Chapter 5

Безмолвный крик, застывший на твоих устах,

Пораженья горечь с пустотой в глазах.

Тускнеет свет, обращаясь в прах, умирают мечты на твоих руках..

Холод просачивался сквозь кожу, оседая инеем на костях. Алый туман клубился вокруг, живой и голодный, он шептал, царапал слух голосами тех, кого Аделин никогда не знала, но чувствовала — их боль была её болью. Пол под ногами пульсировал, как раненое сердце, и каждый удар отдавался в висках глухой, нарастающей агонией. Чёрные вены, словно корни проклятого дерева, расползались по бледной коже, сплетаясь в причудливый узор на запястьях и шее, подбираясь к лицу. Они горели, выжигая изнутри, и Аделин знала — ещё немного, и она исчезнет в этом мареве, растворится в нём. Туман сгущался, оседал алой росой на ресницах, и Аделин чувствовала, как её собственное «я» начинает трещать по швам, уступая место чужому, тёмному, неумолимому. Тело билось в судорогах, сковывающих конечности в невыносимых муках, и единственным, что удерживало её в этом аду, был далёкий силуэт, мелькающий в багровой пелене. Он приближался, извиваясь и искажаясь, и сердце Аделин пропустило удар, когда она услышала голос. Такой родной, такой отчаянный голос, разрывающий туманную завесу: — Адди... Давина упала на колени перед сестрой, её руки, дрожащие, холодные, легли на залитое кровавыми слезами лицо. Белки глаз Аделин закатились, и лишь алые дорожки, стекающие по щекам, говорили о том, что она всё ещё здесь, всё ещё жива. Давина сжала челюсть, пытаясь сдержать дрожь, но пальцы уже скользнули к вискам сестры, начиная ритуал. Она должна была успеть. Должна была забрать эту тьму, эту силу, что разъедала их обеих с самого рождения. Чёрные вены под её пальцами запульсировали, отзываясь на прикосновение, и Давина зашептала — быстро, глотками, словно боялась, что её прервут. — Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня, Адди, — голос её был мокрым от слёз, но твёрдым. — Ты слышишь меня? В нашей семье близнецам нельзя рождаться. Это проклятье — мы делим одну боль, одно безумие. И если так продолжится, ты умрёшь. Я видела это во сне каждую ночь, Адди. Ты тонешь в этом тумане, а я стою и смотрю, как ты умираешь. И я не могу... я не хочу этого. Она коснулась лба Аделин, вплетая пальцы в мокрые, спутанные волосы, и начала тянуть — осторожно, почти нежно, забирая силу слоями, как сдирают старую, гнилую кожу. Аделин услышала каждое слово, хотя мир вокруг неё плавился, превращаясь в месиво из криков и боли. Она хотела закричать, остановить сестру, но тело не слушалось, язык был свинцовым. Она слышала, как Давина шепчет дальше, пока пальцы её впивались в виски, вырывая из неё проклятую суть: — Я сделаю тебя обычным человеком, Адди. Ты будешь жить. У тебя будет хорошая жизнь, счастливая. Ты сможешь ощущать кожей солнце, чувствовать ветер, не боясь, что он принесёт с собой крики мёртвых. А я... я уйду. Я всегда была тенью, Адди, твоей болью. Но я хочу быть той, кто принесет тебе покой, о котором ты долго мечтала. Аделин рванулась — инстинктивно, слепо, не осознавая, что делает. Её руки, тяжёлые и неслушающиеся, метнулись вперёд, и пальцы нашли лицо сестры — тёплое, живое, такое настоящее. Давина вскрикнула, когда сила неведомым потоком хлынула обратно, впитываясь в руки Аделин, разрывая ткань реальности. Но в этот раз Аделин не просто вернула своё — она вырвала. Всю силу Давины до последней нити, до последнего узла, до последнего шёпота, что спал в крови сестры. Она не понимала, что творит. Туман застилал глаза, и она чувствовала каждое движение, каждую вспышку чужой мощи, вливающуюся в неё, как раскалённый металл в форму. Пальцы Давины дрогнули, ослабли, но Аделин не могла остановиться — инстинкт, древний и слепой, высасывал из сестры проклятье, слоями, пластами, до самого дна. Чёрные вены на лице Давины запульсировали, побледнели, истаяли, как дым, и вместе с ними уходила сила — вся, без остатка, перетекая в руки Аделин, оседая под кожей, сплетаясь с её собственной тьмой. Давина покачнулась, её глаза — пустые, усталые — встретились с невидящим взглядом сестры. Она улыбнулась — криво, сквозь боль, сквозь слёзы, что текли по щекам, смешиваясь с алой росой тумана. — Прости.... — прошептала она, касаясь губ сестры холодными пальцами. — Я хотела сделать тебя свободной, Адди. Но ты... Глупая, моя сестра... Что ты наделала... Туман хлынул стеной, разделяя их, и Аделин провалилась в пустоту. Она очнулась от собственного крика, но голос сорвался, превратившись в хрип. Тело всё ещё горело, но боль отступила, оставляя лишь глухую, саднящую пустоту. В ушах звенела тишина — та самая, что никогда не наступала раньше. Туман за окном всё ещё клубился, алый и злой, но теперь она не слышала его голосов. Она видела лицо Давины, застывшее в последней улыбке. Её пальцы, дрогнувшие в последнем касании. Собственные руки, сжавшие виски сестры с жадностью, которую она не могла объяснить. Где-то рядом, на тумбочке, зазвонил телефон. Резко, требовательно, разрывая ночную мглу. Аделин невидящим взглядом уставилась в стену. Пальцы судорожно сжали одеяло, но трубку она взяла. Холодный пластик обжёг ладонь, и она поднесла его к уху, не проронив ни слова. Голос на том конце был знакомым, сдавленным, печальным. — Аделин... это я... Элис. — голос исказился и она продолжила. — Давина, она сегодня ночью покончила с собой, она спрыгнула с крыши психиатрической больницы. Мир осыпался с мелодичным звоном битого стекла, рассыпаясь в прах у её ног. — Алло? Алло! Адди ты меня слышишь? Она оставила записку, тебе и там было написано: "Не смей возвращаться сюда, иначе он найдет тебя" — голос трещал, отдалялся, и она не слышала его чётко, всё исчезло. Телефон, который она судорожно сжимала, словно последний якорь в реальности, безжизненно скользнул по онемевшей ладони и, ударившись о край кровати, упал на пол. В этот миг тишина внутри неё стала оглушительной, ибо истина, обжигающая и неумолимая, встала перед глазами во всей своей чудовищной наготе. Она поняла это ледяным оцепенением каждой клетки: то, что предстало перед ней, было не сном и не ошибкой. Это была она. Именно её руки помнили тяжесть содеянного, именно они лишили жизни ту, чей смех когда-то был светом для неё.

⊱━━━━⊱༻💀༺⊰━━━━⊰

Вязкий, липкий сон разорвал пронзительный вопль будильника, впившийся раскалённой иглой прямо в барабанные перепонки. Леон медленно приподнялся, хватаясь за виски, — голова гудела, словно внутри поселился рой разъярённых ос. Цифры на табло плавали в кроваво-красном мареве: 5:40. Рядом, на смятой простыне, мирно посапывала девушка. Она нахмурилась во сне, дёрнула плечом, но так и не проснулась. Леон скользнул по ней холодным, ничего не выражающим взглядом, в котором не было ни капли тепла. В этой постели они делили лишь пространство, но не души. Истерики, которые она устраивала при малейшей попытке уйти в другую комнату, были дешёвым, но действенным спектаклем. Он терпел. Он всегда терпел, потому что так было нужно, так от него требовали все. Бесшумно ступая по паркету, он спустился вниз, в зал. Здесь царил полумрак, который казался осязаемым — тяжелым, как свинцовое одеяло. Единственный луч уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторе, захватывал из тьмы лишь массивную столешницу. А за столом, словно каменное изваяние, восседал его будущий тесть и непосредственный начальник. Эоборт Валентайн. Генерал США. Человек, которого боялись все. Все, кроме Леона. После Ракун-Сити 6 лет назад он разучился бояться, в его душе осталось лишь выжженное поле, да ещё этот тяжелый груз цинизма. Эоборт даже не взглянул на вошедшего. Он смотрел в одну точку перед собой, и в этом взгляде застыла бездна. Генерал выглядел разбитым, сгорбленным, разрушенным изнутри. Казалось, титан, сгибающий мир под себя, только что проиграл самую важную битву. — Она ушла, — голос Эоборта прозвучал сухо, как шелест опавших листьев. — Давина. Она покончила с собой. Леон замер, чувствуя, как ледяной ветер сквозняка проходится по позвоночнику. Генерал говорил об этом так, будто констатировал погоду, но в его пальцах, сжимающих край стола, побелели костяшки. — Я сам отправил ее туда, — продолжил старик, и в его голосе впервые прорезалась нота живого, человеческого страдания. — В ту клинику. Чтобы излечить от недуга. Думал, что молюсь за спасение её души. Я верю в Бога, Леон. Верю истово, как и в то, что она — порождение дьявола. Старик медленно повернул голову. В его глазах стояли слезы, но он не позволял им пролиться. Он был воином, и даже горе должно было подчиняться дисциплине. — Она была одержима, — прошептал он. — Рожденная во грехе. Моя кровь, но дьявольское семя. И теперь она там, у Него. Я должен был смириться, это воля Божья. Господь забрал её, чтобы очистить. Леон слушал вполуха. Слухи о внучках генерала ходили по коридорам особняка, обрастая леденящими кровь подробностями. Поговаривали, что Давина была настоящим ангелом во плоти — темноволосая, тихая, с глазами, в которых отражалось небо. Именно поэтому её гибель казалась такой чудовищно несправедливой. Но Леону было всё равно. Он видел слишком много смертей, чтобы оплакивать незнакомку. Эоборт замолчал, переводя дыхание, и вдруг его голос стал стальным, опасным. Ледяные нотки заставили воздух в комнате сжаться. — Но есть одна заноза, — процедил он. — Аделин. Имя упало в тишину, как капля расплавленного свинца. Леон почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри. Аделин. В этом имени было что-то тягучее, сладкое и одновременно смертоносное. Оно звучало как обещание греха, который нельзя вкусить, но так безумно хочется попробовать на язык. Леон никогда не видел её. Даже на фотографиях. Но слухи об Аделин были иными — тёмными, пугающими, мрачными и пропитанными тьмой. Если Давина была ангелом, то Аделин, по словам генерала, — дьявол во плоти, порождение греха, который когда-то допустила его собственная дочь. Близнецы. Две стороны одной медали. Свет и тьма. Генерал резко встал, опершись кулаками о стол. Тень от его фигуры пала на стену, превратившись в чудовищный силуэт. — Я не допущу, чтобы она узнала! Чтобы вернулась! — зашипел он. — Мне не нужен в этом доме ещё один дьявол! Я искореняю зло, Леон. Ради спасения мира и своей души. Поэтому я отправил её в Японию. Далеко. На другой край земли. Пусть живёт там под колпаком. Я отрезал её от семьи, от корней, чтобы она не пропитала своим ядом этот дом. Эоборт говорил о внучке так, будто она была чумой. В его глазах горела холодная решимость человека, готового сжечь собственное дитя, если увидит в нём скверну. Но Леону было плевать на божественные войны старика. Он лишь поймал себя на том, что в голове прокручивает это имя снова и снова. Аделин. Оно звучало как музыка, как далёкая и опасная мелодия. И Леон, сам того не желая, заинтересовался. Не как агент, не как подчинённый, а как человек, который слишком долго жил в сером мире без красок и вдруг услышал о существовании запретного цвета. — Скоро состоятся похороны, — голос генерала вернул его в реальность. Эоборт снова сел, тяжело, будто сбрасывая с плеч неподъёмный груз. — Я надеюсь, Леон, что они пройдут гладко. Без скандалов. Без лишних глаз. Без... неожиданностей. В его голосе послышалась мольба, прикрытая стальной маской приказа. — Никто не должен знать правды. Давина была больна. Всего лишь больна. А Аделин... Она останется в Японии. Навсегда. Старик замолчал, глядя куда-то сквозь Леона, в пустоту, где, вероятно, видел своих внучек — одну мёртвую, другую изгнанную. И в этом взгляде была не только скорбь, но и страх. Страх, что Аделин узнает, что она — не просто изгнанница, а единственная выжившая из двух зол. Леон выпрямился. Он не стал утешать генерала, не стал кивать или обещать. Вместо этого он просто зафиксировал в памяти это имя, как занозу, которую пока нельзя вытащить, но которая будет саднить до тех пор, пока не обратишь на неё внимание. — Похороны будут тихими, сэр, — сухо ответил Леон. — Я прослежу. Он развернулся и вышел в коридор, оставляя генерала одного в гнетущей тишине его собственного ада. Но на этот раз, шагая по тёмному холлу, Леон чувствовал странную перемену в привычной пустоте. Где-то там, за океаном, в Японии, жила девушка по имени Аделин. Дьявол во плоти. Порождение греха. Она была так далека и так недосягаема. И впервые за долгое время Леону захотелось нарушить приказ. Просто чтобы увидеть эту тьму своими глазами. В доме было холодно, и этот холод шёл не от сквозняков, а от мёртвых глаз генерала, всё ещё смотрящих на дверь, за которой исчезла его внучка Давина, и молящихся о том, чтобы вторая никогда не вернулась. Но Леон уже не слушал. Его мысли были далеко — там, где имя Аделин звучало как грех, который хочется вкусить.

🥀⚰️🥀

В церкви святого Патрика воздух застыл, превратившись в хрупкий хрусталь. Свет сочился сквозь витражи, разбиваясь на тысячи крошечных радуг, что ложились на каменный пол, но не достигали гроба. Фиолетовый, цвета сумерек и королевской скорби, он стоял в центре нефа, раскрытый, словно тайна, которую больше не нужно хранить. Внутри, в колыбели из белых лилий, покоилась та, о ком говорили шёпотом. Её облачение было белее первого снега, а лицо скрывала тонкая кисея, делая её не мёртвой, а спящей принцессой из забытой легенды, до которой никому нет дела. Но Леон знал то, что скрывала ткань: она не уснула. Она сделала выбор, и этот выбор навсегда запечатал её в фиолетовом дереве. Леон стоял в тени колонны, наблюдая за этой театральной постановкой с усталой отстраненностью хирурга. Его взгляд скользил по приглушенным лицам, по сухим, не пролившим ни слезы глазам родни генерала, по наемным плакальщицам, что мерно всхлипывали в первом ряду. Рядом щелкали клавиши телефона — его невеста, накручивая на палец светлую прядь, обсуждала вечерние планы, и этот звук казался кощунственным, как смех на поминальной молитве. Леон покачал головой и сделал шаг вперед, впуская в себя этот чужой ритуал, который был ему так ненавистен. Они говорили о ней, что она была прекрасна. Что ее белая кожа сияла, впитывая лунный свет, волосы отливали вороньим крылом, а глаза хранили цвет зимнего моря. Говорили, что от нее невозможно было отвести взгляд, будто она сама была наваждением, сошедшим со страниц старых сказок. Но сейчас Леон видел лишь белое пятно ткани, за которым угадывался безмолвный силуэт, и чувствовал лишь тяжелую, сладковатую вязь лилий, перебивающую запах ладана. Он знал, что под этой тканью — не лицо девы из сказки, а маска, за которой скрывается то, что она сама выбрала для себя, выбирая тишину. Генерал стоял в стороне от всех, сжимая в руках фуражку, как единственный якорь в этом мире. Он не плакал. Его лицо было высечено из гранита, и только неподвижность выдавала внутреннюю бурю. Он не подходил к гробу — не потому что боялся увидеть смерть, а потому что уже отпустил. Сделал это раньше, чем тело предали земле. Его дети стояли рядом, пряча глаза, и только младшая, Элис, та, что была ему по-настоящему родной, застыла у самого края, и ее молчаливая скорбь была единственно настоящей и искренней. Леон знал эту историю. Знал, что генерал когда-то любил женщину, чье лицо теперь навеки скрыто двумя глубокими порезами на портрете — будто кто-то ревниво вычеркнул ее красоту из этого мира. И знал, что та, кто теперь лежала в гробу, пошла по той же дороге, только до конца. «Я так устал. Еще и похороны», — пронеслось в голове Леона, пока он слушал однообразный гул органа. Он не любил этот запах воска. Не любил эту фальшивую церемонию, где смерть причесывают и наряжают, чтобы она выглядела приличнее. Особенно такую смерть. Восемнадцать лет назад он стоял у гроба старшего брата, пять лет назад — у отца, а потом и у матери, пока не остался в этом мире совсем один. Он перестал ходить на прощания с тех пор, потому что понял: ничего, кроме пустоты, там нет. Но сегодня он сделал исключение. Его заставили. И теперь он стоял в этом красиво подсвеченном склепе, глядя на фиолетовый гроб и укрытое тканью лицо, и думал о том, что настоящая мистика — не в мертвых, а в живых, которые так умело играют свою скорбь, притворяясь, будто не знают, что она ушла сама. Что она выбрала фиолетовый цвет — цвет перехода, цвет прощания с этим миром. И что эта красота, которой они окружили ее тело, лишь ширма для той пропасти, в которую она шагнула. Похороны уже начались. Все расселись по скамьям, и в храме повисла гробовая тишина — такая глубокая, что даже дыхание казалось неуместным. Следом, из алтаря, вышел священник. Его голос слегка дрожал, он был напряжен — в наше время самоубийц не отпевают, но бывают исключения. Он поднял глаза к куполу, перевел дух и начал речь, слова его падали в тишину тяжелыми каплями: — Сегодня мы провожаем ту, чья жизнь оборвалась слишком рано. Давина была светом для тех, кто знал её. — он умолк на пару секунд, обдумывая дальнейшее и продолжая уже с твердым, холодным голосом, окрестив себя. — Да упокоится ее душа в мире и покое. Но за его спиной, там, где сидели люди, шепот уже пополз, как змея по камням. Тихий, почти неслышный, но ядовитый. Кто-то склонился к уху соседа: «Грех. Как можно почитать самоубийцу? Церковь не велит». Другой шептал, прикрывая рот ладонью: «Слышал, она сама выбрала этот путь. Какая же это дева из сказок? Это смертный грех». Третий качал головой, глядя на гроб с отвращением: «Ей место не здесь. Не в святой земле». Люди переглядывались, прятали глаза, но их лица кривились от осуждения, и даже лилии, казалось, начинали вянуть от этих слов. И вдруг — резкий порыв ветра ворвался в церковь. Тяжелые дубовые двери распахнулись с глухим ударом, гулко разнесшимся под сводами. За окном шел сильный дождь — вода лилась стеной, заливая ступени, и в этом потоке, на пороге, возникла фигура. Черная, истекающая дождем, она стояла как изваяние. Яркая фиолетовая вспышка молнии на мгновение осветила ее силуэт, и все увидели: по ее щекам катятся горькие слезы, смешиваясь с дождем. Вдруг все умолкли. Каждый застыл. Аделин. Она явилась сюда, как сама буря. Она шагнула вперед — медленно, но с такой уверенностью, что никто не посмел пошевелиться. На ее лице была повязка, скрывающая глаза, и все — все, кто сидел в этом храме — не могли оторвать от нее взгляда. Церемония застыла. Ее дедушка, медленно поднялся со скамьи и застыл как вкопанный. Он был в ужасе. Фуражка, которую он сжимал в руках, упала на каменный пол с глухим стуком — он не мог поверить, что она здесь. Его лицо побледнело, руки дрожали, и он смотрел на нее так, будто видел призрака. Аделин уже была мертва внутри, но снаружи пока еще жива. Леон застыл. Сначала он не понял, кто это, — фигура в черном, мокрая, дрожащая, стояла в проходе, и дождь стекал с ее плеч, образуя лужу на полу. Но его невеста, сидевшая рядом, подняла голову и уронила телефон, который держала в руках. Стекло разбилось вдребезги, но она даже не заметила. В ее глазах застыл настоящий, ледяной страх. Она прошептала, едва шевеля губами, так тихо, что услышал только Леон: — Аделин... Аделин ступала по мраморному полу — медленно, с той особенной, выверенной осторожностью, с какой ходят те, кто давно привык доверять не глазам, а звуку собственных шагов. Каждый её шаг звучал камертоном, настраивающим пространство на лад траура. Она прошла сквозь долгий, извилистый путь тьмы, чтобы оказаться здесь, у подножия алтаря смерти, где среди белых лилий покоилась её вторая половина. Чёрная шёлковая повязка плотно облегала её глаза, скрывая то, что давно перестало видеть. Но Аделин всё равно смотрела — как-то иначе, незримо, чувствуя очертания мира кончиками пальцев и холодом, ползущим по коже. Но путь ей преградил дедушка. Дуло его пистолета дрожало, как и его рука, нацелилось ей в лоб, хотя он прекрасно знал — она не видит. И всё равно наставил. Аделин остановилась. И улыбнулась. Это была не улыбка — это был оскал бездны, который видела только ночь. Воздух в зале стал вязким. Леон сделал судорожный шаг вперёд, но пальцы его будущей жены вцепились в его рукав с такой силой, что побелели костяшки. В её расширенных зрачках плескался животный, первобытный ужас; она тряслась в беззвучной истерике, словно увидела не женщину, а саму Смерть в чужом платье. — Как ты нашла это место? — голос старика сорвался на сиплый шёпот. — Ах... Мой дорогой дедушка, — пропела Аделин, шагнув вперёд, так что холодный металл почти коснулся её лба. Она выглядела так, будто смерть для неё — всего лишь забытый танец. — Разве я могу пропустить похороны собственной сестры? Её пальцы изящно отвели дуло в сторону, даже не коснувшись его — она просто знала, где оно. Она обошла старика, как статуя обходит руины, и наклонилась к самому его уху. Её голос, лишённый тепла, царапнул его слух сталью: — Ещё раз направишь на меня оружие — и даже не смотря на окруженную тебя толпу, пожалеешь! Он вздрогнул. От этого ледяного шёпота по его спине пробежала судорога, а в груди что-то оборвалось. Он боялся её больше, чем Господа в этом доме, и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но не посмел шелохнуться. Наконец Аделин дошла до гроба. Она остановилась ровно напротив него — безошибочно, словно какая-то неведомая нить вела её к этому белому дереву и вороху лилий. Она не видела их, но чувствовала запах — горьковатый, холодный, почти погребальный. Её пальцы легли на край гроба, нащупывая гладкую поверхность. Губы дрогнули, но она не позволила себе слёз — только сглотнула ледяной ком, стоящий в горле. Она откинула ткань и, склонившись, прикоснулась губами ко лбу сестры, словно прощаясь с отражением в разбитом зеркале. — Прощай, мой свет, — выдохнула она. — Надеюсь, ты обрела покой в садах, где не бывает ночи. Но Аделин знала эту истину лучше всех остальных: самоубийцам нет места в раю. Их души падают в самую гулкую и тёмную бездну. И в этот миг, когда она уже отвернулась, холодные пальцы мертвеца сжали её запястье, словно стальной капкан. По залу пробежал коллективный вздох ужаса. Дедушка, побелевший как мел, отшатнулся и машинально осенил себя крестом. Аделин медленно, с хрустом шейных позвонков, повернула голову в ту сторону, откуда пришла хватка, — она не могла видеть, но чувствовала, как могильный холод поднимается по её руке. В пустых глазницах сестры больше не было покоя. Там зияла только слепая, голодная тьма. Мёртвая хватка дёрнула её вперёд, и Аделин врезалась в край гроба. Гроб качнулся, с него посыпались венки, лепестки белых лилий разлетелись по полу, как брызги крови. Она попыталась вырвать руку, но мышцы сестры, скованные трупным окоченением, оказались сильнее стали. Страх, холодный и липкий, разлился по венам, сковал лёгкие. Это был тот самый кошмар, из которого она не могла проснуться. И вдруг губы мертвой шевельнулись. Голос, доносившийся словно из глубокого колодца, был нежен и полон извращённого тепла. — Увидь то, что вижу я. С этими словами сестра отпустила её руку и вцепилась в голову Аделин. Её ногти, похожие на когти, впились в виски, срывая маску плоти. Затем она надавила большими пальцами на глаза. Крик Аделин — пронзительный, нечеловеческий, похожий на вой подраненной хищницы — разнёсся эхом по каменным сводам, смешиваясь с паническим визгом толпы. Вспышка боли. Аделин почувствовала, как мир разомкнулся, потерял последние очертания, превратился в алую, пульсирующую пелену. Она отшатнулась, слепо цепляясь за воздух, но вместо этого споткнулась о собственную юбку и рухнула на холодный пол. В ушах стоял звон, заглушающий крики, и лишь шипение вырывалось из её груди. — Аделин! — Элис, её сводная сестра, бросилась к ней, хватая сестру, приложив голову Аделин к своим коленям, её голос срывался на истеричный визг: — Скорая! Ради всего святого, вызовите скорую! Все ринулись к ним. И застыли. Взгляды заметались между лицом корчащейся в агонии Аделин и бледной, безжизненной маской в гробу. В зале повисла та мертвенная тишина, когда истина опускается на плечи тяжёлым саваном. До каждого, кто ещё мог соображать, дошло: Давина и Аделин — близнецы. Та же линия губ, тот же изгиб скул, то же проклятие, написанное на лицах. Леон, сжимая в руке трубку телефона, застыл, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на Аделин — на её лицо, залитое алыми ручьями. И не мог оторвать взгляда. Стекло в витражах храма отражало алый свет, и казалось, что сам склеп превратился в чрево ада, где ангелы плачут кровью, а белые лилии умирают, не успев расцвести.