Боль, что причинил себе сам

      Октябрь 1943-го года. Наши дни.       Территория Великогерманского Рейха.       Берлин.              Вот, этот день настал. День того самого собрания стран-членов Оси. Обычно подобные мероприятия проходили чуть ли не каждую неделю, а то и не раз, однако встречи, на которых присутствие даже марионеточных государств было обязательным, щекотали и без того побитые нервы. Обычно Остланд прогуливал вечер перед важной встречей в каком-нибудь баре или публичном доме, однако сегодня его ожидал личный разговор с самим Великогерманским Рейхом. Выглядеть непрезентабельно перед самым важным человеком в его жизни и перед человеком, от которого зависела и сама жизнь балтийца, Ост не хотел. Не имел права. Весь прошедший вечер парень провёл в свой комнате, сидел весь на иголках, пытался унять разбушевавшуюся фантазию непривычными для него трезвыми способами. Королевство Италия как-то раз обмолвился с Остландом о том, что обычно личные беседы с фюрером заканчивались чем-то нехорошим. Дуче выглядел очень нездоровым, когда делился этими мыслями, но рассказывать подробности наотрез отказывался, что лишь сильнее тревожило комиссара.       Устоявшаяся надолго солнечная погода не способствовала поднятию настроения. Серый асфальт под сапогами казался ещё более серым, дорога до Рейхстага ощущалась бесконечно длинной, а само здание одним только взглядом на его очертания вдалеке заставляло ныть где-то внутри живота, ощущать странные почти неприятные чувства под рёбрами, словно от падения в бездну. Даже знакомые лица, беззаботно болтающие друг с другом в небольшой компании у входа и несведущие о его внутренних переживаниях, не могли успокоить бьющееся от стресса сердце. Из-за всех своих попыток забыться в работе и отгородиться ото всех вокруг Ост совершенно забыл, как на самом деле боится фюрера.       Игнорируя всех, Остланд направился по коридорам в зал собраний, чтобы поскорее занять своё место за отдалённой частью стола. Он даже не сразу заметил, как за ним увязался Украина, пока тот не схватил его за плечо, после нескольких безрезультатных попыток его окликнуть.       – Ты чего? – Опешил украинец, когда Остланд резко дёрнулся от неожиданного касания брата.       – Ничего. – Ост бросил безразличный ответ и отвернулся, даже не пытаясь выдавить из себя хоть какое-то подобие привычной для него улыбки, и принялся разглядывать гладкие каменные стены. – Не трогай.       Голос младшего брата звучал по-странному сухо, без привычных язвительных ноток и озорного блеска от очередной придуманной на ходу шутки. Его непривычная серьёзность старшему была непонятна, ведь балтиец не рассказывал семье о предстоящем разговоре.       – Нервничаешь? – Предположил Украина и поравнялся с братом плечом к плечу. – Не нужно. Рейх вчера в хорошем настроении был. Если бы не знал его, даже подумал бы, что он доволен увиденным.       Остланд только сейчас вспомнил, что старший встречал немца в своей столице вчера. Новость немного успокоила, и балтиец позволил себе привычный саркастичный комментарий:       – Ты наш ангел-хранитель, аминь.       Брат лишь усмехнулся и несильно ткнул Оста в бок. Дальнейший путь до общего зала они продолжили в молчании. По мере их приближения к массивным двойным дверям, тишину начинали разбавлять приглушённые голоса и рабочий офисный шорох. Крупногабаритная комната представляла собой просторное помещение с массивным полукруглым столом в центре, похожим на здоровенную подкову из тёмного дуба, окружённую множеством однотонных шкафов с сотнями и сотнями книг, папок и документацией. Прямо напротив входа располагались крупные окна с видом на городские улицы. Стены были по всему периметру украшены картинами, портретами членов немецкого рода, государственными флагами и длинными баннерами от потолка до самого пола с символикой Великогерманского Рейха. На поверхности начищенного до блеска каменного пола отражался уличный свет ясной погоды. В воздухе, смешанный с запахом бумаги и утренней свежести, всё ещё витал лёгкий аромат чистящих средств. Сам же Рейх уже сидел за массивным креслом в центре стола, прямо напротив фронтального окна, и невозмутимо что-то записывал, ожидая, когда часы над входной дверью отобьют время начала собрания. По обе стороны от него сидели те, кто входил в так называемую верхушку Оси – Королевство Италия и Венгрия. Оба спокойно ожидали начала, разве что венгерка бросила на вошедших неоднозначный взгляд. Венгрия, в отличие от своей предшественницы в верхах альянса, была показательно грубой. Если Японская Империя постоянно скрывала свои эмоции и мысли за маской вечного спокойствия, то венгерка наоборот всем своим видом показывала своё отношение к происходящему, отчего её характер на публике был даже более колючим, чем у фюрера. Братья пришли одними из последних, и дабы не нервировать её, поспешили занять свои места рядом с Московией и Словакией.       – Привет, Мося. – Поздоровался украинец с сестрой, усевшись в соседнее с ней кресло. – Ты как?       Московия выглядела в своём кресле непропорционально маленькой на фоне здоровой спинки, а её ноги болтались в нескольких сантиметрах от пола. Она подняла неуверенный взгляд на братьев и помахала им рукой, выдавив из себя некое подобие улыбки. Остланд фыркнул и отвернулся, позволяя остальным забыть о своём существовании.       – Нормально. – Ответила девушка, склонив корпус к подлокотнику, дизайн которого был спроектирован так, чтобы сидящие за двумя креслами находились не так близко друг к другу. – Польша сказал, что в ближайшие дни я уже полноценно заступаю в свои обязанности комиссара. В собственной столице и постоянной резиденции. Я даже немного волнуюсь. Хотя приятно, наконец, перестать быть военной администрацией, и вдохнуть полной грудью.       – Не переживай, гражданская администрация гораздо проще и спокойнее военной. Самое сложное - это вновь заставить заводы производить кастрюли. – Украина неловко почесал затылок. – Слушай, ты… ты как в плане отца?       – Отца? – Неуверенно переспросила Московия.       Она сжала губы, не зная, что ответить. В отличие от братьев для неё Советский Союз был не отчимом, а именно отцом, по крайней мере, по ощущениям. Родным он ей не был, однако воспитывалась девушка им с самого детства, так что Российскую Республику она помнила плохо. Остланд ненавидел поднимать эту тему, а вот Украина знал, что для сестры она была важна. Старший терпеливо ожидал ответа, пока Московия хлопала ресницами, собирая слова в связную мысль.       – В порядке, я думаю. – Произнесла она, наконец, не совсем уверенным тоном. Девушка переглянулась и добавила тише: – В смысле, я не знаю, правильно ли мы поступили, но, в конце концов, с ним всё хорошо.       – У нас не было выбора. Он бы понял.       – Он бы нас убил. – Вмешался в разговор Остланд, не меняя безучастной позы и даже не пытаясь говорить тише. – Расстрелял бы, как дворовых псин, как вредителей и предателей без суда и следствия. Точно так же, как он убил отца.       На балтийца уставились два взгляда. Один испуганный и обеспокоенный, с выражением ужаса от резкого ответа и застывшим в горле беззвучным вздохом. Второй – полный осуждающей строгости, будто бы озвученный факт был чем-то таким, что запрещалось произносить вслух. Остланд поймал их прожигающие взгляды и, состроив брови домиком, демонстративно закатил глаза.       – Да хотя бред, согласен. – Добавил он с таким количеством сарказма, что даже ребёнок понял бы. – Ладно вам, можете продолжать жалеть его, мне наплевать.       Балтиец вновь отвернулся, в этот раз демонстративно откинувшись на противоположенный подлокотник, и принялся рассматривать всё вокруг, лишь бы занять мысли и не дать слуху услышать так раздражающие его обрывки фраз о Союзе. На другой стороне стола-подковы, с противоположенной её ветви, Болгария уверенно что-то обсуждал с Румынией. Царство и Легионер, конечно, звучали не так пафосно, как Комиссар, даже с приставкой «Рейхс», но даже они в рядах Оси были на правах тех, кто диктует свои условия, а не тех, кто им подчиняется. Ост перевёл недовольный взгляд дальше. Вишистская Франция, подперев руками щёки, влюблено разглядывала Рейха и не обращала внимания ни на что вокруг. Взгляд серых глаз балтийца скользнул к невзрачной фигуре генерал-губернаторства Польши, склонившегося над фюрером и активно кивающим каждому его слову. Когда немец закончил ему что-то объяснять, тот откланялся и послушно ускользнул из его поля зрения. Рейх встал. Венгрия громко хлопнула ладонью о стол, и тихие разговоры собравшихся вмиг стихли, уступая место гробовой тишине.       – Господа. – Обратился Рейх, приковывая к своей тёмной фигуре внимание каждого. – Сегодня мы собрались здесь для того, чтобы отметить знаменательное событие и запечатлеть исторический момент. Очередной шаг на пути нашей победы, очередной толчок к поражению наших врагов, восстановление очередной исторической ошибки. Сегодня мы празднуем момент, который войдёт в историю. Идея лебенсраума, наконец, воплотилась в жизнь. Советские войска отступили в горы, а сам Союз бежал.       Остланд скрипнул зубами. Речь немца определённо задела какой-то нерв, из-за чего по телу прокатилась неприятная волна злобы. Рейх умел выводить слушателей на эмоции, вот только Ост не знал с чем именно связаны бегущие по его спине и рукам холодные мурашки – от того факта, что эта советская сволочь всё ещё где-то жива или из-за собственной беспомощности повлиять на что-либо.       – Я рад сегодня видеть вас всех вместе. – Продолжал ариец. – Я рад, что сумел сплотить всех вас против нашего общего врага. Я рад, что вы все поверили в меня так же, как я когда-то поверил в вас.       Пока Великогерманский Рейх продолжал говорить о скором завершении войны, об общем вкладе в победу, о восстановлении исторической справедливости, о неизбежном падении британского империализма и советского социализма и о многих других вещах, разжигающих в глазах слушателей пламя решимости, сам Остланд пропускал его слова мимо ушей, оставив голос немца в качестве фонового шума.              Говорил Рейх долго, без остановки, без единой запинки, не теряя ритма и выражения. Остланд не слушал. Утративший фокус взгляд, словно через мутное стекло, был устремлён куда-то перед собой. То и дело Ост борол в себе навязчивое желание оглянуться на брата с сестрой, проверить слушают ли, заглянуть в глаза, но каждый раз обрывал эту глупую затею. Ему незачем было знать об их мыслях и переживаниях, незачем было проверять. Отчего же тогда такое навязчивое желание их видеть? Очевидно, чтобы убедиться, что они переваривают получаемую информацию верно. Не думали же они о том, что «отец» получил не по заслугам? Хотя, нормально ли служить ублюдку ради борьбы с другим ублюдком, парень не мог сказать и сам. Лишь когда гипнотический голос на фоне стих, балтиец заморгал и заозирался. Фюрера не было. Венгрия подгоняла собравшихся к выходу, скорее вернуться за рабочие места, в грубой форме что-то рассказывая о незаконченных делах. Было очевидно, что, несмотря на праздник, выходного не будет.       – Что думаешь? – Раздался сбоку вопрос украинца, непонятно кому адресованный - Остланду или Московии.       – Ничего. – Ост завалился на бок, встретившись лицом с братом. – Абсолютно ничего.       Хитрая улыбка, как вишенка на торт, отбила у Украины любое желание продолжать интересоваться. Зал собраний постепенно пустел, приближался долгожданный момент. Чем дольше троица оставалась на местах, чем дольше следила взглядом за удаляющимися в дверях фигурами, тем теснее становилось в крупногабаритных креслах, тем сложнее Остланду становилась держать безучастное выражение лица. Неожиданным спасителем оказался Польша, который в меру своего покладистого характера подошёл как можно быстрее и тактичнее, чтобы напомнить о личном разговоре.       – Рад, что вы ещё не ушли. – Генерал-губернатор учтиво склонил голову в приветствии. – Я вас приглашу, как только Великогерманский Рейх будет готов вас принять.       – Ах, точно, совсем забыл сказать. – Остланд хищно улыбнулся, повернувшись к брату. Его голос сочился театральной невинностью. – Рейх хотел нас видеть.       Балтиец с трудом сдержал смешок, когда Украина и Московия синхронно обомлели от услышанного.       – Забыл сказать? – Старший поперхнулся воздухом. – Блять, Ост, ты можешь хоть к чему-то относиться серьёзно?!       Кольнуло.       – Ну, извини, всего не упомнишь. – Остланд откинулся на спинку кресла и состроил притворно невинную гримасу, сильнее отталкивая от себя любые попытки продолжить нормальную беседу, хотя где-то внутри Ост отметил, насколько сильно его брат сейчас ошибался.       – Ты невыносим. – Украина демонстративно повернулся к генерал-губернаторству. – Что фюрер от нас хочет?       – К сожалению, я ничего не знаю и не могу сказать. – Польша виновато поправил повязку и отступил на шаг. – Если вы предпочтёте ожидать здесь, то я за вами зайду.       С этими словами генерал-губернатор привычно откланялся и поспешил удалиться, быстрым шагом юркнув за приоткрытые двери в коридор. Троица осталась в помещении одна, лишь в компании друг друга и гнетущей атмосферы томительного ожидания. Все трое чувствовали себя детьми, ожидающими своей очереди перед приёмом врача. Очень плохого и злого врача, который специально делает больно без какой-либо причины, а после даёт леденец со вкусом горя и сожаления. Все трое чувствовали себя одинаково, однако нарочито вели себя по-своему.       – Забыл, значит? – Спросил Украина более спокойно, но с тем же осуждением в голосе.       – Абсолютно. – Остланд спокойно глядел прямо.       – И ты точно уверен, что не утаил этот факт специально, чтобы поржать?       – Я тебе кто, садист? – Широкая улыбка и немигающий взгляд, дырявящий стену прямо перед собой, выглядели, как насмешка над произнесёнными им же словами. – Я похож на того, кто специально смеха ради может напугать родню нацистским лидером? Или на того, кто с серьёзным ебальником будет утверждать, что причиной нашей беседы с ним может быть тот факт, что с поражением Союза мы стали ему не нужны? – С каждым словом уголки его рта поднимались выше, превращая и без того фальшивую улыбку в какую-то пародию на безумный оскал. Вдруг в один момент, он пропал, сменившись той самой лёгкой ухмылкой. Остланд издал тихий и совсем невесёлый смешок. – Может, мы и не родня вовсе, раз я так поступаю.       Довольный балтиец, наконец, повернулся к собеседнику. Выражение лица Украины было сложно прочитать, он будто бы переваривал услышанное, либо же раздумывал над ответом. Серые глаза скользнули на соседнее кресло, к Московии. Девушка выглядела испуганно, сидела, согнув ноги и прижав колени к груди. Её большие голубые глаза, не мигая, смотрели на Остланда, смотрели куда-то сквозь него. От этого нутро кольнуло сильнее.       – Нет, ты не садист. – Произнёс украинец после непродолжительной тишины. – Ты уёбок, которого не волнует никто и ничего, кроме тебя самого.       С этими словами старший сел прямо, скрестив руки на груди, будто бы отгораживаясь от последующего ответа. Балтийца будто бы окатило ледяной водой. Скребущее чувство где-то внутри провалилось ещё глубже, почти пропало, оставляя на месте себя пустую зияющую дыру. Сердце будто бы сжала невидимая рука, сдавила железной хваткой, словно желая раздавить, заставила ощутить физическую боль. Остланд болезненно дёрнулся и тоже отвернулся. Вот из-за этого он и ненавидел общаться с родными. Вот от такого чувства он и пытается избавиться. Его тяжёлый взгляд медленно переместился на приоткрытые двери, куда недавно ушёл генерал-губернатор. Лишь бы ещё чего не ляпнуть пока идёт ожидание его возвращения. Сейчас Останду было не наплевать.