Глава 4. Четыре хоббита и старый вяз.

Тот день начался как любой другой, утопающий в золочёной осенней лени… Айнэ бродила в западной части леса, где дубы-великаны, чьи стволы напоминали колонны забытых капищ, шептались о делах давно минувших эпох. Она прижалась ладонью к шершавой коре одного из исполинов, закрыла глаза и слушала их неторопливые, обрывочные беседы, впитывая мудрость, что просачивалась сквозь века вместе с жидким солнечным светом, пробивающимся сквозь непроглядную парчу ветвистых крон. Воздух был густо напоён запахом влажной земли, грибной сыростью и сладковатым — перезрелых ягод, а к знакомому аромату листвы, прошлогодней и прелой, примешивался свежий, горьковатый опадающих золотисто-багряных листьев. И вдруг, едва уловимо, словно далёкий диссонанс в привычной гармонии, шёпот деревьев изменился. В его бархатный, размеренный шелест вплелись нотки настороженности, лёгкого недоумения, а затем — отчётливого, нарастающего предупреждения. Не явная опасность, нет. Скорее… тревожное присутствие. Чужое, нездешнее, режущее слух. Шёпот стал гуще, настойчивее, передаваясь от дерева к дереву, от листа к листу, словно тревожная весть, пока не сложился в ясную, почти видимую картину в её сознании: четверо маленьких, коренастых существ, с курчавыми волосами и мохнатыми ногами, ведущих под уздцы нескольких усталых, навьюченных тюками пони. Они шли с юга, и тревожный, давящий гул исходил от одного из них. Он нёс с собой что-то… тёмное. Древнее, холодное, как вечная темнота в глубине гор. Что-то, что заставляло корни деревьев сжиматься в немом беспокойстве, а тени — сгущаться, тянуться к нему чёрными, жадными щупальцами. Сердце Айнэ, всего мгновение назад спокойное, тревожно и гулко забилось. Чужаки. В самом сердце неприкосновенных владений Тома. Она двинулась навстречу, бесшумно скользя между исполинскими стволами, становясь частью лесной пелены, словно тонкий и резной лист, неприметный в пёстром, многослойном ковре из тысяч его собратьев. Вскоре она их увидела, затаившись за толстым стволом старого тиса. Маленькие, ростом с ребёнка, но с удивительно взрослыми, исчерченными усталостью и заботами лицами. Их дорожные плащи были в пыли. «Хоббиты», — пронеслось в голове Айнэ, вспомнившей убаюкивающие рассказы Тома о весёлом и мирном народце, нежно привязанному к своим уютным, похожим на норки домам и тщательно возделываемым садам и огородам… Но что они забыли здесь, в этих диких, не предназначенных для них местах? Четверо. Их вид говорил о долгой и тяжёлой дороге. Тот, что шёл впереди, с ясными, но полными неизбывного, тяжкого груза глазами, держал руку на груди, сжимая что-то под одеждой с таким видом, будто пытался удержать на месте собственную душу. Оттуда и исходил тот самый леденящий, давящий гул, который так тревожил лес, от тёмной и злобной вибрации которого, даже на расстоянии, волосы на затылке у Айнэ поднимались дыбом, а по коже бежали мурашки. «Хранитель,» — прошептал ей старый дуб, касаясь её сознания шершавой мыслью. «Несёт бремя. Тяжкое, как камень с горы.» Айнэ не знала, что это за бремя, но её собственная душа, знавшая боль и тьму не понаслышке, сжалась в ответ. Она следила за ними издали, не приближаясь, наблюдая, как могучий, своенравный лес начинает реагировать на непрошеных гостей. Тропинки, обычно ясные для тех, кто умел их читать, начинали извиваться и путаться сами по себе, словно живые змеи. Ветви вековых елей смыкались за их спинами, скрывая путь назад, нависая тёмным, угрожающим сводом. Лес, обычно благодушный и радушный под присмотром Тома, становился недружелюбным, подозрительным, заводил их в свои самые глухие, забытые, проклятые уголки — к древним, поросшим колючим бурьяном курганам, над которыми витал воздух дремлющей стылой печали и неупокоенности, и которых сама Айнэ всегда инстинктивно сторонилась, ощущая исходящий от них холод. И тогда они вышли на небольшую, замшелую поляну, где стоял Он. Старый вяз. Не просто древний, а дряхлый, прогнивший изнутри, пропитанный многовековой спящей злобой и обидой на весь белый свет. Его кора была седой, потрескавшейся, как лицо древней старухи, а могучие, корявые, голые ветви скрипели на ветру, словно кости великана. Он дремал, убаюканный собственным вечным, ворчливым бормотанием, но появление чужаков, а особенно — того темного, леденящего присутствия, что нёс один из хоббитов, разбудило в его гнилых корнях не просто злобу, а древний, всепоглощающий, слепой голод… Айнэ, затаившись в папоротниках, с нарастающим ужасом наблюдала, как земля у подножия вяза ожила. Длинные, чёрные, похожие на разбухших от разложения гадов, корни выскользнули из сырой почвы, с тихим шелестом обвивая ноги ничего не подозревающих хоббитов. Крики ужаса, отчаянные, переходящие в вопли — и двое из них, самые юные и беззаботные на вид, были уже почти поглощены живой, древесной пастью, которую разверз могучий, трухлявый ствол. Их товарищи, тот, что нёс Тьму, и его верный, пухлощёкий спутник, с рыданием отчаянно рубили корни, но те, истекая липким чёрным соком, лишь сжимались туже. Сердце Айнэ сжалось. Она видела животный, чистый ужас в их широко распахнутых глазах — не тот злобный, ненавидящий страх, что гнал её на костры, а беспомощный ужас невинных существ перед слепым, непостижимым злом. И это зло творилось в её лесу. У неё на глазах! Она не раздумывала больше. Выскочив из укрытия, она ринулась к вязу, её медные волосы вспыхнули пламенем в полумраке. Не с ножом, не с огнём — её оружием был голос и воля. — «Стой!» — крикнула она, и в её голосе, обычно мелодичном, зазвучала не просто ярость, а вся мощь её связи с лесом, вся сила, дарованная ей Томом и Златеникой, вся ярость матери, защищающей своих детёнышей. — «Отпусти их! Они под моей защитой! Она встала между хоббитами и деревом, раскинув руки. Её плащ из теней и лунного света развевался за её спиной, делая её похожей на внезапно возникшего грозного духа леса. Она прижала ладони к шершавой, мшистой коре вяза, ощущая под пальцами его злую, древнюю вибрацию, и заговорила с ним. Не на всеобщем языке, а на древнем, глубинном наречии корней, снов и камней, глубинном шёпоте земли, которому научил её Том. — «Они не твоя добыча, Старец,» — шептала она, вкладывая в слова всю свою волю, весь свой авторитет дочери Хозяина этих земель. — «Их путь важен. Их бремя тяжко и не для тебя. Твоя жадность затемняет твой разум. Усни. Усни и забудь. Пусть твои сны будут о солнце, что ласкало тебя тысячу лет назад, а не о тьме, что гложет тебя сейчас.» Дерево затрепетало. Весь его огромный ствол содрогнулся. Скрип его ветвей стал протестующим, яростным ворчанием, но затем, под напором её воли, постепенно стих, превратившись в жалобный, затихающий стон. Злая, слепая воля, что двигала им, отступила перед более чистой, но не менее могущественной силой. Корни, шипя и медленно извиваясь, поползли обратно в землю, оставляя за собой чёрные, влажные борозды, освобождая захваченных хоббитов. Двое из них, Мэрри и Пиппин, их имена она узнает позже, вывалились на мягкий мох, откашливаясь, дрожа всем телом, их одежды были испачканы липким древесным соком и грязью. Айнэ обернулась к ним. Её лицо, обычно спокойное и умиротворённое, было серьёзно и бледно, а зелёные глаза, словно два куска весеннего льда, светились в лесном полумраке суровым огнём. — Вам нельзя здесь оставаться, — сказала она твёрдо, её голос всё ещё вибрировал низким отзвуком только что совершённого колдовства, отчего воздух пах озоном и потрескивал от напряжения. — Лес разгневан. Не на вас, — она взглянула на самого высокого и печального среди хоббитов, и её взгляд смягчился на мгновение, — а на то, что вы несёте. Он чувствует угрозу. Древнюю и страшную. Сэм, простодушный и верный, уже был рядом со своим хозяином, обнимая его за плечи, его честное лицо было искажено страхом и облегчением. Все четверо смотрели на неё с изумлением и благодарностью, смешанной с опаской. Кто эта высокая, огненноволосая молодая женщина, появившаяся из ниоткуда, словно воплощение самой природы, и усмиришая древнее зло силой одного лишь слова? — Мы… мы заблудились, — прошептал Фродо, и его рука снова непроизвольно, с привычным, болезненным жестом сжала кольцо, спрятанное под одеждой. — Я знаю, — сказала Айнэ, и её голос стал мягче, теплее, приобретая оттенки сострадания. — Но вы пришли сюда не случайно. Лес вёл вас. Вёл через ужас и тьму. И он привёл вас ко мне. Идёмте. Вам нужен безопасный приют, еда и отдых. — Она посмотрела в сторону дома сквозь чащу, увидев, словно наяву, тёплый свет в окнах. — Я отведу вас к тому, кто сможет помочь. К моему отцу. И, не ожидая возражений, она решительно повела их по тропе, которая тот час же стала ясной и прямой, словно сам лес, устыдившись своей вспышки гнева, расчищал им путь, ветви почтительно расступались перед ней. Она шла впереди, её высокая, стройная фигура была уверенным, несгибаемым ориентиром в обманчивом зелёном сумраке, а четверо ошеломлённых, измождённых хоббитов и унылые, послушные пони покорно следовали за ней, в глубине души смутно понимая, что эта странная встреча была не случайностью, а частью некоего великого, пугающего, но неотвратимого замысла.