Глава 32. Наблюдение: Механизмы адаптации к безумию

Тишина в покоях Дружины Гриффиндора казалась неестественной, плотной, почти осязаемой. После утреннего хаоса во время испытания Гарри и сборов в Министерство — эта тишина давила на уши. Альтаир, Невилл и Гарри, который стал полноправным членом Дружины с собственным мечом ушли порталом в Аврорат. Альтаир обещал "показать Амелии, как выглядит настоящая армия", и Гермиона могла только догадываться, сколько седых волос прибавится у мадам Боунс к вечеру. Гермиона Джин Грейнджер сидела в глубоком кресле в своей новой комнате. Комната, которую выделил ей Альтаир, была роскошной — в стиле Блэков, мрачной, но с безупречным вкусом. Темное дерево, серебряная отделка, тяжелые бархатные шторы. Но Гермиона не смотрела на интерьер. Её взгляд был прикован к предмету, лежащему на маленьком кофейном столике перед ней. Это была тонкая книга в переплете из черной кожи дракона. На обложке серебряным тиснением, изящным, витиеватым шрифтом было выведено название: «Инструкция по эксплуатации Виконта Блэка, Том I. С практическими иллюстрациями». Гермиона издала короткий, сухой смешок. Звук показался ей чужим. Еще два месяца назад она бы задохнулась от возмущения. Она бы посчитала эту книгу верхом вульгарности, сексизма и объективации. Она, Гермиона Грейнджер, поборница правил, возможно, даже конфисковала бы её и отнесла МакГонагалл. А вчера? Вчера утром, да в любое другое время, после того как она узнала о существовании этой книги — подарка Хильды для Дафны — она была готова убить за неё. Она жаждала её. Она хотела получить эту копию с той же фанатичной страстью, с какой раньше искала редкие фолианты в Запретной Секции. — Я действительно сошла с ума, — прошептала она в пустоту. Её пальцы подрагивали над обложкой, но она не открывала книгу. Вчера она планировала выучить этот текст наизусть. Законспектировать. Составить план-график. Написать эссе на тему «Эффективные методы взаимодействия с субъектом А. Блэк». Это было так... по-гермионовски. Применить академический подход к соблазнению и управлению самым опасным темным магом столетия. Но сегодня, оставшись одна, она замерла. «А зачем мне это?» Вопрос ударил неожиданно больно. Она переехала в эти покои, фактически заявив всей школе о своем статусе. Она заключила союз с Дафной Гринграсс — своей главной соперницей. Она продала свою гордость за знания о магии вейл. Она висела на руке Альтаира, демонстративно прижимаясь к нему, упиваясь бешенством в глазах Хильды и холодным презрением Серафины. Ей нравилась эта игра. Ей нравилось чувствовать себя причастной к силе. Но что чувствовал Альтаир? Гермиона закрыла глаза, вспоминая его реакцию. Усмешка. Легкое, покровительственное похлопывание по руке. Он не оттолкнул её, нет. Он позволил ей играть, как позволяет любимой кошке точить когти о свой мундир. «Он заботится обо мне», — подумала она, пытаясь найти опору. — «Он спас меня от посредственности. Он дал мне знания, защиту Рода, эту комнату...» Но была ли это любовь? Та самая, о которой пишут в романах? Или это была забота хозяина о ценном ресурсе? Или, что еще хуже, забота старшего брата о неразумной сестре, которой он позволяет шалости? Мысль о «брате» отозвалась неприятным холодком в животе. Альтаир не был монахом. Его репутация, о которой говорила Серафина... Если она, Гермиона, предложит себя, откажется ли он? Вряд ли. Он просто примет это как должное. Как чашку кофе. Как еще один трофей. Гермиона резко отдернула руку от книги, словно та обожгла её. Вся её уверенность, вся её новообретенная "слизеринская" хитрость рассыпались в прах под весом одного воспоминания. Причиной этих сомнений был не сам Альтаир. И не Дафна. Причиной был разговор, состоявшийся вчера днем, перед самым прибытием в Хогвартс. Разговор с той, кто видела людей насквозь не магией, а пугающим жизненным опытом. Гермиона медленно выдохнула, позволяя памяти перенести её на сутки назад, в базу Аномалий в этом мире, где воздух пах дорогими духами и холодной сталью. Вспышка памяти перенесла её на сутки назад, в личные покои Серафины на Базе Аномалий. Это место давило на психику своим совершенством. Комната Серафины напоминала операционную будущего или кунсткамеру, вычищенную до стерильного блеска. Холодные серебристо-синие тона, отсутствие личных вещей, абсолютная, звенящая тишина. Здесь не было жизни — только функциональная, ледяная роскошь. Пока Хель и Никта пытались заставить Альтаира остаться на ночь медицинском крыле, Серафина жестом пригласила Гермиону к себе. Вейла сидела перед высоким ростовым зеркалом, лениво поправляя идеально уложенные волосы. Гермиона стояла за её спиной, чувствуя себя чужеродным элементом, пятном грязи на белоснежном холсте. Воздух здесь казался разряженным, и каждый вдох давался с трудом. — Дышишь, — заметила Серафина, встретившись с ней взглядом в отражении зеркала. Её голос был прохладным, как скальпель, вскрывающий нарыв. — Но слишком громко. Твои эмоции фонят, Грейнджер. Ты как расстроенная скрипка в руках мастера. Гермиона сжала кулаки, пряча их в складках мантии. — Я практикуюсь каждый день. Контроль эмоций, как вы и говорили. «Зеркальная гладь». — Хм, — Серафина медленно развернулась на вращающемся стуле. Её сапфировые глаза, в которых не было ни капли тепла, начали препарировать Гермиону. — Я вижу попытку. Ты держишь Шарм, но он хрупкий, как стекло. Ты слишком напрягаешь диафрагму, пытаясь проецировать уверенность, которой у тебя нет. Вместо ледяной стены я чувствую дрожащую плотину, готовую прорваться. Серафина встала. Она двигалась плавно, хищно, и с каждым её шагом давление в комнате нарастало. Это была её Аномалия — она не просто чувствовала эмоции, она отражала их, усиливая хаос в чужой голове, оставаясь при этом абсолютно спокойной. — Но скажи мне, моя прилежная ученица... — Вейла остановилась в шаге от неё, и Гермиона почувствовала аромат озона и морозной свежести, исходящий от её кожи. — Как ты себя чувствуешь? Не физически. Внутри. В той маленькой, темной части души, которую ты так старательно прячешь за книгами. Гермиона инстинктивно выпрямила спину, пытаясь защититься ментальным щитом, которому её учил Альтаир. Но против Серафины это было бесполезно. — Я чувствую себя... сильнее. Увереннее, — солгала она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я контролирую ситуацию. — Контролируешь? — тонкая бровь Серафины изогнулась, выражая издевательское сомнение. — Правда? Ты вступила в союз с Дафной Гринграсс. Ты провоцируешь Хильду, Архидемона, которая может сжечь тебя чиханием. Ты виснешь на шее у Всадника, чья душа — это кладбище миров. Это ты называешь контролем? Или это просто истерика, замаскированная под амбиции? Гермиона вспыхнула. Обида и гнев поднялись в груди горячей волной. — Я следую своим желаниям! — выпалила она, цитируя один из первых уроков Серафины. В её голосе прорезались истеричные нотки. — Вы сами учили меня: Ведьма не просит, она берет. Я просто... беру то, что хочу. В комнате повисла тишина. Тяжелая, ватная. Серафина смотрела на неё секунду, две... А затем рассмеялась. Это был страшный звук. Не теплый женский смех, а звон рассыпающихся ледяных кристаллов — мелодичный, совершенный и абсолютно бездушный. Она смеялась над Гермионой, и этот смех заставлял чувствовать себя маленькой, глупой и ничтожной. — О, это восхитительно, — промурлыкала Серафина, вытирая несуществующую слезинку. В её глазах плясали злые, веселые искры. — Ты выучила теорию на «Превосходно». Пять баллов Гриффиндору. Значит, твоё нынешнее «желание», которое ты так смело берешь... это затащить Альти в свою постель? Воздух выбило из легких, словно от физического удара. Краска — густая, жаркая, стыдная — мгновенно залила её лицо, шею и даже уши. Сердце заколотилось где-то в горле. Весь её напускной холод, вся «Зеркальная гладь», вся её гордость рассыпались в пыль от одной вульгарной, прямой фразы. — Я... я не... к-как вы... это не так! — забормотала она, отступая на шаг. Её руки предательски дрожали. Серафина наблюдала за этим распадом с наслаждением гурмана. Она сделала еще шаг вперед, загоняя Гермиону в угол своей аурой превосходства. — О, Никта, посмотри на себя, — голос Вейлы был пропитан ядом и насмешкой. — Ты вся горишь. Твой пульс стучит так громко, что у меня болят уши. Ты реагируешь с грацией монахини, которая случайно забрела в мужскую раздевалку и увидела нечто, от чего ей должно быть противно, но она не может отвести взгляд. Гермиона открыла рот, пытаясь найти достойный ответ, но слова застряли в пересохшем горле. — Ты парадокс, Грейнджер, — безжалостно продолжала Серафина. — У тебя амбиции суккуба, но реакция библиотекарши, нашедшей непристойную картинку в учебнике истории. Тебе хочется смотреть, хочется трогать, ты мечтаешь об этой грязи... но ты до смерти боишься, что кто-то увидит, как тебе это нравится. Ты боишься испачкать свои белые перчатки, хотя уже стоишь в крови по колено. Серафина фыркнула, её идеальное лицо на мгновение исказилось гримасой, больше подходящей вульгарной Хильде. — Ужас. Какая скука. Она прижала пальцы к виску, словно у неё заболела голова от чужой глупости. — Проклятье... Я начинаю выражаться как Хильда. Эта рогатая извращенка влияет на меня хуже, чем Хаос. Скоро начну шутить про овощи и кожаное белье. А всё из-за твоего ханжества, Грейнджер. Серафина тяжело, театрально вздохнула, словно ей пришлось объяснять основы квантовой магии садовому гному. Она снова опустилась в свое кресло, закинув ногу на ногу, и этот жест был полон такой снисходительной, подавляющей грации, что Гермионе захотелось сжаться в комок. — Ты путаешь причину и следствие, милая, — произнесла Вейла лениво, разглядывая блики света на своем безупречном маникюре. — Это классическая ошибка умных девочек. Ты слишком много читаешь и слишком мало живешь. Твой мозг пытается рационализировать то, что находится у тебя между ног. Вейла подняла взгляд. Её сапфировые глаза, холодные и бездонные, впились в Гермиону, пригвождая её к месту. — Да, тебе нравится Альти. Ты хочешь его заполучить. Но задай себе честный вопрос: почему? Гермиона открыла рот, чтобы выдать заготовленную тираду о благородстве, но Серафина подняла палец с длинным серебряным ногтем, призывая к абсолютной тишине. — Молчи. Не трать мое время на ложь. Я знаю ответ лучше тебя. Тебе нравится то, что он дает. Тебе нравится его сила, потому что она защищает тебя, когда ты слаба. Тебе нравится, что он может уничтожить твоих врагов щелчком пальцев. Тебе нравится статус «Подопечной Блэка», который заставляет чистокровных снобов кланяться тебе. Он — самая надежная, самая высокая стена в этом мире, и тебе уютно за ней прятаться. Серафина подалась вперед, и давление в комнате усилилось. Её голос стал жестче, как удары хлыста. — Но нравится ли тебе он сам? Тот, кто отрывает руки за косой взгляд? Тот, кто превратил убийство в скучную рутину? Тот, кто вчера за ужином обсуждал с Суртом лучшую тактику геноцида, поедая стейк с кровью? Гермиона вздрогнула. Образ Альтаира — залитого кровью, с пустыми, мертвыми глазами Всадника — всплыл в памяти, вызывая тошноту. — Нет, — отрезала Серафина, считывая её страх через свою аномалию и усиливая его. — Он пугает тебя. Ты в ужасе от него. И чтобы справиться с этим диссонансом, чтобы не чувствовать себя чудовищем, спящим с чудовищем, ты, с твоим блестящим гриффиндорским мозгом, придумала себе оправдание. Миссию. Губы Вейлы искривились в презрительной, уничтожающей усмешке. — Ты решила его спасти. Ты вообразила себя героиней дешевого романа, Красавицей, которая своей чистой любовью растопит ледяное сердце Чудовища. Ты думаешь: «Он не монстр, он просто травмирован, я его вылечу, я его исправлю, и мы будем жить долго и счастливо». Какая же это пошлая, самонадеянная, невероятная глупость. Серафина встала и медленно пошла вокруг Гермионы, как акула, кружащая вокруг жертвы. — Ты пытаешься приручить Апокалипсис, Грейнджер. Ты пытаешься наклеить пластырь на эпицентр ядерного взрыва. Ты хочешь надеть ошейник на Пустоту. Это не любовь. Это гордыня. — Я не пытаюсь никого приручить! — вспыхнула Гермиона. Гнев, горячий и колючий, закипел в венах, пробиваясь через страх. — Я просто вижу в нем человека, которого вы все игнорируете! Я вижу его боль! Серафина рассмеялась снова, но теперь в её смехе не было ни капли веселья — только лязг стали. — О, злость. Наконец-то, — кивнула она удовлетворенно. — Но это злость маленькой девочки, которой сказали, что Санта-Клауса не существует. Твои гормоны бьют тебе в голову, ты только начала узнавать, что такое физическое влечение, и уже строишь из этого трагедию века. Ты течешь от его силы, но твой моральный компас вопит об опасности, и ты глушишь этот вопль сказками о спасении. Вейла остановилась прямо перед ней, заставляя Гермиону смотреть снизу вверх. — Давай будем честны хотя бы здесь, в этой комнате, где никто нас не слышит. Тебе не нужен Альтаир. Тебе плевать на его искалеченную душу. Тебе нужна победа. Гермиона замерла, словно пойманная с поличным. Слова ударили точнее любого проклятия. — Ты смотришь на Дафну Гринграсс, — голос Серафины звучал вкрадчиво, проникая в самое подсознание. — И ты видишь единственного человека в этом замке, который тебе ровен. Гарри Поттер и Лонгботтом? Они милые, но они тебе не соперники, они дети, которые только учаться. Мы, Аномалии? Мы для тебя боги, стихийные бедствия, недосягаемые величины. А Дафна... Дафна — это твое зеркало. Она умна, она опасна, она амбициозна. И она получила лучший приз. Серафина коснулась плеча Гермионы длинным, холодным пальцем, и этот холод прожег мантию. — Ты хочешь Альтаира не потому, что любишь его. Ты хочешь его, чтобы доказать самой себе и Дафне, что ты чего-то стоишь. Что грязнокровка Грейнджер может увести главного монстра у идеальной чистокровной принцессы. Ты хочешь равенства. Ты хочешь доминирования. Это не любовь, Гермиона. Это конкуренция. Это жадность. Это зависть. Гермиона хотела закричать, возразить, ударить эту идеальную, ледяную стерву, стереть эту всезнающую улыбку с её лица. Но слова застряли в горле. Ком стоял такой, что невозможно было дышать. Потому что где-то глубоко внутри, в той части души, которую она боялась показывать даже себе... она понимала, что Серафина права. — И знаешь что? — прошептала Вейла ей на ухо, и от её шепота по спине побежали ледяные мурашки. — В этом нет ничего плохого. Жадность — это прекрасно. Амбиции — это топливо для магии, особенно для той, к которой ты тянешься. Но прекрати врать самой себе. Ложь делает тебя слабой. Ложь ограничивает твою магию. Твой Вектор — Тьма, глупая ты девочка. Тьма не терпит лицемерия. Пока ты строишь из себя святую спасительницу, ты будешь проигрывать Дафне. Прими свою суть, Грейнджер. Признай, что ты хочешь власти и тела, а не спасения душ. Или убирайся с доски. Гермиона стояла, сжав кулаки так, что ногти до крови впились в ладони. Она дрожала, но не от страха. Туман самообмана, в котором она жила последние месяцы, рассеялся, оставив голую, неприятную, но кристально чистую и злую истину. — И самое смешное, — продолжила Серафина, словно вбивая последний гвоздь в крышку гроба, — что сам Альти видит тебя насквозь. Он читает тебя, как открытую книгу. Причем книгу с очень крупным шрифтом. Гермиона замерла, чувствуя, как холод проникает под кожу. — Что это значит? Серафина лениво потянулась, как сытая, опасная кошка. — Ты думаешь, почему он выделяет Дафну? Почему он подарил ей кольцо со звездой? Почему он танцевал с ней на Балу Дракулы, игнорируя всех остальных? Потому что она его невеста по контракту? Бред. Для Альтаира контракты — это бумага, которой можно подтереться. Если бы он не хотел, он бы уничтожил этот контракт вместе с родом Гринграсс за пять минут. Вейла подалась вперед, и её голос стал жестким, безжалостным, словно она зачитывала медицинский диагноз. — Он выделяет её, потому что она интереснее тебя, Грейнджер. Дафна — это оригинал. Она действует. Она интригует. Она купила его жизнь за помидор. Она заставила его играть по её правилам. А ты? Ты просто... пытаешься не отстать. Серафина сделала пренебрежительный жест рукой. — Ты бежишь за ней, задыхаясь, и копируешь её шаги. Дафна учит этикет — ты вдруг тоже учишь этикет. Дафна хочет власти — ты вдруг тоже захотела власти. Дафна стала стервой — и ты пытаешься отрастить клыки. Ты вторична, Гермиона. Ты — эхо чужих амбиций. Ты — тень, которая думает, что она человек. Каждое слово было как пощечина. Точная, выверенная, болезненная. — Альти заботится о тебе, да, — кивнула Серафина, видя, как Гермиона побледнела до синевы. — Но не как о женщине. Очнись, девочка! Он кормит тебя, одевает в шелка, защищает от школьных хулиганов, учит основам магии... Это не поведение любовника. Это поведение старшего брата, который возится с неразумной, но милой младшей сестренкой. Ты для него — член Рода, ребенок, которого нужно опекать. «Подопечная». Это не титул возлюбленной, это титул иждивенки. Он гладит тебя по головке, а не смотрит как на добычу. — Это ложь! — выкрикнула Гермиона, не в силах больше терпеть. Голос сорвался на визг, в котором слышалось отчаяние. — Когда я обнимала его... когда я поцеловала его сегодня... он не был против! Он притянул меня к себе! Я чувствовала его руки! Так не относятся к сестрам! Серафина на секунду замолчала. В её глазах мелькнуло что-то темное, веселое и бесконечно порочное. Её губы растянулись в широкой улыбке. — О, милая... Инцест — дело семейное, особенно в благородном и древнем доме Блэков. Традиции, знаешь ли. У них грань между «кузиной» и «любовницей» стерта поколениями безумия. Гермиона поперхнулась, заливаясь краской до такой степени, что казалось, её кожа сейчас вспыхнет. Воздух застрял в горле. — Это... это отвратительно! Ты... Как ты смеешь... — Я реалистка, — перебила её Серафина, отсмеявшись. Веселье исчезло из её глаз, сменившись холодной скукой. — А ты наивна до безобразия. Скажи мне, какой нормальный, здоровый, половозрелый парень будет против, когда к нему прижимается симпатичная, молодая, готовая на все девушка? Вейла развела руками, демонстрируя простую истину. — Альти — не монах. У него есть потребности. И он точно не идиот. Если ты сама лезешь к нему в руки, предлагаешь себя на блюдечке с голубой каемочкой... почему он должен отказываться? Это приятно. Это тешит мужское эго. Это бесплатно. Он просто пользуется моментом. Серафина склонила голову набок, разглядывая Гермиону как любопытный экземпляр под микроскопом. — И заметь, инициатором всегда являешься ты. Это ты его целуешь. Ты его обнимаешь. Ты вешаешься на него. Он просто... позволяет этому случиться. Он не говорит «нет», потому что зачем отказываться от десерта, который сам прыгает в рот? Так что, если он затащит тебя в постель, поиграет и выбросит, ты даже обвинить его не сможешь. Ты сама этого просила. Ты сама навязалась. Внутри Гермионы что-то оборвалось. Стыд, который сжигал её последние минуты, внезапно перегорел, оставив после себя холодную пустоту, которая тут же заполнилась яростью. Темной, тяжелой яростью, поднимающейся из глубины живота. Яростью на Альтаира, который просто «позволяет». На себя, за то, что выглядит так жалко и доступно. И, больше всего, на эту идеальную, высокомерную суку, сидящую перед ней и наслаждающуюся её унижением. Гермиона шагнула вперед, сжимая кулаки. Магия вокруг неё затрещала, реагируя на эмоции, заставляя воздух вибрировать. — А ты? — прошипела она, глядя прямо в сапфировые глаза Вейлы. Голос Гермионы стал низким, почти рычащим. — Ты считаешь себя лучше? Ты сидишь тут, вся такая мудрая, циничная и недосягаемая, и учишь меня жизни. Но разве ты не в том же положении, Серафина? Гермиона сделала еще шаг, вторгаясь в личное пространство Вейлы. — Почему ты думаешь, что нужна ему как личность? Или для тебя он тоже просто трофей? Очередная медалька? Награда в твоей больной, бесконечной гонке с Хильдой? Чем ты лучше меня? Тем, что у тебя грудь больше? Или тем, что ты умеешь раздвигать ноги профессионально, а не «теоретически»? Ты такая же вещь в его коллекции, как и я. Просто на полке повыше. Гермиона ожидала удара магией. Ожидала крика. Ожидала, что её превратят в ледяную статую. Вместо этого Серафина... захлопала в ладоши. Медленно, ритмично, с чувством. Звук хлопков в тишине комнаты казался оглушительным. Вейла запрокинула голову и рассмеялась — искренне, звонко, с наслаждением хищника, который наконец-то спровоцировал добычу на борьбу. — Браво! — выдохнула она, смахивая слезинку с идеально накрашенных ресниц. — Просто браво, Грейнджер. Наконец-то! Я уже начала думать, что ты безнадежна, что гриффиндорская мораль атрофировала твои инстинкты. «Полка повыше»... Какая прелестная, ядовитая метафора. Мне нравится. Она резко перестала смеяться. Её лицо стало серьезным, но в сапфировых глазах теперь горел не холод, а азартный огонь. — А с чего ты взяла, что я это отрицаю? Гермиона моргнула, сбитая с толку. Её ярость наткнулась на пустоту. — Что?.. — Ты спросила, считаю ли я себя лучше. Ответ — нет. Я просто честнее, — Серафина пожала плечами, и шелк её платья с шорохом скользнул по бледной коже. — Да, мне тоже нужен Альти. И да, для меня он тоже приз. Но не просто приз, милая. Он — главный кубок в моей бесконечной, утомительной, но такой увлекательной войне с Хильдой. Вейла встала, прошла к бару и налила себе воды. Её движения были плавными, гипнотическими. — Знаешь, как это бесит? — в её голосе проскользнуло искреннее, почти детское раздражение. — Эта рогатая, вульгарная демоница, которая пахнет серой и ведет себя как портовая шлюха, получила его. Самого опасного, самого перспективного, самого красивого мужчину в нашем окружении. Это... это оскорбление моего эстетического чувства! Я просто не могу позволить ей владеть им единолично. Это вопрос принципа. Я хочу отобрать её любимую игрушку, или хотя бы заставить её поделиться, просто чтобы увидеть, как её лицо перекашивает от бешенства. Серафина сделала глоток и посмотрела на Гермиону поверх бокала. — Я пробую. Я играю. Я использую свое тело и магию. Но я прагматик, Гермиона. В отличие от тебя, я не строю иллюзий о «вечной любви». Если завтра я встречу кого-то, кто будет сильнее, умнее, богаче и лучше Альтаира... — она задумчиво постучала пальцем по подбородку. — Хотя я сильно сомневаюсь, что такое существо есть в осколках, может быть, только Хронос или Ворлак, но они староваты... Но если найду — я тут же отстану от Альти. Без сожалений. Без драмы. Я просто переключусь на новую цель. — И... и он знает об этом? — ошеломленно спросила Гермиона. В её голове не укладывалась такая циничная математика отношений. — Он позволяет это? — О, разумеется, — фыркнула Серафина, словно говоря о погоде. — Альти знает все. Он не может не знать, он эмпат, как и мы. Он чувствует мою мотивацию на вкус, он чувствует черную ревность Хильды, он чувствует твою неуверенность. И знаешь что? Вейла улыбнулась улыбкой, от которой у Гермионы пересохло во рту. Это была улыбка сытой львицы. — Он не против. Более того, он наслаждается этим. Он пользуется ситуацией на полную катушку. Он — мужчина, Гермиона, и он — Всадник. Ему плевать на «чистоту чувств». Он получает в свою постель двух одних из самых сильных и желанных женщин Цитадели — Архидемона и Серебряную Вейлу. Он трахает нас обеих, получает разрядку, энергию и удовольствие. Для него это идеальная сделка. Он использует меня так же, как я использую его. Это честный обмен жидкостями и властью между взрослыми монстрами. Серафина вернулась к креслу, оперлась руками на спинку и наклонилась к Гермионе, понизив голос до интимного шепота. — Именно поэтому Хильда так бесится на меня. Она знает правила игры. Она знает, что я — реальная угроза. Потому что я играю на том же поле, что и она. Я — женщина, которая может удовлетворить его тьму. Я — конкурент. Взгляд Серафины скользнул по Гермионе, оценивая её с ног до головы, как мясник оценивает тушу. — А теперь подумай, Гермиона... Почему Хильда, которая готова вырвать глотку любой сопернице, так спокойно, почти ласково относится к тебе и Дафне? Почему она дарит Дафне инструкции, а тебе позволяет висеть на нем и даже защищает от остальных? Гермиона молчала. Холодное, липкое осознание начало просачиваться в её сознание. — Потому что вы для неё — не конкуренты, — безжалостно припечатала Серафина. — Вы — дети. Милые домашние питомцы. Хомячки, которых Альти завел, чтобы ему не было скучно. Она знает, что Альтаир может жениться на Дафне ради политики, может спать с тобой ради жалости или скуки... но вы никогда не будете для неё угрозой. Вы слишком "светлые". Вы слишком "правильные". Вы не разделите его постель так, как это делаем мы — без стыда и границ. Поэтому Хильда позволяет вам существовать. Вы для неё — забавный фон. А меня она готова убить. Это был удар ниже пояса. Быть ненавидимой — страшно, но почетно. Быть игнорируемой как женщина, быть низведенной до статуса «безопасного питомца» — это было унижение, которое гордость Гермионы не могла вынести. Серафина подошла вплотную, взяла Гермиону за подбородок цепкими пальцами и заставила смотреть в свои синие, бездонные глаза. — Так что хватит строить из себя жертву или спасительницу, Гермиона. Хватит играть в "хорошую девочку". Подумай и реши для себя, чего ты действительно хочешь. Ты хочешь остаться «питомцем», которого гладят по головке? Ты хочешь быть «сестрой», которую защищают от злого мира? Или ты хочешь стать Игроком? Женщиной, с которой придется считаться даже Хильде? Она отпустила подбородок Гермионы, оставив на коже ощущение ледяного ожога, и отвернулась к зеркалу, поправляя прическу. — Но для этого тебе придется убить в себе ту правильную зануду, которая боится открыть книгу с "плохим" названием. Аудиенция окончена, Грейнджер. Иди и подумай. И ради Мерлина, поправь мантию и умойся. Ты выглядишь как растрепанная школьница, которую только что отчитал директор. Гермиона моргнула, и холодный, стерильный морок комнаты Серафины окончательно рассеялся. Она снова сидела в глубоком кресле в своих покоях Дружины. Тишина здесь была другой — не давящей, а выжидающей. Черная книга на столике, казалось, насмешливо подмигивала ей серебряными буквами в свете камина. «Инструкция по эксплуатации...» Она откинулась на спинку кресла и закрыла лицо руками, пытаясь унять дрожь в пальцах. Чего она хочет? Этот вопрос, заданный Серафиной, теперь звучал в голове набатом, заглушая все остальные мысли. Так ли ей нравится Альтаир? На самом деле? Гермиона попыталась быть честной. Жестоко честной. Без книжной романтики. Без девичьих грез о спасении души. Она вспомнила вчерашний вечер в гостиной. Тот момент, когда Дафна поцеловала его. Это не было похоже на животную страсть Хильды или холодный расчет Серафины, о которых она слышала. Дафна поцеловала его... нежно. Она положила руки ему на плечи, отгораживая от всего мира, и просто коснулась губами. Это было тихое, но абсолютное заявление прав. Благодарность. Интимность, от которой у Гермионы защемило сердце. А она сама? Когда она попыталась повторить за Дафной, у неё вышло жалко. Быстрый, испуганный чмок, на который Альтаир лишь снисходительно усмехнулся. Она пыталась копировать чужую магию, не зная формулы. Ей нравился образ. Трагичный принц, сломленный герой, могущественный маг с темным прошлым — это был архетип из книг. Но если убрать этот флер... Если посмотреть на реального Альтаира? Его жестокость. Его ледяное спокойствие, когда он ломает кости. Его цинизм. Его "гарем" из чудовищ. Нравилось ли ей это? Нет. Это пугало её до тошноты. Она не была Серафиной, которая находила в этом извращенную эстетику. Она не была Хильдой, которая этим жила. Но... Гермиона медленно опустила руки и посмотрела в потолок, где плясали тени от огня. Найдет ли она кого-то лучше? Кто в этом мире может сравниться с ним? Рон? При одной мысли о нем к горлу подступила желчь. Ничтожество. Предатель. Завистливый, чавкающий, ограниченный мальчишка, который не стоит даже грязи под сапогами Альтаира. Она презирала его теперь так глубоко, что даже разговаривать с ним считала ниже своего достоинства. Гарри? Её сердце сжалось, но не от романтики. Гарри изменился. Ему больше не нужна была нянька. Он стал жестким, он стал учеником Некроманта, он убивал и умирал на тренировках, принимая это как норму. Она любила его, да. Но как младшего брата. Как родную кровь, о которой нужно заботиться, но с которой никогда не ляжешь в постель. Между ними не было искры — только общая судьба и шрамы. А остальные? Смазливые мальчики из Пуффендуя? Глупые когтевранцы, считающие, что знают теорию? Они все были детьми. Скучными, пресными, безопасными детьми. Альтаир был Вершиной. Абсолютом. Сила, интеллект, власть, дьявольская красота — у него было всё. Он был океаном, рядом с которым остальные были лужами. Если она откажется от него... её гордость просто не позволит ей согласиться на меньшее. Это была та самая новообретенная уверенность, о которой говорила Серафина. Гермиона Грейнджер, лучшая ученица столетия, подруга Всадника, достойна лучшего. И лучше Альтаира Блэка в природе просто не существовало. — И что мне теперь делать? — спросила она тишину. Стать как Серафина? Холодной, расчетливой стервой, которая спит с ним ради спорта и власти? Нет. Она так не сможет. Это ломало её натуру об колено. Стать как Дафна? Политическим партнером? Она уже заключила с ней союз, но в этом союзе она всегда будет "второй женой", тенью Слизеринской Принцессы. А как сам Альтаир относится к ней? Гермиона закусила губу, анализируя факты с холодностью, достойной Когтеврана. Дафну он выделяет. С Дафной он говорит как с равной, как с женщиной, которая его интригует. А с ней? Он шутит — иногда смешно, иногда пошло, на грани фола. Он защищает её с фанатичной, почти безумной жестокостью. Он обеспечивает её всем — от редких книг до жилья и артефактов стоимостью в бюджет страны. Но это не та "большая и светлая любовь", о которой пишут в романах. В его глазах не было обожания. Там была... ответственность. Мысль, которую посеяла Серафина, проросла в сознании ядовитым, дурманящим цветком. «Старший брат», — пронеслось в голове. Эта мысль, которую подбросила Серафина, теперь казалась не оскорблением, а наиболее точным описанием фактов. Как он относится к ней? Он защищает её с яростью берсерка. Он обеспечивает её, дарит дорогие подарки, учит. Он позволяет ей висеть на себе, позволяет обнимать. Но... так же он позволил бы это любимой младшей сестренке, которая ищет утешения. В его глазах не было того голода, с которым он смотрел на Хильду. Не было того интеллектуального интереса, с которым он смотрел на Дафну. Там была теплая, надежная, но родственная забота. Нравится ли ей Альтаир? Безусловно. Он — Вершина. Лучший. После него все остальные мужчины кажутся бледными тенями. Но готова ли она ломать себя, чтобы стать для него чем-то большим? Стать как Серафина — циничной и холодной? Она не сможет. Стать как Хильда — воплощением порока? Смешно. А главное... нужно ли это самому Альтаиру? Возможно, Серафина права. Возможно, роль «сестры» — это единственное, что он искренне готов ей предложить. И если она продолжит навязываться как женщина, она может потерять даже это. Стать просто назойливой, смешной дурочкой. Гермиона посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Ей нужно перестать бежать в этой гонке. Перестать копировать Дафну. Перестать слушать провокации Серафины. Ей нужно остановиться. — Анализ, — тихо произнесла она в пустоту комнаты. — Прежде чем действовать, нужен анализ. Она не знает, сможет ли она когда-нибудь стать его женщиной. И она не знает, сможет ли она смириться с ролью просто «сестры». Но сейчас у неё недостаточно данных. Она действует на эмоциях, а эмоции — плохой советчик в делах с монстрами уровня Альтаира Блэка. Она протянула руку и взяла книгу. «Инструкция по эксплуатации Виконта Блэка». Вчера она хотела выучить её, чтобы влюбить его в себя. Сегодня она открывает её с другой целью. Чтобы понять его. Увидеть механизмы, которые им движут. Узнать, где заканчивается её фантазия и начинается реальный Альтаир. И только когда она изучит его полностью, без розовых очков и чужих мнений... только тогда она решит, кем она хочет быть в его жизни. И кем она может быть. Гермиона открыла первую страницу, взяла перо и придвинула к себе чистый пергамент. Взгляд её стал сосредоточенным и холодным. Включился режим исследователя. — Глава первая, — прошептала она. — Давай посмотрим, из чего ты на самом деле сделан, Альтаир. *** Прошла неделя с тех пор, как их осколок посетили Древние — Никта и Хель. Неделя, за которую школа окончательно превратилась в филиал сумасшедшего дома, где безумие стало нормой, а нормы — чем-то архаичным. Для Гарри Поттера эти семь дней слились в череду тренировок, боли и холодной, злой решимости. Он и Невилл практически жили на полигоне. Синяки не успевали сходить, мышцы ныли от нагрузок, которые раньше показались бы смертельными, но теперь воспринимались просто как «утро». Альтаир, правда, появлялся редко. Виконт Блэк всё чаще исчезал на Базе Аномалий, оставляя своим подопечным лишь краткие инструкции и списки упражнений, от которых у нормального человека случился бы нервный срыв. Но Гарри уже не считал себя нормальным. Как и Невилл. Изменения коснулись и быта. Гарри, Гермиона, Дафна и Невилл — официально переехали в скрытые покои Дружины Гриффиндора. Реакция персонала была показательной. Когда они забирали вещи из башен факультетов, МакГонагалл попыталась что-то возразить. Это была слабая, вымученная попытка, лишённая прежнего стального стержня. — Мистер Поттер, школьные правила... — начала она, но замолчала, наткнувшись на пустой, равнодушный взгляд Гарри. В её голосе не было огня. Это было ворчание старого человека, который понимает, что его время ушло. Она просто махнула рукой и отвернулась. Остальные профессора предпочли сделать вид, что ничего не происходит. Дамблдор не показывался из своего кабинета, Снейп ходил тише воды, ниже травы, стараясь не пересекаться взглядами ни с кем из свиты Блэка. Старый порядок умер, и никто не собирался его реанимировать. Однако больше всего Гарри беспокоило поведение девушек. Дафна и Гермиона вели себя... странно. Они заключили какое-то негласное перемирие, превратившееся в «Альянс Мегер» как называли их союз Гарри и Невилл между собой, и теперь часами просиживали в библиотеке, обложившись фолиантами по древним обычаям, психологии магических существ и экономике Цитадели. Гарри знал, что они ищут. Они искали способ подкупить Сурта. — Это глупо, — сказал он как-то Невиллу, наблюдая, как Гермиона с маниакальным блеском в глазах чертит схему активов Цитадели. — Они хотят дать взятку существу, чья единственная мечта — умереть в бою. Что они ему предложат? Золото? Власть? Он Всадник Опустошения. Ему плевать. Но девушки его не слушали. И если с Дафной всё было относительно понятно — она пребывала в странном состоянии эйфории. Гринграсс то и дело мечтательно улыбалась своим мыслям, неосознанно прокручивая на пальце кольцо «Осколок Ночи» — чёрную звезду, подаренную Альтаиром. Она выглядела как человек, который сорвал джекпот и теперь просто наслаждается ощущением безопасности. Её холодность растаяла, уступив место мягкой, почти материнской снисходительности ко всему миру. С Гермионой всё было сложнее. И, честно говоря, страшнее. Она изменилась. Исчезла та нервозность, ревность и попытки копировать Дафну или Хильду. На их место пришла пугающая, ледяная тишина. Она стала молчаливой. Когда Альтаир всё же появлялся в Большом Зале или в гостиной, Гермиона смотрела на него. Но это был не взгляд влюблённой девушки. Гарри не раз ловил этот взгляд и каждый раз чувствовал, как по спине бегут мурашки. Она смотрела на Альтаира так, как сам Альтаир смотрел на труп виверны перед тем, как разделать его на ингредиенты. Или как маглорождённый учёный смотрит на новую, смертельно опасную, но жутко интересную бактерию под микроскопом. Она изучала его. В её руках теперь постоянно был маленький чёрный блокнот. Каждый раз, когда Альтаир что-то говорил, делал какой-то жест или реагировал на что-то, Гермиона делала короткую пометку. Без эмоций. Просто фиксация факта. — Она пишет диссертацию по нему, — шепнул Невилл, заметив очередной пристальный взгляд Грейнджер. — Или инструкцию, как его разобрать и собрать заново. — Надеюсь, она не решит проверить теорию практикой, — мрачно отозвался Гарри. — С Альтаира станется позволить ей это, просто чтобы посмотреть, что получится. Эта новая, «когтевранская» версия Гермионы пугала Гарри гораздо больше, чем её прежние истерики. В этом холодном анализе чувствовалась угроза, которую пока не замечал даже сам Альтаир. Или замечал, но ему было всё равно. Единственное, что оставалось неизменным — это ощущение надвигающейся бури. Срок, отведённый Хроносом, истекал. Бой с Суртом был неизбежен, и никакие библиотечные изыскания Дафны и Гермионы не могли изменить природу Всадников. Гарри понимал это. А они — нет. Пока нет. Вскоре Альтаир собрал всех в гостиной Дружины. Здесь были все: мрачный и сосредоточенный Гарри, Гермиона с неизменным блокнотом в руках, сияющая спокойствием Дафна, Невилл, проверяющий крепления на наручах, хитро улыбающаяся Астория, а также заметно нервничающие Сьюзен и Ханна. Пуффендуйки держались за руки, словно это могло спасти их от того, что им предстояло увидеть. — Мы отправляемся на Базу, — коротко бросил Альтаир, не утруждая себя объяснениями. Тьма сгустилась, поглощая их, и спустя мгновение привычные каменные стены Хогвартса сменились панорамными окнами и стальным блеском пентхауса в центре Лондона. Гарри, Гермиона, Дафна и Невилл, уже бывавшие здесь, инстинктивно подобрались. Они знали, чего ожидать от логова «Аномалий»: функциональной, холодной роскоши, запаха оружейного масла, озона и магии столь плотной, что её можно резать ножом. Стены здесь обычно были украшени арсеналом, способным развязать небольшую мировую войну, а атмосфера напоминала казарму элитных убийц, замаскированную под апартаменты миллиардера. Но сегодня База встретила их ударом под дых. Не магическим, а сенсорным. В нос ударил густой, тёплый, обволакивающий и до безумия уютный аромат. Пахло не кровью и не сталью. Пахло ванилью, свежей сдобой, корицей, горячим шоколадом и домашним ягодным джемом. Этот запах настолько дико конфликтовал с хищным интерьером комнаты, с видом на ночной Лондон и самим понятием «Всадники Апокалипсиса», что гости застыли на пороге, переживая глубокий когнитивный диссонанс. Это было всё равно что обнаружить бабушкин вязаный плед на плечах у дементора. Ханна Аббот, чья пуффендуйская душа была особенно чувствительна к уюту, среагировала первой. Она инстинктивно расслабилась, глубоко вдохнув этот божественный аромат. На её лице появилась блаженная, мечтательная улыбка — запах напоминал дом, каникулы и безопасность. Её плечи опустились, страх отступил... Но ровно через секунду мозг Ханны догнал её инстинкты. Она вспомнила, где находится и кто здесь живёт. Девушка резко побледнела, её глаза расширились от ужаса, и она посмотрела в сторону, откуда шел запах, с таким видом, словно ожидала, что пироги сейчас отрастят клыки и попытаются откусить ей голову. Альтаир же, в отличие от ошеломленных гостей, лишь довольно повёл носом. Он, похоже, прекрасно знал, что происходит, и этот запах вызывал у него не шок, а здоровый аппетит. Не обращая внимания на застывших спутников, он уверенно направился в центр зала. Там, вокруг гигантского каменного монолита, служившего столом, разворачивалась сцена, достойная кисти безумного сюрреалиста. На дорогих кожаных диванах расположилась компания, одно коллективное чихание которой могло бы стереть Британию с карты мира. Древние — Никта и Хель — сидели во главе стола. Командиры — Ворлак и Лориан — занимали места по правую руку. Непримиримые соперницы — Серафина и Хильда — сидели рядом, но (о чудо!) не пытались убить друг друга взглядами. Огромный Фенрис развалился в кресле, занимая его целиком, а рядом с ним возвышался Сурт, Титан, Всадник Опустошения. И ещё трое существ, которых Гарри раньше никогда не видел, но от которых исходила аура ничуть не меньшей силы. И все они — существа, для которых война и смерть были рутиной — сейчас мирно пили чай. Ворлак, чья рука была покрыта тёмной чешуёй, аккуратно, двумя когтистыми пальцами держал крошечную, почти кукольную фарфоровую чашку, выглядевшую в его лапе до смешного хрупкой. Сурт с серьёзным видом откусывал от пышной булочки, а Фенрис дул на горячий чай в блюдце. Между ними, неслышно ступая по мягкому ковру, металась Юстина Валуа. Бывшая Маг Маяка и аристократка до мозга костей, теперь была одета в классический, унизительно короткий костюм горничной с кружевным передником и чепчиком. Она двигалась с безупречной грацией — спина прямая, подбородок вздёрнут — годы этикета не выбить даже рабством. Она подливала чай и раскладывала добавку с ловкостью профессиональной официантки. Но Гарри, научившийся видеть детали, заметил другое. Когда Юстина подходила к Хильде или Серафине, чтобы поставить перед ними новое блюдо, её руки едва заметно, предательски дрожали. Фарфор тихо звякал о блюдце. В её глазах, устремлённых в пол, застыла смесь абсолютной покорности и животного ужаса. Она боялась сделать вдох не в тот момент. Она боялась расплескать хоть каплю. Она была живым напоминанием того, что за этим уютным чаепитием скрывается бездна жестокости. Альтаир, подойдя к столу, с довольным видом потянулся к ближайшему блюду с печеньем, полностью игнорируя тот факт, что его гости всё ещё стоят у входа с открытыми ртами. — Ну наконец-то, — пробормотал он, отправляя выпечку в рот. — Я уже думал, вы всё съели без меня. Внимание Гарри тут же переключилось на трёх незнакомцев, которые явно не вписывались в его картину мира даже по меркам этого безумного собрания. Первым внимание Гарри привлёк мужчина, развалившийся в глубоком кресле с небрежной, порочной грацией падшего монарха. На вид ему было не больше двадцати трёх лет. Он обладал той совершенной, почти болезненной красотой, которую приписывают ангелам на старинных фресках: высокие точёные скулы, чувственные губы и каскад сияющих золотых локонов, небрежно рассыпанных по плечам. Но в этом божественном совершенстве сквозило что-то глубоко гнилое, словно великолепный фрукт, изъеденный червями изнутри. Его глаза — ярко-аметистовые, с пугающе расширенными, почти черными зрачками, — казались влажными и липкими. Этот взгляд был физически ощутим: он скользил по окружающим, раздевая их не просто до наготы, а вскрывая самые постыдные, животные инстинкты, заставляя чувствовать себя грязным просто от факта его присутствия. Его рука по-хозяйски скользила по плечу Юстины, которая застыла с пустым чайником, боясь пошевелиться. В каждом его движении сквозила такая густая, приторная, удушающая аура похоти, что Гарри захотелось вымыть руки. — Ты такая напряжённая, милая, — промурлыкал он, и его палец очертил линию её шеи, прямо над рабским ошейником. Вмешательство последовало мгновенно, но не от Альтаира. Женщина, сидевшая рядом с блондином, даже не посмотрела в их сторону. На вид ей было не больше двадцати пяти лет, но её бледная, почти прозрачная кожа напоминала холодный мрамор могильных плит. Её красота была острой, как бритва: хищные скулы, кроваво-красные губы, резко контрастирующие с белизной лица, и длинные, цвета воронова крыла волосы, уложенные в сложную прическу. На ней было платье тёмно-бордового цвета, которое, казалось, поглощало свет вокруг себя. Она просто слегка повела пальцем с длинным, ухоженным ногтем, и чашка с чаем в руке красавца внезапно покрылся сетью трещин. Мужчина дёрнулся, словно его ударили невидимым хлыстом, и мгновенно отдёрнул руку от Юстины, словно обжёгся. — Держи свои инстинкты при себе, Азриэль, — произнесла женщина ледяным тоном, не отрывая взгляда своих кроваво-красных глаз от чая. В её голосе звучала властность существа, привыкшего повелевать жизнями. — Или я укорочу твой поводок. — Я просто проверял качество обслуживания, любовь моя, — тут же начал оправдываться он, мгновенно теряя весь свой лоск и превращаясь в нашкодившего пса. — Ты же знаешь, Танталия, я только твой... Потеряв интерес к Юстине, но явно не желая сидеть смирно, Азриэль скользнул скучающим взглядом по вошедшим и тут же зацепился за ближайшую цель. Ею оказалась Гермиона. — О, свежая кровь, — его глаза вспыхнули хищным интересом. Он плавно поднялся и, словно танцор, скользнул к ней. — А ты у нас кто? Такая серьёзная, такая... умная. Он наклонился к ней, и Гарри почувствовал, как волна тяжёлого, душного шарма накатила даже на него. Но Гермиона не отступила. В тот момент, когда Азриэль попытался заглянуть ей в глаза, стёкла её очков-артефактов, подаренных Альтаиром, на долю секунды полыхнули сложной вязью рун. Серафим моргнул, наткнувшись на ментальный барьер. — Ого, — он искренне удивился, — какая интересная игрушка... — Она под официальной защитой Рода Блэк, — раздался спокойный, даже скучающий голос Альтаира. Он шёл мимо них к столу, даже не замедляя шаг. — Если ты её соблазнишь, Аз... друг мой, я заставлю тебя на ней жениться. Со всеми вытекающими: верность, быт, моногамия. Эффект был мгновенным. Красавец отшатнулся от Гермионы, как от чумной, и в ужасе поднял руки. — Всё-всё! Я понял! Никаких притязаний! Брак — это слишком жестоко даже для меня. — А если она сама захочет? — насмешливо поинтересовалась Хильда, с интересом наблюдая за сценой и откусывая кусочек пирожного. — Всё-таки он — воплощение Похоти. Мало кто может устоять, если он захочет постараться. Альтаир на секунду остановился, задумчиво посмотрев на Гермиону, а затем равнодушно пожал плечами: — Тогда это будет её выбор. У меня претензий не будет. Но у него, — он кивнул на бледного Азриэля, — будут большие проблемы с его дамой. Танталия лишь выразительно хмыкнула, проведя ногтем по кромке своей чашки. Звук вышел похожим на скрежет ножа по кости, и Азриэль поспешно сел на своё место, стараясь стать меньше. Гарри увидел, как плечи Гермионы едва заметно вздрогнули. «Испугалась?» — мелькнула у него мысль. Но уже в следующую секунду Гермиона с абсолютно каменным лицом достала свой блокнот. Гарри почувствовал холодок в животе: она не выглядела расстроенной или испуганной, скорее... сосредоточенной. Словно она только что получила подтверждение какой-то своей теории о том, насколько Альтаиру плевать на сантименты, и просто зафиксировала этот факт как очередную переменную в уравнении. Пока гости — Дафна, Сьюзен, Ханна, Невилл и Астория — пытались переварить эту сюрреалистичную сцену, Альтаир с видом мученика, которого не дождались к столу, плюхнулся на свободное место между Фенрисом и третьим незнакомцем. Этот третий выглядел так, словно сидел здесь ещё до того, как построили здание, и даже до того, как был заложен фундамент самого Лондона. Это был древний старик, чья кожа текстурой напоминала необработанный серый камень или потрескавшийся от тысячелетий пергамент. Его длинные, спутанные волосы были цвета пепла, а глаза, лишенные зрачков, светились, как два озера расплавленного золота. На его руках виднелись светящиеся трещины, словно сквозь каменную оболочку пробивалась чистая энергия творения. — Опоздал, — проскрипел старик голосом, похожим на скрежет тектонических плит. — В наше время молодежь приходила до начала битвы, а не к десерту. И вообще, этот пирог слишком мягкий. Раньше материя была тверже. — Да ладно тебе, дед, — заржал Фенрис, хлопнув старика по каменному плечу так, что звук разнесся по всему залу. — Не будь занудой, Арк. Ты просто ворчишь, потому что тебе опять не дали сотворить свою вселенную из крошек. — Я Творец! — возмутился Арк, и вилка в его руке сама собой изогнулась в сложный узел, а крошки, упавшие с его бороды, исчезли, растворившись в воздухе. — Имею право на критику! Гарри почувствовал, как его мозг начинает медленно плавиться. Творец, Похоть, Жадность... и чай с пирогами. Он посмотрел на Невилла — тот стоял с таким видом, словно его ударили дубиной тролля. Только Астория выглядела довольной, с интересом разглядывая «деда». Казалось, уровень абсурда достиг своего пика, но реальность, как выяснилось, только разминалась перед главным ударом. Из боковой двери, ведущей, предположительно, на кухню, донесся мелодичный, совсем не пугающий перестук костей, похожий на звук ксилофона. Дверь открылась, и в зал выплыло существо, которое окончательно добило остатки здравого смысла гостей. Это был скелет. Самый настоящий, классический человеческий скелет, лишенный даже намёка на плоть. Его кости были вычищены до идеальной белизны и местами слегка пожелтели от невероятной древности. В пустых глазницах вместо жуткой тьмы мягко и приветливо тлели два крошечных нежно-голубых огонька. Но самым шокирующим было не то, что он был нежитью высшего порядка. Самым шокирующим был его наряд. Поверх ребер на скелете был повязан аккуратный, домашний розовый фартук с вышитым на груди улыбающимся кексиком и надписью «Kiss the Cook». А в костлявых руках он держал огромный поднос, от которого поднимался пар и тот самый божественный запах свежеиспеченного печенья с шоколадной крошкой. — Ох, прошу прощения за задержку! — произнес скелет голосом, в котором не было ни скрежета, ни могильного холода. Он звучал мягко, интеллигентно и ужасно застенчиво. — Духовка немного капризничала с пространственной температурой... Голубые огоньки в его глазницах смущенно мигнули, когда он заметил стоящих у входа гостей. Реакция гостей была бесценна. Гермиона застыла, не донеся руку с блокнотом до кармана. Её рот приоткрылся, а глаза лихорадочно бегали от розового фартука к черепу и обратно. Было видно, как её безупречная логика бьётся в конвульсиях, пытаясь совместить понятие «Лич» (существо чистой энтропии и смерти) с понятием «Домашняя выпечка». В её голове просто не было полки для этой информации, и система выдала критическую ошибку. Дафна Гринграсс, чьё лицо обычно сохраняло маску ледяного спокойствия, выглядела так, словно кто-то ударил её пыльным мешком. Вековые протоколы чистокровных аристократов предусматривали многое: дуэли, интриги, балы с вампирами... Но этикет на случай «чаепития с заботливым скелетом в фартуке» там явно отсутствовал. Она просто зависла, не зная, нужно ли делать книксен, бежать или вежливо похвалить вышивку. — О боги! — воскликнул Оссиан, всплеснув руками (поднос при этом чудесным образом остался идеально ровным). — Вы уже здесь! А вас даже не усадили! Он перевел взгляд на Аномалий, сидящих за столом. Голубые огоньки в его глазах сузились, выражая крайнее неодобрение. — Как вам не стыдно? — укоризненно покачал он гладким черепом. — К нам пришли гости, дети! А вы сидите и жуете, словно дикари в пещере! Неужели я зря учил вас манерам последние триста лет? Ворлак? Фенрис? Гарри с отвисшей челюстью наблюдал, как гигантский Драконид и свирепый Оборотень — существа, способные разрывать танковую броню голыми руками — виновато втянули головы в плечи и отвели глаза, стараясь не смотреть на рассерженного скелета. Фенрис даже поспешно проглотил кусок пирога, едва не подавившись. — Прости, Оссиан, — буркнул Фенрис, вытирая рот тыльной стороной ладони, как нашкодивший школьник. — Мы просто... — Никаких «просто»! — мягко, но твердо перебил его Оссиан. Он подплыл к застывшим гостям, излучая такую волну радушия, что даже инстинкты самосохранения отступили на второй план. — Проходите, проходите, мои дорогие! Не стойте на пороге, здесь дует как из Хаоса, — он начал суетливо, но бережно подталкивать Гарри и остальных к свободным креслам, словно заботливая бабушка. — Вы, наверное, голодны? Вы так исхудали! В Хогвартсе совсем не следят за питанием... Астория Гринграсс оказалась единственной, кто не растерялся. Девочка, чей инстинкт самосохранения, видимо, атрофировался после общения с Альтаиром, блаженно улыбнулась и первой стянула с подноса ещё горячее печенье. — М-м-м! — простонала она, откусив кусочек и жмурясь от удовольствия. — Это божественно! Мистер Скелет, вы гений! Огоньки в глазах Оссиана вспыхнули ярким, счастливым светом. — Ох, спасибо, дитя! Кушай, кушай! Следом за ней, ведомая пуффендуйским инстинктом, печенье взяла Ханна. А вот Невиллу повезло меньше. Когда Оссиан склонился над ним, предлагая угощение, левый глаз Лонгботтома начал жить своей жизнью, дергаясь в нервном тике. Он смотрел прямо в пустые глазницы древнего монстра, который с любовью предлагал ему шоколадную крошку, и чувствовал, как седеет. Усадив гостей и убедившись, что у каждого есть мягкая подушка под спиной, Лич повернулся к столу, всё ещё неодобрительно качая головой в сторону Аномалий. — Оссиан, дорогой, не сердись на них, — вступилась Никта. Её голос был полон ленивой грации, но в нём слышались нотки искренней теплоты. Древняя Тьма улыбнулась скелету, как любимому члену семьи. — Твоя выпечка просто слишком вкусная. Они теряют волю, как только чувствуют запах. Ты же знаешь, твой черничный пирог — это единственное, что может остановить апокалипсис. Оссиан прикрыл "лицо" костлявой ладонью, явно смутившись. — Ох, Госпожа Никта, вы мне льстите... Ну ладно, ладно, — он тут же сменил гнев на милость. — Сейчас я принесу всем свежего чая. У меня как раз заварился особый сбор с альпийских лугов Эдема. Лич подхватил чайник и начал лично обходить каждого гостя. — Осторожно, горячо, — ворковал он, ставя чашку перед всё ещё зависшей Гермионой, которая машинально поправила очки. — Сахар? Сливки? Или, может быть, капельку крови единорога для тонуса? Нет? Хорошо, просто сахар. Гарри сидел, сжимая чашку, и чувствовал, как реальность вокруг него окончательно трещит по швам. Он пил чай, налитый Личем в розовом фартуке, в компании Всадников Апокалипсиса, которые вели себя как провинившиеся дети. И самое страшное — печенье действительно было божественным. Пока Оссиан, тихо напевая что-то себе под нос (что звучало как легкое гудение ветра в печной трубе), подливал чай остолбеневшему Невиллу, за «взрослым» столом разгоралась драма шекспировского масштаба, но с уровнем интеллекта детсадовской песочницы. Всё началось с мелочи, но, как известно, именно мелочи приводят к падению империй. Альтаир, приметивший на блюде последнюю тарталетку с лимонным кремом, лениво протянул к ней руку. Это было его любимое лакомство, и он уже предвкушал вкус. Его пальцы были в миллиметре от цели, когда огромная лапа Фенриса метнулась вперед с неестественной скоростью, разрывая воздух. ХВАТЬ! Тарталетка исчезла в огромной пасти оборотня. Фенрис демонстративно, глядя Альтаиру прямо в глаза своими наглыми желтыми глазами, медленно прожевал её и громко, с наслаждением сглотнул. — Слишком медленно, мелкий, — ухмыльнулся он, обнажая клыки в издевательской улыбке. — Реакция уже не та. Расслабился в школе с детишками? Альтаир замер. Его рука, оставшаяся висеть в пустоте, медленно сжалась в кулак. Воздух вокруг него начал опасно вибрировать, темнея, а серебряная вилка, лежащая рядом, вдруг свернулась в спираль. — Ты ненавидишь лимон, — произнес он ровным, ледяным тоном, в котором не было эмоций, только обещание боли. — Ты сделал это, чтобы оскорбить меня. — И вкус этого оскорбления божественен, — философски заметил Фенрис, откидываясь в кресле. — М-м-м, чувствуешь это послевкусие моего превосходства? — Я превращу твою печень в ёжика, — пообещал Альтаир, и серебряная вилка на столе начала медленно плавиться. Тут в разговор, не чувствуя, что температура в комнате падает, вклинился Азриэль. Он потянулся, сверкая порочными глазами: — О, мальчики, столько тестостерона из-за сладостей... Если вам так нужно сбросить напряжение, у меня есть пара идей поинтереснее, чем драка за еду... Эффект был мгновенным. Альтаир и Фенрис, на секунду забыв о вражде, синхронно повернули головы к Азриэлю. — ЗАТКНИСЬ, ИЗВРАЩЕНЕЦ! — рявкнули они в унисон, и волна сырой магии ударила блондина в грудь, вжав его в кресло. Но союз продлился ровно секунду. — Я пущу тебя на коврик для ванной, блохастый, — холодно констатировал Альтаир, и вокруг его пальцев начали формироваться чёрные лезвия Пустоты. — Давай, попробуй! — взревел Фенрис, вскакивая. Стол затрясся, чашки жалобно звякнули. Оссиан, заметив это, замер. Голубые огоньки в его глазницах тревожно замигали, превращаясь в крошечные восклицательные знаки. — Мальчики! Пожалуйста! — он бросил чайник (который был пойман телекинезом Лориана) и засуетился вокруг спорщиков, всплескивая руками. — Не ссорьтесь! У нас же гости! Это неприлично! Ну скушай другую конфетку, Альтаир! Фенрис, выплюни... ах, уже поздно... Он метался между двумя готовыми к убийству Мастерами, пытаясь закрыть их друг от друга своим хрупким костяным телом. От волнения и стресса Оссиан начал в прямом смысле разваливаться. Сначала с сухим стуком на ковер упала его левая кисть. Затем нижняя челюсть отвисла, держась на одном суставе, и начала мелко-мелко дребезжать. — Ох, б-боже м-мой... — задребезжал он, пытаясь приладить руку обратно, но роняя её снова. — П-прекратите... я так р-расстраиваюсь... Альтаир и Фенрис, чьи ауры уже сцепились в невидимой битве, даже не смотрели вниз. СВИСТ! Серебряная молния прорезала воздух. Фенрис, звериным чутьем ощутив угрозу, дернул головой в сторону. Тяжелый столовый нож, пущенный рукой Серафины, вонзился в дубовую панель стены ровно там, где секунду назад был глаз оборотня. Нож вошел по самую рукоять и мелко вибрировал. — Следующий будет отравлен ядом василиска, — ледяным, светским тоном произнесла Серафина, даже не повернув головы от своей тарелки. Она аккуратно отрезала кусочек бисквита. — Ты пугаешь Оссиана, животное. Сядь. Фенрис замер, глядя на вибрирующий нож, и медленно, очень осторожно опустился обратно в кресло. В это же время с другой стороны стола поднялась Танталия. Она не проронила ни слова. Она просто изящно подняла руку с бокалом и сжала пальцы свободной руки в кулак. Азриэль, открывший было рот для шутки, вдруг схватился за горло. Его вены вздулись, лицо начало синеть. Вампирша душила его собственной кровью, не проливая ни капли своего чая. — Тишина, дорогой, — прошептала она с ласковой улыбкой маньяка. — Ты портишь атмосферу. Но самым страшным было не это. Хильда, которая обычно смотрела на Альтаира с собачьей преданностью, сейчас стояла над рассыпавшимся Оссианом. Её глаза горели алым огнем, но это была не ярость берсерка, а холодное бешенство главного врача, в чьей операционной устроили грязную потасовку. — Альти... — прошипела она, и в этом слове было больше угрозы, чем в любом проклятии. Она подняла на Альтаира взгляд. — Ты видишь, что вы наделали? — её голос дрожал от сдерживаемой истерики. Она указала на Оссиана, который безуспешно пытался приставить челюсть обратно. — У него стрессовый остеопороз! Ты понимаешь, сколько магии Смерти мне придется влить, чтобы восстановить связки?! Вы ломаете нашего Пекаря! Альтаир, который собирался испепелить Фенриса, замер. Он посмотрел на дрожащего Оссиана, на отвалившуюся руку, на разъяренную Хильду... Оправдываться он не стал. Это было ниже его достоинства. Он просто разжал кулак, погасив магию, и с абсолютно невозмутимым видом, словно ничего не произошло, поправил манжет рубашки. — Фенрис виноват, — бросил он коротко и холодно, полностью снимая с себя ответственность, и сел в кресло, всем своим видом показывая, что инцидент исчерпан. — Я?! — возмутился было оборотень, но наткнулся на обещающий вивисекцию взгляд Хильды и нож в руке Серафины, и благоразумно заткнулся. Гарри Поттер снял очки и протер их краем мантии. Ему нужно было убедиться, что он действительно видит это: самые опасные существа вселенной сидят тихо, потому что боятся расстроить скелета и получить нагоняй от своих женщин. — Я хочу домой, — тихо проскулил Невилл, у которого глаз дергался в такт попыткам Оссиана вставить руку обратно. — В Хогвартсе хотя бы понятно, кто кого пытается убить. Эффект от вмешательства женской части отряда был разным, но неизменно впечатляющим. Фенрис, осознав, что нож Серафины может оказаться не только в стене, но и в более интимных местах, принял вид побитой собаки. Огромный оборотень ссутулился, виновато косясь на Оссиана, и всем своим видом выражал раскаяние. Азриэль, массируя шею, на которой медленно исчезали красные следы от невидимой хватки Танталии, тоже притих, решив, что шутки кончились. Единственным, кто сохранял невозмутимость римского сенатора посреди горящего города, оставался Альтаир. Он поправил идеально сидящий манжет, стряхнул несуществующую пылинку с плеча и обвел присутствующих взглядом, полным праведного негодования. — Я не вижу причин для таких взглядов, — заявил он ровным тоном. — Оссиан — чудо. Он красавчик, душа этой компании и лучший пекарь во всех мирах. Я бы никогда не посмел его обидеть. Он сделал паузу и указал пальцем на Фенриса: — Но когда животное крадет мою лимонную тарталетку — это вопрос принципа. Это, если хотите, нарушение базовых законов мироздания. Я лишь восстанавливал справедливость, а эти двое... Договорить он не успел. ХЛОП! Звук был не громким, но в наступившей тишине он прозвучал как выстрел. Это был звук качественного, звонкого, отрезвляющего подзатыльника. Голова Альтаира, великого Виконта Блэка и Всадника Пустоты, дернулась вперед. Его пафосная речь оборвалась на полуслове. Все замерли. Даже Оссиан перестал дребезжать. Хель, сидевшая во главе стола, не использовала магию. Она не вставала в пафосную позу и не повышала голос. Она просто, как уставшая мать, дотянулась до своего нерадивого ученика и отвесила ему классическую оплеуху. Альтаир медленно, с выражением глубочайшего шока на лице, повернулся к Наставнице. Его рука рефлекторно потянулась к затылку. — Наставница? — прошептал он обиженно. — За что? Это была принципиальная позиция... — Ты разочаровываешь меня, ученик, — тихо произнесла Хель. Её голос был тихим, как шелест сухих листьев на могиле, и холодным, как первый иней ноября. И этот тихий голос ударил по Альтаиру сильнее, чем любой крик Хильды или магия Сурта. — Посмотри на него, — Хель кивнула в сторону Оссиана, который дрожащими руками пытался приладить нижнюю челюсть обратно. — Ты довел нашего Пекаря до того, что он вынужден собирать себя по частям. Ты нарушил гармонию стола. Ты ведешь себя не как Маг Цитадели, а как капризный ребенок, у которого отобрали игрушку. — Но лимонная... — слабо попытался возразить Альтаир, но под ледяным серебряным взглядом Хель его голос затих. — Совесть, Альтаир, — безжалостно продолжила Древняя. — Я учила тебя убивать, воскрешать и управлять смертью. Но, видимо, даже моей квалификации в Некромантии едва хватает, чтобы призвать твою совесть из той бездны эгоизма, где она прячется. Альтаир сдулся. Вся его аристократическая спесь, всё его ледяное высокомерие испарилось за секунду. Перед Гарри и остальными теперь сидел не ужасающий Всадник Пустоты, а провинившийся подросток, которого мама отчитывает перед гостями. Он опустил глаза в стол, его плечи поникли. — Прости, Наставница, — буркнул он тихо, уже без всякого пафоса. — Я... я помогу ему. Он встал, подошел к Оссиану и, используя сложнейшую точечную некромантию, аккуратно прирастил отвалившуюся руку Лича обратно, закрепив сустав. — Прости, Оссиан, — буркнул он скелету. — Фенрис всё равно козёл, но я не должен был устраивать сцену. — Ох, ничего-ничего, мой мальчик! — Оссиан тут же расцвел, а его огоньки-глаза превратились в сердечки. — Главное, что вы помирились! Хочешь еще печеньку? Гарри перевел взгляд на своих спутниц. Гермиона строчила в блокноте с такой скоростью, что перо дымилось. Дафна Гринграсс смотрела на Хель с выражением глубочайшего, почти религиозного благоговения и расчетливого интереса. В их глазах читалась одна и та же мысль, которая, несомненно, станет основой их будущей стратегии выживания рядом с Блэком: «Ключ к контролю над Альтаиром найден. Имя ключа — Хель». Внешне в комнате воцарилась идиллия, достойная обложки журнала «Вестник Домоводства». Оссиан, светящийся от счастья (буквально — его ребра излучали мягкое голубое сияние), порхал вокруг стола, подкладывая гостям добавку и вытирая несуществующую пыль. Хель с величественным достоинством пила чай, иногда бросая на ученика предупреждающие взгляды, от которых у нормального человека остановилось бы сердце. Танталия и Серафина вели тихую, интеллигентную беседу о том, какой яд лучше подходит для смазывания шпилек — кураре или яд мантикоры. Но Гарри, которому «повезло» сидеть ровно напротив троицы — Альтаира, Фенриса и Азриэля, — видел то, чего не видел (или упорно не хотел видеть) добрый Лич. Над столешницей, в зоне видимости Хель, царила атмосфера раскаяния и братской любви. — Не передашь ли мне сахарницу, мой дорогой друг? — елейным голосом, достойным церковного хора, попросил Азриэль. Улыбка на его лице была такой светлой, что хотелось зажмуриться. — Но конечно, брат мой, — с теплотой отозвался Альтаир, передавая фарфоровую ёмкость с грацией принца. — Только лучшие сливки для тебя. Фенрис при этом благостно кивал, изображая смирение буддийского монаха. Однако под столом, скрытая длинной бархатной скатертью, шла Третья Мировая Война в миниатюре. Скатерть жила своей жизнью. Она дергалась, шла волнами и вибрировала. Оттуда доносились звуки, которые невозможно спутать ни с чем: глухой, влажный хруст (каблук о голень), треск ткани и сдавленное, яростное шипение, замаскированное под кашель. Гарри, опустив глаза, с ужасом наблюдал, как Альтаир, не меняя безмятежного выражения лица и даже не расплескав чай, с силой гидравлического пресса впечатал каблук своего ботинка в ногу Фенриса. В ту же секунду Азриэль, получивший пинок сразу с двух сторон, дернулся так, что его золотые кудри подпрыгнули, но вместо крика боли он издал странный звук: — Кхм-м-м... какой... кхм... ароматный чай. — Восхитительный, — согласился Фенрис, чьи глаза на секунду вылезли из орбит, когда Альтаир провернул каблук на его пальце. — Просто... зубодробительный. Это было настолько сюрреалистично — пить чай с ромашкой, наблюдая, как палачи мироздания калечат друг друга под столом, панически боясь расстроить скелета в розовом фартуке, — что мозг Гарри начал вывешивать белый флаг. Его психика, закаленная дементорами, василиском и Волан-де-Мортом, просто не имела протоколов для обработки этого. Он механически откусил кусок черничного пирога. Вкус был настолько невероятным, что на секунду захотелось простить этому миру всё. Даже существование Азриэля. Рядом раздалось тяжелое, низкое, как гул вулкана, хмыканье. Гарри медленно повернул голову. Сурт, занимавший собой полтора дивана, смотрел на него. В его огромной руке, похожей на кусок остывающей лавы, крошечное песочное печенье выглядело как молекула. Сурт отправил печенье в рот, деликатно прожевал и посмотрел на Гарри своими горящими глазами-углями. В этом взгляде читалась вековая мудрость и... сочувствие? — Не пытайся это анализировать, парень, — пророкотал он тихо, чтобы не услышала Хель. Голос Титана напоминал камнепад в глубокой пещере. — Мозг сгорит. Здесь логика не работает, здесь работает только выживание. Титан медленно кивнул своим массивным подбородком в дальний, затемненный угол комнаты. — Тебе туда. Занимай очередь, пока не набежали. Гарри проследил за его взглядом, прищурился... и моргнул. Раз. Другой. В углу, вдали от основного безумия, находился ничем не примечательный участок несущей стены. Единственным украшением там была аккуратная, начищенная до блеска бронзовая табличка с лаконичной гравировкой: «ЗОНА СНЯТИЯ СТРЕССА. БИТЬСЯ СЮДА». Сама стена в этом месте имела глубокую, идеально отполированную лбами вмятину, по форме напоминающую кратер. Судя по легкому магическому свечению, бетон был зачарован на самовосстановление и повышенную прочность — иначе здание давно бы рухнуло. И прямо сейчас там происходило действо, полное трагического величия. Ворлак, Командир отряда «Аномалии», могучий Драконид, существо, чья воля могла гнуть сталь, стоял лицом к стене. Руки по швам. Спина прямая. Он сделал вдох. Б-БАМ! Он с размаху ударил лбом в стену. Звук был таким, словно кузнечный молот опустился на наковальню. Комната едва заметно вздрогнула. Люстра звякнула. Ворлак выдохнул. Подождал секунду. Вдох. Б-БАМ! Методично. Ритмично. Без лишних эмоций. Как метроном судьбы. Командир просто стоял и бился головой о бетон, сбрасывая накопившееся напряжение от руководства отрядом, где каждый второй — ходячая катастрофа, а каждый первый — божественный идиот. А сразу за ним, соблюдая социальную дистанцию, с видом истинного британского джентльмена, ожидающего утренний омнибус, стоял Лориан. Стратег отряда держал в одной руке томик «Философии стоицизма», а другой периодически поглядывал на изящные карманные часы на цепочке. Он не выглядел удивленным. Он не выглядел расстроенным. Он выглядел как человек, который смирился со своей участью и просто ждет своей порции анестезии. Гарри перевел взгляд обратно на стол. Азриэль, улыбаясь как ангел, пытался незаметно воткнуть десертную вилку в колено Фенриса. Альтаир, поддерживая светскую беседу с Хель, давил каблуком на ногу Азриэля. Оссиан счастливо щебетал о том, что в следующий раз испечет торт с единорогами. Ханна Аббот с остекленевшим взглядом ела восьмое печенье подряд, явно находясь в состоянии пищевой комы. Гарри посмотрел на недоеденный кусок пирога в своей руке. Потом на Ворлака, который на счет «семь» вошел в хороший ритм. Потом снова на пирог. Он решительно доел пирог — всё-таки Оссиан старался, да и умирать или сходить с ума на голодный желудок было бы глупо. Тщательно вытер руки салфеткой. Поправил очки. Затем он встал и, стараясь не привлекать внимания, прошел через зал. Он подошел к Лориану и молча встал за его спиной, занимая очередь. Эльф на секунду оторвался от книги. Он медленно повернул голову, посмотрел на Гарри своими древними, всё повидавшими фиолетовыми глазами. В них не было вопроса «Зачем?». В них было только глубокое уважение. Лориан едва заметно кивнул и щелкнул крышкой часов. — Правильное решение, мистер Поттер, — тихо произнес он, перелистнув страницу. — Вливайтесь. У Ворлака сегодня тяжелый день, он делает три подхода по двенадцать ударов. Нам ждать еще минуты полторы. Рекомендую начинать с мягких ударов, пока не набьете мозоль. Гарри кивнул и уставился в спину Стратега, чувствуя странное, всеобъемлющее облегчение. Наконец-то. Наконец-то в этом безумном мире нашлось хоть что-то, имеющее железную, неоспоримую логику.