IV

      Тик-так, тик-так. По грязному бетону расплывается бордовое пятно. На лице охранника отпечатался страх – глаза широко раскрыты, рот изломан в немом крике. Тик-так, тик-так. Ксавье бы солгал, если бы сказал, что искренне сожалеет. И что такое больше не повторится тоже было бы брехней собачьей.       Бушевавшее внутри пламя утихло – словно случайной жертвы хватило, чтобы заглушить утробно-голодную нужду. Монстр рассыпался кровавым месивом, стоило ему впечатать когти в мягкий живот полицейского. Будто ничего и не было – только тело на полу говорит, что это не игры разума. И Ксавье даже устраивает такой расклад.       – Ксавье, у нас мало времени, – в узкий коридор рядом с камерой влетает Уэнсдей. Носок тяжелого ботинка соприкасается с бордовой лужицей, издавая противное чавканье. Девчонка останавливается, с любопытством рассматривая картину под ногами.       – Ты пришла поиздеваться или потешить свои детективные способности? Улик сейчас предостаточно, но если хочется, можешь подбросить нож или чужую конечность, – в горле порядком пересохло, из-за чего голос звучит отвратительно слабо. Темнота внутри поднимает голову – а что, если избавиться от девчонки? Может, так станет легче?       – Ты не хайд, – спокойно произносит Аддамс, переводя взгляд на лицо Ксавье, и это утверждение щекочет глотку злобным смехом. Художник столько раз пытался доказать свою невиновность, а Уэнсдей поняла это только тогда, когда увидела тело человека, убитого Торпом? Звучит иронично.       – Как же ты пришла к этому заключению?       – Мне было видение во время поцелуя с Тайлером.       Судорожный вдох царапает острыми иглами носоглотку. Вот так просто – пока он умирал, пока сходил с ума от видений ее смерти, она… Что?       – Уходи. Сейчас же, – голос срывается на фальцет. Темнота бурлит и клокочет – и единственная причина, по которой Ксавье все еще не сомкнул пальцы на девичей шее – дурацкие наручники. – Очень рад, что ты развлекалась, пока я сидел в камере по твоей милости, – саркастичная ухмылка на доли секунд ломает изгиб губ. Хочется высказать Уэнсдей всё, что накопилось – о её токсичности, о том, что лучше бы ее никогда не было – ни в академии, ни в жизни Ксавье. Лучше бы Торп рассыпался пеплом в гробу крёстной в свои десять лет, чем вот так – раз за разом тлеть калекой-фениксом. Да, конечно, у художника нет морального права чего-то требовать от Аддамс, но… Целоваться с Тайлером, пока он здесь сходил с ума? Вот так просто?       Уэнсдей что-то бубнит о том, что все неважно, что на кону судьба школы, изгоев, что не время и не место выяснять отношения. Это дурацкое слово выглядит насмешкой – особенно сейчас, после того, что сказала девчонка. Темнота внутри множится, мерзко хлюпает – словно подтаявшее желе. Она тягучая и тошнотворно приторная, такая – словно еще чуть-чуть – и вырвет от этого ощущения переполненности. Ксавье чувствует, как новые ощущения растекается нефтяным пятном по всему телу – и художник в этом всём – кит, попавший в западню – не выбраться – как ни старайся.       – Уходи… – остаётся надеяться, что Уэнсдей спишет жалкое состояние Торпа на голод или издевательства за решёткой. Ксавье всё ещё ощущает наспех нарисованного монстра – и сейчас это кажется чертовски просто – пара движений пальцев – и уже будет всё равно. Художник поднимает глаза – лишь бы выдержать холодный безразличный космос взгляда Аддамс – и почти отшатывается от того, что девчонка стоит непозволительно близко.       Уэнсдей точно сумасшедшая – иначе как объяснить то, что она всё ещё здесь? Или самонадеянная девчонка действительно не понимает, что Ксавье не сдержат ни решетка между ними, ни наручники и цепи? Бесконечно чёрные глаза искрятся интересом – как тогда в мастерской.       – Хочешь, чтобы я показал тебе? – волосы слипшимися прядями спадают на лицо художника. Аддамс рефлекторно сглатывает – то ли в предвкушении, то ли от страха. Ксавье устроит любой вариант. – Ты слишком много о себе думаешь, Уэнсдей. Тебе не под силу справиться с этим, – пальцы сводит судорогой – и мимолетная боль почти приятна. Монстр снаружи лениво поднимает голову, в то время как монстр внутри художника дрожит в нетерпении. – Ты не успеешь убежать. Ты ничего не успеешь сделать, поверь мне.       – Когда ты молчишь, ты более выносимый, – невпопад отвечает Аддамс, и Ксавье буквально хочется расхохотаться. Их взаимодействие – словно американские горки – и кждый раз у Ксавье состояние панической атаки – хочется заземлиться, переключиться, закрыться – лишь бы больше никогда… Но каждый раз контакт с Аддамс как новый вид аддикции – ни сбежать, ни вылечиться. И это ощущается унизительно и мерзко, как валяться пьяным на улице, но справиться с зависимостью, бквально тянущей на дно, не получается. Хэй, если есть клуб анонимных алкоголиков, то почему бы не придумать клуб анонимных придурков-влюбленных?       Художнику кажется, что всё, что происходит сейчас, уже было. Они уже стояли вот так, метая друг в друга острые дротики сарказма и неловко переглядываясь. Будто это личный круг ада Ксавье – из раза в раз сносить унижения от монохромной девчонки. Хочется спросить Аддамс – чем он хуже Тайлера? Но что-то внутри шкрябает и противится этому знанию.       Оживить монстра в полную силу не выходит – то ли Ксавье изрядно ослаб, то ли недостаточно ненаправленной злости – кровавое месиво лениво перекатывается ближе к Уэнсдей, словно ожидая инструкций. Аддамс тянет руку к субстанции, пачкая пальцы в чужой крови – и это выглядит куда потряснее, чем бутафория на Вороньем балу. Торпу хочется, чтобы девчонка почувствовала, каково было ему, чтобы ей тоже было больно, но разве Ксавье может причинить Уэнсдей вред?       Между тем, в участке срабатывает тревога. Торп слышит приближающийся топот.       – Уходи. Сейчас, – командует девчонке, на что та, естественно, не реагирует. Дурацкая самоуверенность точно погубит Уэнсдей Аддамс, но пока Ксавье где-то рядом, он постарается этого не допустить.       Даже если Уэнсдей посадила его за решетку.       Даже если она целовалась с другим.       Пожалуй, изгойская природа причудлива – Ксавье определенно стоило родиться хайдом, поскольку хозяйку своей души он уже выбрал. Беспощадно и бесповоротно.       Аддамс безотрывно смотрит, как Ксавье управляет монстром, и единственное, о чём она жалеет – что Вещь не успел избавить художника от дурацких цепей и наручников. Торп рвано дёргает пальцами, словно выводит особенно сложную мелодию на виолончели. Взмах. Взмах. Взмах. Вопли смешиваются с выстрелами в воздух – придурки-полицейские не понимают, куда нужно целиться. Вот они – стражи порядка. Нелепые увальни, налегающие на пончики и сахарную дрянь, которую стыдно даже называть кофе. Кровавый монстр разрастается, вгрызается в сонные артерии, вокруг всё грязное и липкое – и посреди этого хаоса Уэнсдей и Ксавье по две стороны свободы. Только художник свободнее в своём желании подчиняться.       Всё заканчивается слишком резко. Ксавье безвольным мешком с костями падает на грязный холодный пол. Монстр лопается кровавым месивом, забрызгивая всё вокруг себя. А Уэнсдей оседает от удара по затылку – и кажется, что у неё начались галлюцинации, иначе как объяснить, что за секунду до темноты она видит ухмыляющееся лицо Тайлера?