V

      Острая боль электрошоком пробивает виски. Ксавье растерянно открывает глаза — место его дислокации явно изменилось — вместо бетонных стен камеры он видит окна машины и затылок шерифа. Вот дерьмо.       — Единственная причина, по которой ты еще жив — это приказ сверху отправить тебя в Уиллоу-хилл, — цедит Галпин-старший. — Надеюсь, там тебе основательно поджарят мозги.       Ксавье искренне сожалеет, что под рукой нет парочки холстов с монстрами. Донован Галпин — примерно предпоследний человек, который имеет моральное право осуждать действия Торпа. У художника не было выбора, кроме как защищать себя. Возможность оправдаться и объяснить что-то до заключения в цепи ему тоже не предоставили.       Внезапно рация в полицейском автомобиле оживает — Ксавье интуитивно вслушивается в хриплое и прерывистое сообщение. Что-то происходит в Неверморе, и Торпу даже не нужно использовать способности провидца, чтобы понять, кто находится в самом их эпицентре.       Шериф чертыхается и резко выкручивает руль, от чего художник почти заваливается на бок. Спустя бесконечное множество секунд, минут — Ксавье искренне не считал — время словно зациклилось бесконечным кругом Ада — машина останавливается. Галпин-старший выходит, не забыв закрыть автомобиль с сидящим внутри Торпом. Просто потрясающе.       Следующие события отпечатываются смазанными кадрами — будто кто-то испортил фотопленку. Появление Вещи, марш-бросок до стрельбища, а потом… Она, глупая самонадеянная девчонка, кажущаяся крошечным пятном на фоне восставшего пилигрима. Тело — один сплошной рефлекс — защитить, спасти любой ценой. Пальцы натягивают тетиву — лишь бы ожившая тварь не дернулась. Да, возможно, на тренировках Ксавье откровенно облажался перед Аддамс, но сейчас художник уверен в своих расчетах.       Стрела летит точно в пилигрима, и все кажется даже слишком просто. Кажется. Точно кажется. Потому что чертов Крэкстоун разворачивает орудие в воздухе и направляет прямо на Торпа. Ксавье на жгучих инстинктах зажмуривается, ожидая резкой вспышки боли, но ничего не происходит — художника лишь слегка обдает слабым ветром. Торп едва успевает подхватить Аддамс —девчонка валится подбитой птицей вниз, и оказывается, что видеть, как причиняют боль, еще хуже, чем самому ее испытывать.       Стрела торчит из плеча брюнетки, словно насмешка над художником. Уэнсдей силится, пытается сохранять лицо.       — Выводи всех отсюда, — бормочет вмиг побелевшими губами. Как будто он действительно может уйти — особенно сейчас.       Язык вяжут слова сожаления, но вместо участия и заботы Торп усмехается:       — Иди к черту, Аддамс. Ты не можешь забрать всю славу в одиночку.       Уэнсдей поднимается, выдергивает стрелу из плеча, чуть сжав губы. В черных глазах искрится бесконечная тьма — и, кажется, Ксавье никогда не видел ничего более завораживающего.       — Сейчас бы пригодились твои монстры, — произносит девчонка, на что Торп кивает. Монстров в запасе нет, но можно попробовать кое-что другое.       Художник на пробу взмахивает одервеневшими руками. В голове пульсирует одно: «Только бы получилось». Мышцы рук сводит судорогой то ли от истощения, то ли от напряжения. Лишь бы вышло. Лишь бы…       Тишину разрезает шорох. Аддамс инстинктивно поворачивает голову в сторону источника шума, встречаясь взглядом с огромным вороном.       Ксавье всегда чувствовал, что ворон — его тотемная птица. С появлением Уэнсдей это ощущение только усилилось — девчонка вся — сплошное непокорство — слишком гордая, чтобы быть с кем-то. Слишком мрачная, чтобы художник даже не предпринял попытки…       Торп морщится от боли — кажется, что руки физически чувствуют тяжесть фантомных птиц. Но весь комфорт, все удобство — на задний план, пока Аддамс нуждается в нем.        Брюнетка шагает в сторону пилигрима — такая хрупкая на фоне Крэкстоуна. Ксавье едва сдерживается, чтобы не схватить Аддамс и не попытаться утащить из пятиугольного дворика — потому что бесполезно — и сосредотачивается на птицах. Шаг, шаг, еще один — и художник чувствует лопатками тепло холодного тела Уэнсдей. И сейчас это единственное, что кажется правильным. Словно все наконец-то на своих местах.       Огромные вороны стаей кружат над пилигримом. Особенно наглые птицы хватают плащ восставшего мертвеца, царапают когтями скрюченные пальцы и лицо. Крэкстоун отмахивается - и это секундной заминки хватает, чтобы Уэнсдей схватила обломок меча и вогнала в тело пилигрима. Крэкстоун издает что-то нечленораздельное, прежде чем рассыпаться прахом перед изгоями.       На несколько мгновений повисает тяжелая тишина. Ксавье тревожно оглядывает Аддамс, отмечая запекшуюся дорожку крови от виска до подбородка. Ниже старается не смотреть — кажется, что если не думать о стреле, которая пару минут назад торчала из девичьего тела, то ее и не было. Такой себе глюк в матрице. Спрашивать о самочувствии нет смысла — Уэнсдей ни за что не признается в собственной слабости. Художник порывается к девчонке, чтобы подхватить на руки и вытащить из этого Адова пекла, но у судьбы, разрезающей эту минуту молчания щелчком пистолетного курка, другие планы.        — Может быть, я не избавлюсь ото всех изгоев. Но я уничтожу тебя, Уэнсдей Аддамс, — цедит безумная преподавательница ботаники, целясь в девчонку. Брюнетка пытается хорохориться, но Ксавье видит, что силы уже не на стороне девчонки. Торнхилл — или Гейтс — сейчас не имеет значение — спускает курок, и пуля встречается с телом самого большого ворона.       Огромный ворон рассыпается облаком перьев, вместо крови — капли черной краски. Нарисованные птицы резко поворачивают головы в сторону своего вожака — и все как один взмываются над съехавшей с катушек женщиной. Несколько секунд — и на том месте, где стояла Мэрилин-Лорел, остается только пара ярко-красных ботинок.       Все кончено. Все. Наконец-то. Кончено. И Ксавье медленно оседает на колени.