Незатихающий крик

      Осень 192?-го года.       Территория Российской Республики       Дом.              Не по-осеннему холодная погода опустилась на территорию Российской Республики так же быстро и внезапно, как и первый утренний снег. Унылые омертвевшие деревья, не так давно лишившиеся своих красочных золотисто-бардовых крон, вновь обрели почти сказочный вид, когда ветки покрылись белым пушистым одеялом, превращая привычный вид из окна в настоящую картину-пейзаж. Ночной мороз украсил стёкла своими ледяными узорами, а подтаяв к утру, они превратились в расписную рамку для этой картины. Жестяные отопительные трубы, тянувшиеся по всему дому от массивной кирпичной печи, словно вены от сердца, разливали тепло в жилые помещения старенького, но добротного царского поместья с самого раннего утра. Несмотря на ... месяц, ощущение Нового года с привычной для него праздничной атмосферой уже витало где-то в воздухе. Разумеется, Остланд, как и любой ребёнок его возраста, ощущал приход ранней зимы по-своему. Никаких новых обязанностей, никакой ответственности, никаких забот, только праздничная радость и возможность выбраться из скучных и унылых стен поместья, чтобы поиграть и порезвиться в ещё никем не тронутых белоснежных сугробах.       Остланд, проигнорировав рутинные утренние процедуры, сразу направился в главный зал, разглядывая узоры на окнах, словно музейные картины. В крупном помещении гостевой комнаты уже вовсю горел камин, скорее для атмосферы, чем для поддержания температуры. Яркие языки пламени неравномерно ласкали свежие еловые дрова, отчего комната наполнялась оранжевым светом, прыгающими тенями от мебели и приятным смолянистым запахом. Тихий треск горящего дерева заглушали разговоры уже проснувшихся членов царской семьи.       – Ну, что думаешь? – Российская Республика, скорее энергично, чем элегантно, крутился у зеркала, оценивая со всех сторон мундир покойного Империи.       Если верить воспоминаниям, отец готовился к какому-то важному мероприятию, и все его тогдашние мысли были заняты лишь своим отражением в зеркале, да возможностью произвести впечатление на своих всё ещё новых коллег, превратившихся в послевоенных доходяг.       – Тебе идёт. – Ответил Украина, что постоянно тянулся к его плечам, чтобы в очередной раз поправить зацепившийся за пуговицу аксельбант. – Статно, но строго.       – Эполеты выглядят не слишком по-военному? Они ещё не устарели?       – Всё просто прекрасно, пап.       – Господи, красуетесь, как бабы. – Раздражённо пробубнил Советский Союз, поправляя дрова в камине кочергой, и тут же чертыхнулся.       Союз давно не мог избавиться от привитого отцом слова-паразита. Видимо, он долго ещё будет раздражать самого себя, да и окружающих тоже, итогами своего обучения в богословской семинарии. Отца он за это ненавидел. Он много кого и чего ненавидел. Союз вообще сейчас был не в духе. Он как обычно проснулся самым первым и сразу же принялся за придуманную им же самим для себя работу. Тяжёлый труд и работа руками ему нравились, делали его в собственных глазах ближе к народу, да и просто сильно отличались от дотошных заучиваний священных текстов и правописания, хоть и делали его чересчур раздражительным, когда тот уставал. В такие моменты как сейчас, после многочасовой уборки снега, Совет становился особо колючим, будто бы ему не хватало сил даже для того, чтобы сдерживать своё желание пристыдить младшего брата за его излишнюю показушность, доставшуюся ему от Империи.       – Совушка, нет ничего плохого в том, чтобы государство выглядело презентабельнее простого кочегара. – Без намёка на уязвлённость ответил Республика. – Верно говорю, Украина?       Украинец уже было собирался ответить, но глазами столкнулся с железным взглядом Союза, таким суровым и гневливым, будто бы тот не на племянника смотрел, а на врага народа. Украинец смутился и, подавившись воздухом от внезапно появившегося комка в горле, смог выдавить из себя лишь неуверенную улыбку, но Российской Республике это, видимо, показалось достаточным, и он продолжил разглаживать складки старого мундира. Союз на это лишь бросил краткий взгляд на свою простую рубашку, вымазанную в саже и сосновой смоле, и недовольно сплюнул на горящее полено.       – Так, ладно, встреча уже скоро. – Республика развернул сына за плечи от себя и лёгким толчком подтолкнул мальчика идти заниматься своими делами. – Союз, если я задержусь, ужин будет на тебе. – Услышав в ответ незаинтересованное мычание, русский продолжил. – Серьёзно, к вечеру может начаться ещё одна метель, дороги опять заметёт. В крайнем случае, приеду к утру. Не забывай про печь.       – Помню, я. – Огрызнулся Совет, принимая оборонительную позу на диване у камина.       – Если похолодает слишком сильно, пододвинь кроватку Московии ближе к трубам.       – Росс, не беси меня, иди.       Республика цокнул языком и, закатив глаза, шагнул за порог дома, накидывая на плечи тёплое пальто и впуская внутрь промозглый ветер, сразу ударивший морозной стужей по ногам. Уже стоя в дверях, мужчина собирался добавить что-то ещё, но очередной недовольный взгляд брата заставил его передумать и, перестав морозить дом, наконец, выйти наружу. Советский Союз выждал несколько минут и более вальяжно развалился на диване, протягивая обутые в старые сапоги ноги ближе к каминному очагу. Теперь как минимум до самого вечера дом был в его распоряжении и перед тем, как заняться чем-нибудь ещё, можно немного подремать. А спиногрызы как-нибудь сами придумают, чем себя занять. Впрочем, как и всегда.              Остланд стоял в дверях, ведущих в гостевую, и с лёгким недоумением наблюдал за уходом отца, опасаясь того, что Союз его заметит. Если в виду юного возраста Ост и понимал что-то в парадных одеждах, так это то, что Республика ушёл надолго, и теперь о перспективе провести день за беззаботной игрой в снежки можно было благополучно забыть. СССР точно не потерпит громких звуков, смеха или мельтешения в поле его зрения. Праздничное настроение мигом угасло, как и само желание выходить на улицу или даже лишний раз попадаться дяде на глаза. Когда захлопнулась входная дверь, Украина тоже решил не испытывать собственную удачу и направился прочь из гостиной. На выходе он столкнулся с братом и, оглядевшись, тут же потащил его за собой. Младший не задавал вопросов, понимая необходимость удалиться вглубь дома.       – Доброе утро, Ост. – Совсем нерадостно выдавил из себя украинец, чуть ослабив хватку. – Чего не спишь? Рань какая.       – Куда папа ушёл? – Решил поинтересоваться младший, когда брат всё-таки отпустил его руку. Смутное детство научило Остланда подмечать важные детали, так что тот вновь и вновь косился на коридор, откуда они только что пришли, не питая особой надежды услышать то, что хотел услышать, а не то, к чем он себя готовил.       – Он на собрании и, скорее всего, до конца дня.       Конечно, Украина сказал именно это, Ост знал. Он уставился вглубь коридора, будто бы надеясь, что входная дверь вновь откроется, и отец вернётся, передумает, перешагнёт порог и останется сегодня дома, не оставит их на попечительство Союзу, но этого не происходило. После всех тех историй Республика всё равно закрывал глаза на выходки брата. Почему?       – Не дуйся. – Украина, будто бы прочитав мысли младшего, похлопал того по опустившимся плечам. – Чем, думаешь, Союз будет заниматься в такую погоду? Дома будет сидеть перед камином, да сочинения свои строчить. Давай я сейчас приготовлю чего-нибудь на завтрак, и потом мы что-нибудь поделаем вместе. – Украинец аккуратно покосился в сторону комнаты, где они оставили отчима. – В доме.       Старший никогда не умел подбадривать и делал это, как умел. Зато искренне. Он был прав. Несмотря на неуклюжий и даже какой-то аскетичный внешний вид, Советский Союз был человеком образованным, да настолько, что в свободное время его действительно можно было застать за написанием каких-то рукописей, к которым он никого не подпускал. Союз вообще к своим вещам никого не подпускал, даже на дистанцию видимости, так что заняться ему всегда было чем в такую погоду. Коммунист любил тишину, предпочитал оставаться наедине с собственными мыслями в это время. Детей он намуштровал не беспокоить его, и Украина, как старший из всех, старался соблюдать правила временного хозяина дома со всем возможным упорством, даже если это означало насильно держать младшего брата взаперти для его же собственного блага.       Как и предполагалось, к вечеру началась очередная метель. За окном ветер нёс на себе целые комья снега, залетал во всевозможные трещины, скрипел древесиной и завывал в пустотах между потолком и крышей. Работать на улице было невозможно, да даже спокойно идти куда-то не вышло бы.Мороз пробирал до костей, а снегопад ухудшал зону видимости не сильно дальше вытянутой руки. Улица погрузилась в раннюю зимнюю тьму, да и вьюга не давала что-либо разглядеть даже на расстоянии нескольких метров из окна. Уже давно стало очевидным, что ждать Российскую Республику сегодня было бессмысленно. Все сидели дома. Московия, чью кроватку Украина заблаговременно перенёс в общую комнату, спокойно спала; Остланд, свернувшись клубком в кровати, пытался что-то читать; один лишь украинец тревожно поглядывал на дверь. Возможно, это была лишь паранойя из-за многочасового сидения взаперти, но дом казался каким-то через чур тихим, пустующим. Тихие монотонные завывания ветра снаружи, да редкое шуршание бумаги со стороны брата - вот и всё окружение. Живот сводило от голода, и украинец всё же решил прогуляться до кухни. Парень поднялся с кресла и отпер самодельную щеколду на двери. Остланд тут же, бросив чтиво, поднял голову на лязг металла, но в ответ получил взгляд, в котором читалось «сейчас вернусь».       Деревянный паркет тихо проминался под аккуратными шагами подростка. Скрип половиц слышался до безумия громко в тихом доме. Украина был готов поклясться, что если бы знал местонахождение Союза, то волновался бы не так сильно. Дверь в комнату отчима, которую парню пришлось преодолеть оказалась открыта, свет внутри горел, но сама комната пустовала. Путешествие до кухни походило больше на глупый сон: непогода за окном, отсутствие света, таящаяся в тенях опасность.       – Чёрт, да что трясёт-то так? – По коже шли мурашки, но явно не от холода из-за потухшего очага. – Он что, совсем про печь забыл?       Украина заглянув в котельную. Печь стояла в полумраке, освещаемая лишь слабым лунным светом из единственного окна и отблеском тлеющих угольков в потухшей топке. Судя по слабо дымящейся золе, она потухла часа три-четыре назад. Был бы Союз дома, он бы не допускал её затухания. По крайней мере, не с пьяну.       – Блять. – Прошипел украинец, оглядываясь по сторонам.       Хоть желание как можно быстрее ретироваться обратно в комнату и усиливалось с каждой минутой, необходимость стащить что-нибудь из кухни для брата с сестрой перевесили, и парень побрёл дальше.              Уже через какой-то десяток минут парень уже быстрым шагом спешил обратно, сжимая в руках батон хлеба с куском грудинки. Стояло ему на секунду мысленно вздохнуть, как чувство облегчения смело звуками бессвязного бормотания и металлическим лязгом ключей с той стороны входной двери. Парень встал, как вкопанный, расширенными глазами глядя на то, как прямо напротив него с грохотом распахнулась дверь и из-под комьев летящего в ночи снега вышла покачивающаяся фигура Советского Союза. Мужчина попытался переступить через порог, но зацепился носком ботинка и полетел вниз, смачно врезавшись носов в деревянный пол, отчего полупустая бутылка выпала из рук и разбилась прямо под раскрытой ладонью. Болезненный стон сменился отборной матершиной при попытке подняться.       – Ёб твоего Господа мать...       Союз заполз в дом. С его меховой шапки, из под расстёгнутого бушлата, даже из краёв сапог сыпался снег. Обмороженной рукой, не замечая впившихся в неё осколков стекла, он водил по полу в поисках выпавших ключей. Нос и щёки - красные от мороза и градуса, взгляд растерянный, но сердитый. Наконец, нащупав связку ключей, коммунист сжал их к кулаке, но тут же с протяжным стоном швырнул в сторону, угодив прямо в украинца, что словно статуя застыл у стены. Прилетевший предмет привёл парня в чувство, и тот начал было пятиться в сторону коридора, но Союз внезапно заорал:       – Блядский прол! – Мужчина поднялся на ноги, размахивая порезанной ладонью, разбрызгивая кровь и стекло во все стороны. – Я разве не... не велел меня не трогать?!       Украина ослабил хватку, и продовольствие шлепком ударилось об пол.       – Дядя Союз, я не ожидал, просто так случилось...       Парня прервала мощная пощёчина, настолько неожиданная, что украинец рухнул на пол.       – Я разве не говорил? – Взревел мужчина с новой силой и навалился на него сверху. – Разве не говорил? Не называть меня так, когда этого бесхребетного нет дома?!       Совет схватил племянника за ворот и встряхнул, отчего тот приложился затылком об пол.       – Прости, отец, прости! – Завопил тот, чувствуя, как темнеет в глазах от нахлынувшей головной боли.       – Выродок неблагодарный! – Союз сжал кулак и врезал Украине в скулу. – Все вы! Ёбаные отребья!       Ещё один удар массивного кулава прилете по черепу, и парень просто лёг, ожидая, когда побои закончатся. Хотелось, чтобы он выпустил злость на нём, чтобы не решил идти искать остальных.              Разумеется, звуки насилия не могли остаться незамеченными. Остланд, решивший сходить за братом, оказался свидетелем того, как отчим избивал брата, но остался стоять за углом, не решаясь вмешаться. Боясь вмешаться. Боясь разделить участь. В память Оста отчётливо взерался крик брата, когда один из осколков стекла всё же вонзился в глаз украинца, врезалась в память и картина того, как его брат лежал к луже крови, уже его собственной, корчился от боли и держался за выбитый глаз, пока Союз, покачиваясь, усаживался на диван перед потухшим камином.              Остланд запомнил, как беспомощно он глотал собственные слёзы и сопли, затыкая ладонями рот в надежде не издать лишнего звука.              Это же чувство он испытал и позднее. Как же чертовски иронично совпала ситуация - его любимый старший брат лежит на ковре, корчится от боли, беспомощно шевелит руками, пытаясь прикрыть изувеченное лицо. Только в этот раз всё иначе. Кровь впитывалась в ворс дорогого ковра, вместо снежной бури за окном - яркое сентябрьское солнце, а интерьер уютного загородного поместья сменился на тёмный деловой офисный кабинет. Сейчас сердце не выбивалось из грудной клетки болезненными ударами о рёбра, оно лишь гулко стукнуло и тяготно заныло, будто бы погребённое под тяжёлой бетонной плитой, что балтиец сам создал за прошедшие годы. Остланд, облачённый в привычный для теперешнего него чёрный тренчкот, стоял и наблюдал за страданиями старшего брата с потухшим взглядом. Любой порыв вырваться вперёд и защитить Украину пресекался стоящей рядом Японской Империей. Девушка держала руку на рукояти катаны и спокойно глядела вперёд, тонко намекая но то, чтобы Ост ничего не делал. Новый Рейхскомиссар ничего и не делал.       Над избитым украинцев в этот раз возвышался Третий Рейх. Фюрер разминал испачканные костяшки с довольной улыбкой. Он получил, что хотел. Украинская Республика, сын Советского Союза, всего каких-то жалких полтора часа назад разбивший немцу губу в своей последней попытке сопротивляться, сейчас лежал на полу, готовый служить Его новому миропорядку. Остланд не мог простить себе своё бездействие, свой полный безразличия взгляд, молчаливый уход прочь вслед за его новым начальником. Плевать, понимал ли украинец, почему Ост так поступил, почему не попытался вмешаться, почему покорно наблюдал. Это всё неважно. Даже если брат и простил, Остланд не мог себе этого простить.                     Не мог забыть, но пытался всеми силами и всеми способами.       Шмыгая потёкшим носом, Ост упёр голову в стол, совсем позабыв о времени. В подобные моменты душевных терзаний он мог позволить себе плюнуть на свои обязанности комиссара и пробухать все свои выходные. Остланд знал, что Королевство Италия в любом случае заступится за него и поможет, довезёт до дома, передаст в руки родни, которая почему-то всё ещё не прибила его за все выходки.       Весёлая музыка на фоне и беззаботные разговоры остальных посетителей создавали некий невидимый купол между балтийцем и остальным миром. Официанты, наученные горьким опытом, уже не подходили к нему без надобности; ставший родным столик в углу, казался единственным местом, где можно было не строить из себя бездушную сволочь; впитавшая столько слёз поверхность стола, казалась роднее собственного дома. И бутылка. Пыталась помочь, но в итоге всё портила, заставляла страдать сейчас и заставляла выглядеть жалко потом. Такая же предательница, как и сам Ост.       Пытаясь переварить очередной выпитый стакан, Остланд чувствовал нарастающие рвотные позывы. Переборщил, но мысли не очистились. Очередная порция обжигает истерзанное этим вечером горло, но на этот раз спирт долго в организме не задержался и парень сплюнул жёлтой, как мёд, слюной под ноги. Выматерился, наливая очередной стакан.       – Давай, Ост... – Пробубнил он, запрокидывая голову. – Страдай, раз заслужил…       Уже через десяток секунд живот ожидаемо закрутило, и Остланд проблевался уже по-настоящему. Алкоголь, очевидно, не помогал. Балтиец, насколько хватило сил, замотал головой, выбивая образы из головы вместе с остатками здравого смысла. Прошедший этим утром разговор с Великогерманским Рейхом никак не выходил из головы.                     – Этой зимой я отправлюсь в Вашингтон для подписания кое-каких документов. – Рейх говорил обыденным тоном, но в глазах играли полные победной решимости искры. – И мне не нужен лишний шум, оттягивающий на себя внимание Штатов. Так что до моего возвращения все наступательные действия на Урале я прекращаю. Вас, как непосредственных участников и моих восточных комиссаров, это касается в первую очередь. Я не хочу слышать ни единого выстрела в сторону востока.       Остланд сидел перед массивным столом немца, чувствовал себя мелким даже находясь между братом и сестрой, которые тоже выглядели неважно. Он готовил себя к чему-то другому, к возможному сбросу себя в утиль, как ставшее ненужным звено, но не к завершению войны через мир с США. Остланд не надеелся на победу кого-то из этих двух уродов. Для него смерть мерзкого отчима или не менее мерзкого фюрера были рассуждениями на фоне. Но балтиец не мог представить, что конец всего этого будет так скоро. Это значило, что их нынешний статус останется таковым навсегда?       – Вам всё ясно? – Повторил Рейх.       – Хах. Конечно, мой фюрер. – Остланд попытался улыбнуться. – Только если Московия как обычно не проеб...       – Мне наплевать, кто будет виноват. – Отрезал немец, вставая из-за стола. – Если кто-то из вас меня подведёт, я решу, что это саботаж. И головы полетят у всех. Свободны.       Хлопнула дверь, оставив комиссаров наедине. Остланд первым поднялся с места и с самодовольной улыбкой бросил:       – Слышали босса? От вас, уродов, зависит моё счастье. Не проебитесь. Чао, лошары.