторной сладостью увядающих бутонов, и тем самым, до боли знакомым, терпким ароматом сандала и апельсиновых корок, который всегда оставался после сестры. Восемь лет под маской, под этим слепым, давящим коконом, она научилась не видеть, а чувствовать каждой клеткой. Однако сейчас, под слоями грубой марли, плотно прилегающей к векам, было некомфортно. Некомфортно — слишком мягкое слово. Это была боль от присутствия собственного тела. Она села на постель, и холодный воздух скользнул по обнаженным плечам, заставив кожу покрыться мурашками. Пальцы дрожали, когда она потянулась к лицу. Ногти впились в край влажной повязки. Рывок. Грубая ткань треснула, поползла вниз, оставляя на скулах красные полосы. Аделин зажмурилась, но свет уже проник сквозь веки — белый, жидкий, расплавленный. Она подождала, пока острая боль в глазах немного утихнет, и открыла их снова. Медленно. По миллиметру. Комната проступала из тумана пятнами: тёмный прямоугольник шкафа, бледный квадрат окна, серый силуэт кресла. С каждой секундой резкость нарастала, и вот уже она видела пылинки, танцующие в столбе лунного света, и тонкую трещину, бегущую по потолку от люстры к углу. Зрение возвращалось не даром, не чудом — оно врывалось болью, но Аделин принимала эту боль, потому что она означала, что восемь лет темноты закончились. Она перевела взгляд вперёд и наткнулась на зеркало. Огромное, в тяжёлой резной раме, стояло прямо напротив кровати. Аделин встала — медленно, держась за спинку, потому что ноги всё ещё не слушались, — и шагнула медленно к нему. В отражении она увидела себя, но не сразу узнала. Бледная, с красными полосами на скулах, волосы спутаны. Она выглядела так, будто проспала не часы, а годы. И глаза — её собственные глаза, которые были белыми, теперь горели голубизной. Яркой, почти светящейся, как лёд на солнце. В их глубине не было прежней усталости — только холодная, пугающая ясность. Аделин поднесла руку к лицу, провела пальцами по щеке, проверяя, реально ли это. Кожа была гладкой, тёплой, живой. Она опустила руку и перевела взгляд на платье. Чёрное, длинное, до самого пола. Ткань тяжело струилась, облегая талию и бёдра. Кружево на рукавах — тонкое, паутинное — резко контрастировало с обнажёнными плечами. Она не помнила, как надела это платье. Совсем не помнила. Но пальцы скользнули по ткани и узнали её — плотный шёлк, холодный на ощупь. Она была в нём, когда пришла на похороны. Или нет? Мысли путались. Аделин прикрыла глаза на секунду, пытаясь восстановить хронологию, но воспоминания распадались на обрывки: запах лилий, голос священника, сестру — бледную, неподвижную, в гробу. Аделин не видела её лица — тогда она ещё не прозрела, — но чувствовала запах. Тот самый, терпкий сандал с апельсиновой коркой. Он смешивался с лилиями и преследовал её до сих пор. Она открыла глаза и снова посмотрела в зеркало. И застыла. В отражении стояла не она. Там была сестра — те же черты лица, но мёртвые, восковые, в белом платье. Из пустых глаз текли чёрные слёзы, оставляя на щеках тёмные дорожки. Губы шевелились, исторгая глухой шёпот, который Аделин не могла разобрать, но который отдавался в груди ледяной дрожью. Она не знала, было ли это видением, игрой света или безумием. Но она знала одно: она не вынесет этого. Аделин размахнулась и ударила кулаком по зеркалу. Осколки брызнули в разные стороны с мелодичным звоном, и в каждом из них на мгновение застыл призрачный образ сестры — чёрные слёзы, шевелящиеся губы, пустые глаза. А затем осколки упали на пол, рассыпались у её босых ног, и в них осталась только Аделин — одна, растерянная, с разбитыми костяшками. Она опустилась на колени, глядя на своё искажённое лицо в самом крупном осколке. Она дышала тяжело, прерывисто, пытаясь понять, что только что произошло. Но ответа не было. И тогда снизу донёсся смех. Женский — переливчатый, пьяный. Мужской — низкий, одобрительный. Они праздновали. Здесь, в этом доме, который еще хранит запах смерти ее сестры, они смеялись и звенели бокалами, словно празднуя избавление. Аделин поднялась. Ярость накрыла её — не горячая, как обычно бывает у людей, а холодная, чистая, как лезвие ножа. В этой ярости не было места крику или слезам. Только приговор. Она обвела комнату взглядом — и в углу, прислонённая к стене, увидела катану. Чёрные ножны, изогнутый клинок, никаких излишеств. Она не помнила, как оружие попало сюда, но руки узнали его раньше, чем мозг успел осознать. Аделин подошла, сжала рукоять — и по телу пробежала знакомая дрожь, холодная и успокаивающая. Катана ждала её. Ждала терпеливо, как ждёт только смерть. Она вытащила клинок из ножен. Сталь блеснула в лунном свете, отражая её лицо — бледное, с горящими голубыми глазами, в которых больше не было сомнений. Аделин сделала шаг к двери. Босая ступня бесшумно коснулась паркета. За окном сверкнула молния. Но Аделин уже не замечала ни света, ни шума. Она слышала только смех внизу — и тишину внутри себя, ту самую, что предшествует удару. Она толкнула дверь и шагнула в темноту коридора. Катана в её руке горела холодным серебром, и она знала: в эту ночь равновесие будет восстановлено.

⊱━━━━⊱༻🥀༺⊰━━━━⊰

За окнами особняка дождь не стихал уже третьи сутки. Он барабанил по свинцовым стеклам, заливая мир за пределами поместья вязкой, безысходной серостью, словно сама природа оплакивала что-то, что должно было случиться. Низкие тучи намертво спрессовали небо с землей, превратив усадьбу в островок вымокшего камня и мрамора посреди разверзшейся бездны. Малый зал, где проходил ужин, пылал светом сотен свечей, отчаянно пытаясь прогнать тьму, но тени лишь расползались по углам, цепляясь за тяжелые бархатные портьеры. Пол, выложенный черно-белой шахматной плиткой, казался гигантской доской, где белые фигуры уже проиграли, а черные сжимали кольцо. В самом конце стола, словно паук в центре паутины, восседал Эоборт. Его голова, покрытая сетью морщин, чуть подрагивала над тарелкой, а старческие пальцы сжимали хрустальный бокал с багровым вином, похожим на запекшуюся кровь. Рядом с ним, подобно безмолвным призракам, застыли его жена и дети, их лица были настолько бледны и неподвижны, что казались вылепленными из воска. Главной темой вечера была свадьба Элис и Эдварда. Эдвард, сияющий самодовольством, то и дело сжимал руку Элис, сидевшей неподалеку от деда. Его прикосновения были столь демонстративно нежны, что в воздухе разливалась тошнотворная сладость — приторная, как гнилые фрукты. Но Элис была пуста. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели в никуда, словно душа уже покинула это тело, оставив лишь хрупкую оболочку, покорно принимающую свою участь. Она молчала, и ее молчание было криком, который никто не слышал. Эоборт, довольно кивая, принялся рассуждать о выгоде этого союза — о землях, о деньгах, о влиянии, которые принесёт брак с семейством Эдварда. Он говорил так, будто дело шло о продаже скота, а не о судьбе родной внучки. Его голос, сухой и скрипучий, как старое дерево, перечислял пункты брачного контракта, словно зачитывал приговор. Жена Эоборта поддакивала, поправляя кружевной воротник, а дети переглядывались с едва скрываемым злорадством. Эдвард то и дело вставлял свои замечания: он уже выбрал место для церемонии — мрачный фамильный склеп, где венчались все поколения их рода; он уже заказал музыкантов, которые будут играть траурные мелодии, ибо, по его словам, «невесте к лицу печаль». Он упомянул, что приглашены только самые влиятельные гости — те, кто заплатит за право лицезреть, как цветок рода Эоборта увядает в его руках. Леон сидел напротив, наблюдая за этим фарсом с ледяным спокойствием. Его взгляд скользнул по побелевшим костяшкам пальцев Элис и встретился с пустотой ее зрачков. Он понимал ее. Смертельный ужас быть проданной, как вещь, ощущался им почти физически. Рядом с ним, прижимаясь к плечу, сидела Хельга. Ее голос был звонким, как колокольчик, но звон этот отдавался в голове Леона глухой болью — она без устали комментировала каждое слово Эдварда и Эоборта, добавляя свои язвительные штрихи. — Какое трогательное единодушие, — промурлыкала Хельга, обводя взглядом стол. — Всё решено, всё обговорено. Осталось лишь надеть на невесту мешок и выставить на всеобщее обозрение. Она бросила насмешливый взгляд на Элис и театрально вздохнула. — Кстати, о наряде. Я уже обо всём позаботилась, дорогая Элис. Ты ведь не против, что я заказала платье по твоим меркам? Я сама их сняла, пока ты спала после обеда — ты так сладко посапывала, даже не проснулась. Простая серая тафта, никаких излишеств, как ты любишь. Скромненько, со вкусом, — она сделала паузу и добавила с приторной улыбкой: — И, разумеется, без фаты. К чему она для такой... невзрачной невесты? Все ведь и так знают, что ты не хочешь этого брака, так зачем притворяться? По залу пробежал тихий, гадкий смешок. Эдвард одобрительно хмыкнул и ещё крепче сжал руку Элис, словно подтверждая, что она полностью в их власти. Элис вздрогнула, но не подняла глаз. Её плечи опустились ещё ниже, а лицо, и без того бледное, стало почти прозрачным — как у человека, который уже не надеется на спасение. Леон видел, как по её щеке скатилась слеза, но она тут же смахнула её дрожащей ладонью, будто это была случайная капля дождя. Он стиснул челюсти, чувствуя, как в груди закипает глухая, беспомощная ярость. Но он молчал — как молчала и сама Элис. Хельга же, не унимаясь, принялась расписывать каждую деталь предстоящей церемонии: как Элис пройдёт по холодному мрамору между рядами чужих, равнодушных гостей, как Эдвард будет ждать её у алтаря с ледяной улыбкой, а после — как её увезут в его поместье, подальше отсюда, навсегда. Она говорила о цветах — бледных, увядших лилиях, о музыке — протяжной и скорбной, словно похоронный марш, и о том, как сама Хельга сядет в первом ряду, чтобы лишний раз подчеркнуть ничтожество невесты. Эоборт слушал её с одобрительным мычанием, будто она читала вслух его собственные мысли. Где-то в разговоре мелькнуло имя Давины, и все довольно переглянулись. Наконец-то. Избавились. Одна сестра уже погребена под руинами их амбиций, и теперь очередь дошла до второй. Эоборт одобрительно хмыкнул и поднес бокал к губам. Леон смотрел на Элис, на её поникшую фигуру, на её пустые глаза, и понимал, что она уже смирилась — смирилась, как смиряются с неизбежной смертью. И от этого понимания в его душе разрастался холод, ледяной и беспощадный. И в этот миг тишина умерла. Сначала — далекий, сдавленный крик. Затем — гулкий выстрел, прокатившийся по мраморным стенам холла, словно раскат грома. За ним — второй. Третий. Резкий, хриплый стон, перешедший в булькающий, влажный звук, который может издавать только перерезанное горло. Вся семья застыла. Вилки замерли в дюйме от губ, бокалы повисли в воздухе. Лица вытянулись, превратившись в маски ужаса. Эдвард выпустил руку Элис, и его челюсть отвисла. Эоборт замер, и бокал, выскользнув из ослабевших пальцев, рухнул вниз. Хрустальный звон разбившегося стекла прозвучал похоронным колоколом. Двери в малый зал с грохотом распахнулись, ударившись о стены. В проеме, в обрамлении тьмы холла, стояла Она. Аделин. Но это была не та тихая девушка, которую они изгнали. Она явилась как сама Смерть, как оживший кошмар Эоборта, как призрак его покойной жены, сошедший с полотна в час расплаты. Дед побледнел так, что его кожа стала почти прозрачной, в глазах заплясал животный, первобытный страх. Он видел перед собой не внучку — он видел осуждение. Приговор. Аделин была вся в черном. Тяжелое платье с кружевными, пропитанными влагой рукавами струилось вокруг ее фигуры, сливаясь с тенями. В ее руках, тонких и белоснежных, покоилась катана. Клинок блестел в лунном свете, пробившемся сквозь хляби, и с его острия тяжело, мерно падали капли. Кровь. По полу уже растеклась багровая лужа, в которой, словно мусор, лежали несколько тел — то, что осталось от охраны у входа. Лицо Аделин было усыпано рубиновыми брызгами, волосы, слипшиеся от крови, падали на плечи тяжелыми прядями, и вся она, от макушки до подола, была пропитана чужой, горячей жизнью. Она была босая. Её ступни, неестественно белые в мерцании свечей, ступали по холодному мрамору беззвучно, оставляя на чёрно-белой плитке влажные багровые отпечатки — следы, тянувшиеся из холла, через лужи крови и мимо тел. Казалось, сама земля не смеет прикоснуться к ней, и она парит над полом, но каждый её шаг оставлял кровавый росчерк, словно клеймо неизбежности. Но страшнее всего были ее глаза. Бледно-голубые, почти прозрачные, они сияли ярче солнца, ослепляя и уничтожая. В их ледяных глубинах плескался чистый, незамутненный гнев, не знающий пощады. — Вам весело? — спросила она, и голос ее, тихий и ясный, как звон клинка, пронзил тишину. Она медленно склонила голову набок, как любопытная хищная птица, обводя взглядом застывшую компанию. Эоборт открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Его дыхание перехватило; он видел перед собой не Аделин, а призрак той, кого любил и предал, — и отличие было лишь в цвете радужек, но это не имело значения, ибо сходство было убийственным. Аделин сделала шаг. Её босые ступни бесшумно коснулись плитки, но каждый отпечаток, оставленный на камне, кричал о пролитой крови. Она подошла к столу, отодвинула тяжелый стул, и он жалобно скрежетнул по полу. Она села напротив деда, напротив всего их проклятого рода, по-прежнему босая, небрежно подвернув подол, чтобы не запачкать его ещё сильнее, и с металлическим лязгом положила катану на столешницу. Лезвие, все еще влажное, оставило на белой скатерти кровавый след, а рядом с ним — алый отпечаток её ступни, уже начинающий растекаться по ткани. — Вы жрёте, — произнесла она, и голос ее налился сталью, становясь громче, тяжелее, — Пьёте и веселитесь, пытаясь продать мою сестру этому ничтожеству? Ее взгляд упал на Эдварда, тот сжал плотно челюсть, вены вздулись на его лице. — Одну уже угробили, втоптали в грязь, — Аделин повысила голос, и от ее слов по коже всех присутствующих побежали мурашки ледяного ужаса. — Решили и вторую? Эоборт сглотнул. Кадык дёрнулся, выдавая его внутреннюю дрожь. — Аделин... — Его голос сорвался в сиплый шёпот, пальцы вцепились в край стола, будто он искал опору. — Ты же слепа... Как... Она не удостоила его взглядом. Её внимание скользнуло к Эдварду, который уже поднялся, одёргивая сюртук с таким видом, будто ему предстояло не объяснение с обезумевшей родственницей, а скучная деловая встреча. В его глазах плясала плохо скрытая насмешка — он привык управлять всем. И сейчас он смотрел на босую девушку, стоящую в луже крови, как на непослушную игрушку. — Ну и кто ты по жизни? — спросил он с деланным интересом, и его голос звучал так, будто он обращался к ребёнку, набедокурившему на взрослом приёме. — Я такого зрелища давно не видел. Аделин не повернула головы. Её взгляд был прикован к Эоборту — тяжелый, вязкий, раздевающий до костей. Она изучала его, как мясник выбирает место первого надреза. — Я — та, кто пришла забирать своё. — её голос прозвучал ровно, без эмоций. — А ты здесь только для антуража. Сядь и не рыпайся. Эдвард замер. На лице его проступила краска — не смущения, а глухой, вязкой злобы. Никто не смел говорить с ним так. Тем более — какая-то девка с горящими глазами. Он шагнул вперёд, нависая, пытаясь задавить её одним своим присутствием, тем весом, который так действовал на остальных. Но она смотрела на него с таким же интересом, как на стул, за который он так нервно цеплялся. Аделин втянула воздух, и её ноздри раздулись — она учуяла его страх, припудренный одеколоном и наглостью. Он был из тех мужчин, что ломают женщин не кулаками, а голосом, нажимом, постоянной, ежедневной пыткой быть покорной. Она знала таких. Ненавидела. — Убирайся, — голос Эдварда стал тише, но от этого только опаснее. — Пока я добр. Пока могу сделать вид, что ты просто пьяная или безумная. Он протянул руку, намереваясь взять её за плечо. Жест покровителя, который берёт под контроль «истеричку». В его улыбке блеснула уверенность. — Знаешь, я ведь могу помочь таким, как ты. У меня талант. Спроси у Элис, — он скосил глаза на бледную невесту. — Она тебе расскажет, да, милая? Элис вздрогнула, но промолчала. В её глазах плескался ужас — она знала, что он мог сделать. И знала, что Аделин не должна была слышать этих слов. Но она услышала. Мир для неё схлопнулся до размеров его лица. До этой кривой, самодовольной ухмылки. Гнев поднялся в ней не волной, а тёмной, маслянистой стеной, которая не оставляла места ничему — ни мыслям, ни пощаде. За окнами шевельнулась ночь, и тени, словно живые, потянулись к её лицу, касаясь щёк, шеи, вздрагивающих век. Эдвард застыл. Он увидел её глаза. Не просто холодные — пустые. Два ледяных пятна, которые смотрели сквозь него, как сквозь стекло. В них не было зрачков. Не было человека. Только тьма, в которой он увидел себя — маленького, жалкого, уже мёртвого. Она перехватила его запястье на лету, но не для того, чтобы сжать, а чтобы притянуть его ближе. Её пальцы впились в его руку, удерживая, и она заглянула ему в глаза с такой ледяной ненавистью, что он на мгновение забыл, как дышать. — Исправить? Я могу тебе с этим помочь! — произнесла она голосом, от которого стыла кровь. Она разжала его запястье и с разворота всадила кулак ему в челюсть. Удар был коротким, вбивающим, с хрустом, от которого у присутствующих свело скулы. Эдвард отшатнулся, но она шагнула следом и ударила второй раз в то же место, куда она била, он упал на пол, и та, навалившись на него начала бить с такой яростью, которую нельзя было описать. Леон подорвался, схватил девушку, отцепляя от почти потерявшего сознание парня. Тот захрипел и заскулил от боли, которую не испытывал раньше, его никогда так не унижали в особенности какая-то слабая девчонка! Вся семья подорвалась к нему, Хельга трясущимися руками начала набирать номер личного врача семьи Валентайн. Элис, что тихо сидела за столом, начала улыбаться, она никогда так не была чему-то рада, как этому моменту. Но вдруг тишину разрезал истеричный смех Элис, все застыли и отвернулись. Девушка смеялась так, как не смеялась никогда, искренне, она, не дойдя до конца стола, рухнула на пол. Леон резко отпустил Аделин, и та подбежала к сестре, она проверила ее пульс. «без сознания, но ее состояние...» Она взглянула на сестру, та была бледной, большие синяки, усталость сильно виднелась, сжав сильно челюсть, она подняла Элис и пошла прочь из этого цирка, сейчас главное состояние ее сестры, она потом разберется с ними, но только не сейчас, они еще поплатятся за все. Аделин шагнула во тьму коридора и растворилась. Леон смотрел ей вслед, все еще пребывая в полнейшем шоке от того, что произошло сейчас.