Киран

      Прошло несколько недель. Элой заметила, что живот стал опускаться и поясница начала ныть постоянно. В тот день, когда пришла более ощутимая боль, дождь лил с самого утра, небо было тяжелым. Зато ночь была тихой.       Элой не заметила как задремала под вечер, проснулась резко — от боли. Она пришла волной, глубокой, тянущей, словно кто-то изнутри сжал её тело в кулак и медленно провернул. Элой задержала дыхание, стиснула зубы, не издав ни звука. Она сразу поняла. Началось.       Несколько секунд она просто лежала, глядя в потолок, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Вот оно. Ещё одна волна. Она повернулась на бок, медленно, осторожно, упираясь ладонью в постель. Позвать Бету. Позвать Альву. Мысль пришла автоматически — и так же автоматически была отвергнута. Элой замерла. Нет.       Она села, свесив ноги на холодный пол. Боль отступила, оставив после себя глухое напряжение внизу живота. Она опустила взгляд на свои сильные руки, привычные к оружию, к охоте, к борьбе. — Я справлюсь, — прошептала она себе. И поняла, что говорит правду.       Она поднялась, медленно, прислушиваясь к телу, и подошла к окну. Деревянная рама тихо скрипнула, когда Элой толкнула её наружу. Ветер сразу вошел в комнату. Прохладный, соленый, живой. Он коснулся её лица, волос, кожи. Элой закрыла глаза на секунду. Снаружи остров спал. Скалы, острые, как копья, поднимались в свете полной луны. Внизу темное море дышало медленно и тяжело, как огромное существо. Живое. Настоящее. Ещё одна схватка.       Элой согнулась, упираясь руками в подоконник. Боль стала сильнее, уже не просто волна, а прилив, который накрывал целиком. — Тихо… тихо…       Элой подняла взгляд на небо, которое очистилось от всех облаков, показывая все свои звезды. Огромная белая луна висела прямо перед Элой, покрывая своим светом её руки, лицо, живот. Ветер. Камень. Море. Небо. — Мы не одни, — Элой провела ладонью по животу. — Слышишь?       Она осталась стоять у окна, не возвращаясь в постель. Пол под ногами был холодным, и от этого становилось легче. Ещё одна схватка пришла резко, без предупреждения. Элой коротко вскрикнула, сразу подавив звук. Пальцы впились в дерево подоконника, дыхание сбилось. Она чувствовала, как что-то древнее, инстинктивное берет верх. Не нужно было думать. Не нужно было бояться. Только дышать.       Луна всё так же висела над морем. В тишине прозвучал треск, и Элой ощутила щелчок. Она сначала не поняла, что произошло. Только замерла, напрягшись всем телом, как перед ударом. А потом опустила взгляд. И выдохнула. Воды отошли. — Вот и всё… — шепнула она. Страха не было. Только ясность. Теперь уже точно.       Боль вернулась сразу — сильнее, чем раньше. Не волной, а давлением изнутри, тяжелым, неумолимым. Элой согнулась, схватилась за край окна, пережидая, пока тело пройдет через это. Дыши. Она заставила себя вдохнуть глубже, медленно, как училась когда-то — в бою, в бегстве, в выживании.       Когда схватка отпустила, она не вернулась на постель. Вместо этого резко, почти упрямо стянула с неё простыню. Ткань соскользнула, упала на пол. Элой опустилась рядом, расправляя её руками. Перед окном. Так, чтобы видеть небо. Луну.       Элой опустилась на колени. Пол был холодный, простыня — тонкая, но ей было всё равно. Это было правильно. Так должно быть.       Очередная схватка накрыла её, и Элой сразу подалась вперед, складываясь над животом. Руки легли на него, будто она могла удержать, поддержать, помочь. Она начала качаться. Вперед. Назад. Медленно, ритмично. — Тихо… тихо… — шептала она, дыхание срывалось. — Я здесь… я здесь…       Ветер гладил её спину, скользил по коже, забирая лишнее тепло. Волосы выбились, прилипли к вискам. Лунный свет лежал на её плечах, на руках, на напряженном животе. Она не отрывала взгляда от неба. От этой холодной, ясной луны. Руки скользнули ниже, обхватывая живот снизу, поддерживая. Она снова качнулась вперед, затем назад, находя ритм, в котором было легче выдерживать боль. Не сопротивляться. Луна чуть сместилась, или ей так показалось. Свет стал ярче, почти режущим. Она смотрела прямо в него, не щурясь, словно искала в этом холодном свете опору. — Смотри…       Схватка пришла резче прежних. Элой вскрикнула, уже не сдерживая звук до конца. Тело подалось вперед, пальцы сжали ткань простыни, дыхание сорвалось. Элой задышала быстрее, пытаясь удержать ритм, не потеряться в боли. Но боль не ушла волной, как раньше. Она осталась внутри, давила, тянула вниз, заставляя тело работать, раскрывая его до предела. Элой замерла на мгновение, широко раскрытыми глазами глядя в свет луны. Пора. Она наклонилась ниже, почти ложась на свои руки, дыхание стало коротким, рваным. Всё тело напряглось, каждая мышца включилась в это усилие, древнее, сильнее неё самой. — Сейчас… — выдохнула она. Её рука инстинктивно скользнула вниз, без стыда, без колебаний. Тепло. Влажно. И… твердо. Она замерла. Под ее пальцами была голова. Её ребёнок. На секунду мир исчез. Боль, ветер, море — всё отступило. — Я с тобой… — прошептала она, и голос вдруг стал другим — мягче, глубже, почти удивленным. — Я здесь…       Следующее усилие вырвалось само. Элой сжала зубы, тело подалось вперед, и она закричала от силы, от напряжения, которое невозможно было удержать внутри.       Она едва успела подхватить его. Маленькое, теплое, живое тело оказалось в её руках — скользкое и дрожащее. Элой сразу прижала ребенка к себе, к груди, закрывая его своим телом от ночного воздуха. И он закричал. — Тише… тише… — прошептала она, прижимая его крепче. — Я здесь… всё… всё… Она покачнулась, всё ещё стоя на коленях, прижимая ребенка к груди, ощущая, как он двигается, как дышит, как кричит. Живой. Её. Дверь распахнулась. — Элой?! — Голос Беты сорвался, когда она ворвалась внутрь, растрепанная и босая, с расширенными от ужаса глазами. Она замерла на пороге. Лунный свет. Открытое окно. Простыня на полу. Элой. Ребенок. Который кричал. — Элой… — выдохнула Бета, почти беззвучно. — Ты… ты уже… Элой подняла на неё темный, уставший взгляд. — Всё, — сказала она и чуть крепче прижала ребенка к себе.       Первые дни тянулись, как в тумане, перетекая друг в друга. Дом изменился: всё теперь вращалось вокруг крохотного существа, которое тихо сопело, дергало ручками и ножками, но чаще всего громко кричало, требуя всего мира сразу.       Элой не плакала с того самого момента, как впервые почувствовала шевеление ребенка. Но теперь, когда он лежал у неё на груди, живой, теплый, такой настоящий — слезы текли сами. Она не сдерживалась. Сначала тихо всхлипывала, уткнувшись носом в мягкие волосы малыша, потом плакала навзрыд, и остановиться не могла. Альва гладила её по плечам, стараясь дать тепло и не мешать этому потоку. Но Бета тревожилась. Она замечала, что Элой почти не выпускает ребенка из рук, даже во сне, если это можно назвать сном.       К вечеру седьмого дня он уснул глубоко и спокойно, впервые за долгое время. Бета долго стояла в дверях, прежде чем войти. — Элой… мне нужно с тобой поговорить. — Я чувствую себя такой пустой, — Элой не обернулась. Она понимала, что тревожит сестру, но не знала, как выразить то, что поглотило её. Пустота, в которую она проваливается и держится только потому, что держит его. Бета нахмурилась, подошла ближе. — Ты почти не ешь, — тихо сказала Бета. — И не спишь. И я не знаю, как тебе помочь, ведь ты не выпускаешь его из рук. Но вы теперь не одно целое… Элой молчала. — Ты ещё не дала ему имя. Почему? Элой удивленно моргнула. Этого вопроса она не ожидала. — Потому что… — голос дрогнул, и она замолчала, сглатывая. — Потому что мы никогда не обсуждали этого с Гелисом. Бета с пониманием кивнула. — Столько всего мы не успели… Я не знаю, какое имя должно быть. Кто он? Нора, как я? Карха, как его отец? Или Квен… ведь он родился здесь? И… мне страшно. Все, кого я любила, погибли. Раст, Варл, он… Если бы не я, они были бы живы. Бета резко качнула головой. — Не смей даже думать о таком. Если бы не ты, не был бы жив никто. Ты спасла этот мир, Элой. Но Элой уже смотрела мимо неё, в пустоту, и губы еле слышно шевельнулись: — Сопутствующие потери…       Бета чуть нахмурилась, но решила не цепляться за странную фразу. Она села на скамью рядом, осторожно коснулась маленькой ручки. Будто примерялась к словам, перебирала их внутри, прежде чем заговорить. — Знаешь… — начала она тихо. — Я иногда думала о наших именах. Элой… Бета… Если их сложить… они почти… как одно. Почти как «Элизабет». Забавно. Элой подняла на нее взгляд и, кажется, впервые в ее глазах блеснул интерес. Бета заметила это и продолжила: — Мы так долго были на этом острове… И мне… было скучно. Я много времени проводила в архивах. Просто… листала. Читала. Искала что-то, что даже не знала, что. И я наткнулась на одну вещь. У древних имена… что-то значили. — Она подняла глаза на Элой, их глаза встретились. — Не всегда. Не для всех. Но… часто. Это были не просто звуки. Это было… как пожелание. Или память. Или… надежда. Элой внимательно слушала. — Мне попалось одно имя, — сказала Бета осторожно. — Я тогда не знала, зачем его запомнила. Но сейчас… кажется, знаю. Она взглянула на ребенка. Погладила его мягкие волосы и вновь подняла глаза на Элой, которая замерла в ожидании. — Знаю. Ведь оно означает «луч солнца».